«нужда»

      Омегам в этом мире не рады — это правило Юра усвоил ещё подростком, когда альфы, чувствуя своё превосходство, издевались над хилым парнем, который не мог дать отпор. Его мать, тоже являясь омегой, однажды сказала, что это нужно просто принять, как должное, потому что альфы всегда были сильнее их и с этим уже ничего не поделаешь; но Юра, вопреки словам родителей, научился защищать себя и с юности начал принимать блокаторы запаха, а после первой течки — делать каждый месяц гормональные инъекции, чтобы подавлять симптомы, тягу к устройству гнезда и желание быть подчинённым, быть связанным.       Неудивительно, что когда он познакомился с Никитой, тот думал, что Юра — бета. Разумеется, по ходу их дружбы пришлось выложить все карты на стол, но Никита не изменил к юноше своего отношения; наоборот, он гордился им и его выдержке, не стесняясь говорить об этом при каждом удобном случае.       Никита — альфа, но, как всегда думалось Юре, единственный здравомыслящий альфа, который никогда не пытался показать свой природный статус и защищал честь других омег, не позволяя относиться к ним, как ко второму сорту. Вообще, он в целом очень интересный и разносторонний человек, поэтому не удивительно, что их с Юрой дружба прошла через многое, чтобы сейчас оказаться на этапе, где они видятся каждую неделю — с поводом и без — и имеют общее детище в лице канала на Ютубе.       С Никитой всегда хорошо, весело и безопасносно. Юра невольно улыбнулся, наблюдая, как друг настраивает камеру. Они нашли друг друга так спонтанно и так точно — подарок коварной судьбы, не иначе.       — Чего лыбу давишь? — Никита садиться рядом на стул, тоже с улыбкой смотря на мужчину напротив.       — Думаю, какую хуйню ты сегодня будешь мне показывать, — отшутившись, Юра делает глоток чая и морщится, чувствуя на языке противную горечь. — Это с чем?       — Как всегда, с ягодами, — выгнув бровь, приятель пробует чай из своей кружки, но ничего странного не чувствует.       Внезапная догадка заставила Никиту смущённо пойти на кухню, чтобы принести Юре стакан воды.       Напряжение спало, когда началась запись и первые шутки легко соскальзывали с языков. В этот раз они читали вопросы на женских форумах, которые каждый раз вызывали весь спектр эмоций: от недоумения до неконтролируемого хохота. Было что-то особенное в том, чтобы хлопать друг друга по коленям во время приступа смеха, вытирая слезинки в уголках глаз.       Юра знает, что может быть самим собой, потому что то, что они создают вместе, — место силы и защищённости, где можно расслабиться, иногда поговорить на серьезные темы без посторонних глаз, иногда просто уютно молчать под монотонное тиканье часов. Однажды они даже обсуждали первую течку омеги, которая обезвожила тогда ещё юношу и сводила с ума, принося мучительную боль внизу живота и изнуряющие приливы жара. Было не страшно открываться Никите; куда страшнее было думать о том, что это когда-то настигнет вновь. Препарат, меняющий гормональный фон, с годами перестаёт приносить должного эффекта; Юра каждый день боится, что вот-вот и не справится со своими природными особенностями, будет нуждаться и истекать, желая, чтобы его трахали до изнеможения, а потом оставили узел внутри.       Его опасения не были напрасны. Читая очередную несуразицу, мужчина впадает в ступор на полуслове, чувствуя внутри резко разрастающийся дискомфорт: забытый, тяжёлый, оседающий под кожей раскаленным железом.       — Юр? — голос Никиты кажется далёким туманом, окружающим со всех сторон.       Только сейчас Юра чувствует, как в комнате пахнет имбирём и печеньем. Он принюхивается. От источника запаха чувствуется необходимая сила, присущая альфам, и нужда разгорается под рёбрами омеги лесным пожаром, не оставляя ничего на своем пути, кроме желания принадлежать и подчиняться.       — Блять…       На задворках сознания Юра пытается сопротивляться инстинктам, цепляясь пальцами за стул, стисктвая зубы чуть ли не до хруста, когда смазка начинает обильно сочиться, пропитывая нижнее бельё. По его лбу течёт градом холодный пот и Никита не знает, что ему предпринять, чтобы другу стало лучше; хотя уже запоздало понимает, что во время течки омегам никак не помочь, если только не дать им то, в чем они так нуждаются. Но он не может. Как бы Никита не наслаждался запахом карамели, исходящем от Юры, он не тупое животное. Он всё ещё его близкий человек, который обязан чем-то помочь.       Когда Юру начало трясти, Никита решил действовать интуитивно: снять худи с мужчины, чтобы тот не так сильно потел, и постараться остудить его, неся для этого холодную воду и тряпку.       — Пойдем со мной, давай, — как бы сильно Никита не хотел воздействовать на своего друга, как альфа на омегу, но другого выхода, учитывая состояние Юры, просто не было. — Ложись. Да, вот так.       Уложив Юру на диван, Никита снял с него очки и принялся вытирать вспотевший лоб. Под пальцами альфы мозг Юры окончательно превратился в кашу; он застонал от контакта к коже, скрещивая ноги, чтобы унять пульсацию в промежности, которая начала хлюпать от выделяемой влаги, стекая по ягодицам.       — Прости, — тяжело вздохнув, Никита продолжил обтирания холодной водой.       Это стало его гибелью и самым желанным сном одновременно.       Спустившись тряпкой к шеи, сонная артерия Юры будто дёрнулась и забилась быстрее, словно приглашая, чтобы в неё впились зубами, зализали до фиолетовых отметен, которые будут болеть, напоминая о моменте близости. Близости, которую Никита не может себе позволить, потому что не хочет разрушать всё то, что они выстраивали годами; то, чем он так дорожит.       Юра в панике хватается за чужие руки, когда чувствует, как тепло Никиты отстраняется от него. Всё его нутро кричит от напряжения, чуть ли не кричит и он сам, с силой подтягивая друга к себе, что их носы соприкасаются и омега вдыхает смесь запахов, приносящих комфорт.       — Подожди, стой… — сопротивления Никиты слабеют с каждой секундной, когда он смотрит в глаза, полные чистой похоти, и словно прирастает к дивану, удерживаемый, помимо накаченных рук, чем-то иным, что так сложно объяснить, но так тяжело чувствуется. Его сердце подпрыгивает. Кадык нервозно двигается.       — Останься со мной, — язык Юры заплетается, но это он говорит чётко, выдыхая в рот Никиты, обжигая губы горячим дыханием.       У Никиты спадают ограничители, словно шлагбаум открывается, выпуская наружу то, что таилось годами. Распирающее чувство в солнечном сплетении грозит разорвать его без остатка, когда их губы находят друг друга и языки наконец-то сплетаются, вылизывая рты в быстром темпе, будто сейчас наступит конец света. Руки Юры зарываются в тёмные волосы, притягивая ещё ближе, делая поцелуй ещё более развратным, словно предупреждая: пути для отступления больше нет.       Никита и не хочет отступать. Его руки блуждают по широким плечам и твёрдым соскам, а ноги седлают Юру, сталкивая их эрекции через слои одежды. Омега натурально скулит, выгибая спину, делая из своего тела немое представление перед альфой, который рычит, не в силах больше сдерживаться.       Какая-то невидимая стена падает между ними с грохотом, обнажая не только тайные желания, но и тела.       Сняв с себя футболку, Никита тянется губами к бледной шее. Пульс кажется живительной влагой, которую он осушает досуха, оставляя яркий засос. Юра с силой тянет за чужие волосы и Никита вынужден зафиксировать его руки на подлокотнике дивана, нависая и ерзая на члене омеги, демонстрируя свою власть, которую Юра безоговорочно принимает, опьянённый имбирным запахом.       Никита снисходительно кивает и спускается вниз, чтобы захватить сосок зубами, кусая, чтобы нарочно оставить саднящие следы. Мир вокруг Юры бьётся по пикселям, отбирая сознание, оставляя в черепной коробке только белый шум и желание, чтобы Никита раздел его догола, проник во влажный анус и остался там как можно дольше.       Звук, громкий и звенящий, вырвался из горла, когда альфа, прикусывая второй сосок, проник свободной рукой под бельё, чтобы пальцем провести по промежности, а после, отстранившись от Юриной груди, вобрать его в рот, пробуя смазку на вкус.       У Юры начала кружиться голова.       Его ноги раздвинули коленом, после придвив им мошонку, которая набухла и стала сверхчувствительной. В глазах Никиты не осталось ничего, кроме темноты, в которой Юра растворился, позволяя управлять собой.       — Держи руки над головой.       Он не может ослушаться, поэтому послушно повинуется, чтобы его штаны спустили вниз вместе с бельём. Член дёргается под изучающим взглядом Никиты, который без предупреждения целует покрасневшую головку, а после проводит языком по всей длине, громко вдыхая, как пахнет Юра. Это сводит с ума — буквально. Мужчина стонет, выгибаясь навстречу почти невесомому прикосновению и хнычет, не получая желаемой близости.       — Подожди, сладкий, — обращение звенит в ушах. Никита разводит ноги Юры ещё больше, открывая взор на его мокрый анус, — дай мне как следует подготовить тебя.       