Тебе не идет

Мирная обстановка в агентстве навевала нечто благоприятное, местами суетливое и такое долгожданное. Неро будто и сам вовсе позабыл, какого это иметь сожителей в доме, где всегда начинался балаган при большом скоплении гостей — товарищей, доверенных лиц и… родных? Он спустился по лестнице, скрипя зашарпанными половицами, и уловил чужой негромкий разговор, прерываемый звуками кухонной возни. Представ в дверном проеме, парень уже мог разобрать предмет диалога близнецов. — … не слишком ли эгоистично с твоей стороны, хах? — ухмыльнувшись, Данте пригубил к содержимому своего стакана. Издалека ощущался запах спиртного, распыляющегося по всей скромной кухне, — Самовлюбленность, а тем более гордыня, ни в какую не может быть настоящей любовью к самому себе. — На языке морали ты более чем прав, но разве может высокомерие исходить не без чувства собственной важности, приправленной любовью к своей персоне? Она же тоже бывает различной и многогранной в своем проявлении и по своей сущности. Вергилий укромно уселся напротив брата, что, упершись кулаком в щеку, вальяжно распластался на стуле и свободной рукой покачивал спиртное. Старший наморщил лоб, сверля собеседника напротив, — этот галимый аромат не выводил на расслабление, наоборот, заставлял кривиться и водить носом в противоположную сторону от его источника. Казалось бы, что никакая подобная неудобность не смогла бы сломить Вергилия, однако, когда настало время перемен и вытекающих из него привычек для приспособления, приходилось становится более людимым и осязаемым для посредственной жизни. Это придавало своеобразную окраску для Вергилия. — Оу, оказывается, мой братишка втайне так собой довольствовался? Хотя бы теперь знаю, на что ты передергивал все это время. Брови стремительнее сомкнулись у переносицы — обыденное лицо старшего предстало в своем обличии. Губы недоброжелательно поджались, намекая на небольшое раздражение, от которого у Данте, напротив, улыбка становилась изощреннее и шире. — Неужели это долгожданное воссоединение Платона и Аристотеля? Уж лучше бы вы собачились, как непоседливые дети, — сыронизировал возникший посреди них мальчишка. Он окинул каждого взглядом, задорно хмыкнув, и подошел к холодильнику, чтобы тоже освежить горло. Как же на самом деле он соскучился по этому, порой, бесячему тембру с пренебрежительным тоном, плавно переходящим в рык или бархатные ноты. Неро не мог наликоваться оттого, что видел своих родственников в добром здравии с головами на плечах — все живы, а чего еще желать? Его преодолевали смутные ощущения по поводу его отца, постоянно метавшего в него невидимые иглы сквозь свой холодный взор. Но сейчас в свою сторону он не мог наблюдать абсолютно того же самого. Будто плотина льда треснула, освобождая окованный ранее бездонный океан, в котором таилась своя кипящая, насыщенная событиями жизнь. От осознания этого что-то непонятно свербило внутри, словно происходили неявные изменения как в нем самом, так и в его отце тоже. Неведомая нить связывала их, а кровное родство закрепляло, не отпуская. Предстояло тем не менее не мало общих усилий для поддержания этой самой связи, дабы она не оборвалась. Хотелось верить, что у них получится наверстать упущенное и стремиться к созидательности во взаимоотношениях. — Поосторожнее в присутствии двух взрослых дядек. Мы тут серьезные вопросы обсуждаем — маленьким не понять. Игриво прищурившись, Данте засмотрелся на широкоплечего Неро, возившегося у холодильника. Тот, переминаясь с ноги на ногу, не выскребал ничего стоящего, кроме минералки с давно выветренными газами. Досадно, зато пить можно. Неро облокотился о невысокий холодильник — не выше его груди точно, — и с жаждой присосался к горлышку пластиковой бутылки. — Ну уж извините, уважаемые. Ваши суждения на уровне пубертатных подростков, ударившихся в философию, и вправду маленьких не заинтересуют, не то что взрослых. — Эй, Верг, мой племянник ни во что меня не ставит, как мне быть? — жалостливо протянул младший. Для большей убедительности он грозно-обидчиво топнул ножкой под столом. Вергилий неоднозначно хмыкнул, пряча улыбку в сдержанном лице. — Неро завуалированно пытался донести, что ты идиот, Данте. И я с ним полностью согласен. Пару