И хоть Никита знает, что его вход достаточно эластичный, чтобы войти без дополнительной подготовки, но желание довести омегу до края, не давая спрыгнуть в пропасть, становится навязчивым, вязким, как сладкая карамель. Альфа устроился между истекающих ягодиц, двигая их на свои колени, чтобы улучшить к ним доступ перед тем, как войти сразу двумя пальцами, впиваясь ногтями в нежную кожу бёдер, провоцируя Юру на крик. Внутри него горячо и скользко; Никита постанывает от того, как его пальцы погружаются в мягкую плоть до конца костяшек, восхищаясь видом растянувшегося ануса.       — Какой же пиздец, — у Никиты перехватывает дыхание, когда омега сжимается стенками вокруг него, намекая на большее.       Выйдя из Юры, смазка капает на диван, и громкий всхлип мотивирует альфу попробовать толкнуться тремя пальцами, которые задница омеги принимает без препятствий, раскрываясь, как грех, который Никита вкушает, целуя кожу рядом с промежностью, где капли смазки кажутся нектаром.       Покрасневшая грудь Юры вздымается рваными движениями, словно он задыхается, когда подушечки пальцев надавливают на набухшую простату. Вдруг Никита резко отстраняется; мужчина под ним хочет расплакаться, но тёплая ладонь прижимается к щеке и, пробормотав тихим голосом — будто это и не голос Никиты вовсе — что-то похожее на извинения, большой член альфы погружается в жар тела партнёра до основания.       Никита тянется к губам Юры для грязного поцелуя, от которого по подбородкам течёт слюна, а глаза, в конце концов, проливают слезы удовольствия, когда первая фрикция пронзает током по всему телу. Медленные покачивания таза Никиты вынуждают их отстраниться от ртов друг друга; альфа прикусывает мочку уха и блаженство вместе с ощущением наполненности растекается от сердца к рукам, сжимающим подлокотник, и ногам, которые слабеют с каждым новым звуком кожи о кожу.       Светлые волосы прилипли ко лбу, делая лицо невинным, трогательным, что Никита трепетно убирает мокрые пряди и целует потный лоб. Пальцы над головой Юры переплелись в замок, и вколачивания в его тело становится сильнее, а узел на члене внутри ощутимо увеличивается.       Впервые за долгие годы Юре по-настоящему хорошо; он впервые чувствует себя дома.       Из приоткрытых ртов слышатся хрупкие стоны, как молитвы во имя воссоединения тел и душ, которые больше не мечатся, а сплетаются в животной потребности, которая сейчас кажется такой правильной, что под её натиском Юра громко кончает, разрывая относительную тишину комнаты. Его прямая кишка обхватывает пенис Никиты, удерживая на месте, и альфа дрожит всем телом, понимая, что они сцепились. Переживая оргазм, Юра ёрзает и удовлетворённо вздыхает, когда чувствует в себе узел, который распирает его всё ещё пульсирующие стенки.

***

      Туман в голове рассеивается только к вечеру, когда Юра, проснувшись, обнаруживает себя в объятиях Никиты. Голого и яркопахнущего Никиты, чёрт возьми. Его волосы раскинуты по диванной подушке, как нимб над головой, и омега даже засматривается на него, но вся тяжесть произошедшего падает на него с оглушительным звуком собственного всхлипа.       У Юры была течка; первая течка за последние пять лет, которая сделала из него человека, неспособного мыслить. Иначе как объяснить, что он согласился переспать с Никитой? Да, у омеги есть к нему чувства, умело спрятанные за панцирем шуток, но, он полагает, это не имеет ничего общего с природной потребностью к размножению. Не имеет же…       Никита пошевелился и открыл глаза, сразу отводя смущённо взгляд, чтобы не встречаться с наполненными слезами колодцами напротив.       — Мне пора, — Юра поднялся, надел очки и стал искать свою одежду, игнорируя холодную влажность между ягодицами.       — Подожди.       Но Юра не желал слушать. Он быстро оделся, захватил со стола телефон и, даже не глядя на альфу, вышел в коридор, чувствуя, как чёрная дыра в его животе стала невыносимой.       — Блять, да подожди ты!       Никита, накинув штаны, вышел за другом следом. Юра стоял уже в обуви, но сильные руки мужчины задержали его, припечатав к стене, не позволяя сделать и шаг.       — Пусти, — ком в горле надавил на голосовые связки.       — Выслушай меня сначала, — Никита же держался особняком, твёрдо смотря на лицо с дорожками слез напротив. — Поначалу я не хотел этого делать, но… Мои чувства взяли верх. Я люблю тебя слишком долго, чтобы сейчас просто отпустить, ясно? Не ври, что не чувствуешь того же.       Солнце, заходящее за горизонт, взорвалось прямо сейчас. Весь мир Юры стал открытой раной, которую Никита пытался зализать, и от этого осознания он просто упал лицом на голое плечо, вдыхая уже знакомые нотки имбиря и печенья.       — Я не жду от тебя слов. Просто доверься мне.       Возможно, Никита ещё не знал, но Юра готов доверить ему что угодно: и свои рыдания, и кровоточащее сердце.       И Никиту это вполне устраивало.