раз моргнув, Данте приоткрыл рот и после надул губки, как будто всерьез косил под оскорбленного ребенка. И притом его плечи не дрогнули, оставаясь непоколебимо расправленными, озорной огонек в глазах блистал. Где-то на подкорке сознания что-то щелкнуло, словно сработал переключатель, и перед Вергилием образовался маленький Данте, смотрящий в его душу таким же щенячьим взглядом, от которого у него исходило откуда-то из глубин забытое тепло вперемешку с раздражением. У Вергилия не было препираний для выхода этих чувств, поэтому находил в этом даже свою отдушину. — Но речь же о нас двоих. — Но тупость больше по твоей линии. — Протестую! И вновь в глазах двоится: один маленький мальчишка с растрепанными, непослушными волосами, лезущими на лоб, с неотступным противостоянием, а другой — рослый, повзрослевший, с отросшими патлами и плавленой суровостью, походящей на игривую манеру выражения. В обоих Вергилий видел лишь одного единственного человека — того, кто был его и силой, и слабостью. Того, кого бы он возвышал до небес и втаптывал в грязь, сравнивая с землей. Того, кого безмерно любил в затаенном уголке сердца, скрытом за печатями годов, и тихо ненавидел, презирая за существование. По крайней мере, раньше. Данте — его дар и наказание. Данте неспешно провел по нижней губе, слизывая застывшую горечь, и старший зачем-то — совсем неожиданно для себя, — исподволь проследил за этим, на первый взгляд, безобидным, лишенным пошлости, движении. Хотя, если учесть весь арсенал жестикуляции и языка тела младшего, можно и не догадаться, когда он придавал своим действиям особое значение, орошая это шармом, свойственным лишь ему одному. И Вергилий явно не остался не замеченным — уголки губ Данте на миг дернулись. — Драма в трех актах, очень душераздирающе, — поведя плечом, Неро придвинулся ближе к близнецам. Процеживались ноты сарказма. — Хотел сказать до того, как вы по-настоящему друг друга отмудохаете, что мне нужно уехать к Кирие на неделю-две. Может, подольше, но я еще заеду к вам, — мальчишка смущенно улыбнулся, глядя себе под нос, — Кажется, что-то не слишком серьезное, но очень важное произошло. Больше для себя произнеся, Неро безвольно поплыл в своих мыслях, созерцая образ своей любимой, трепетной Кирие. За время, проведенное с родней — конечно, по-своему захватывающе, — он донельзя соскучился по ней, по ее нежным девичьим ладоням и добрым, искренним глазам, сеющим зерна ласки и любви ко всему, на что она положит свой взор. Так сильно изнывало любящее сердце парня. Никакие замечания, выговоры и даже мелкие ссоры не оттенят ее светлую, не запятнанную порочностью, душу. Брови Данте шаловливо потянулись вверх, рука потянулась к початой бутылке виски, обездоленно стоявшей на столе, и налила себе еще порцию. Старший стрельнул холодностью, поймав на себе взгляд напротив. Сам пребывал в небольшом ступоре, задаваясь вопиющим вопросом. — Беги на всех парах на крыльях любви, пацан, — коснувшись наполненным стаканом кулака, висящего у Вергилия в воздухе, у подбородка, стукнул на манер чоканья. В нужный момент щелкнул языком и самодовольно отпил. Вергилий фыркнул. — Кто такая Кирие? Внезапный вопрос огорошил Неро, мечтательно заснувшим в стоячем положении. Почесал затылок и гордо выдавил: — Моя девушка. Мы живем с ней в Фортуне уже лет пять. Отповедь пришлась по душе Вергилию. Он на несколько секунд повис, вскинул подбородок и удовлетворительно кивнул. Личная жизнь его сына налаживалась весьма спокойно и без излишних назревающих проблем, что поистине не могло его не радовать. Нет ничего противоестественного и непозволительного в том, чтобы завести семью и обрести счастье, которого он был, по сути, лишен всю свою жизнь. Может, Вергилий бы поступил так же на его месте. Но получилось совсем иначе. Что было, то прошло — этого никак не исправить. Вергилий не стал загоняться из-за фрагментов прошлого и глумиться над собственной памятью. Он ни о чем не жалел, как бы сильно этого не хотелось, и молчаливо верил в наилучший исход для всех. Кровь Спарды — это прокаженное клеймо, которое невозможно вывести и изъять из самого себя. И, признаться честно, не следовало оставлять потомство для продолжения кроваво-воинственного рода, не сулящего ничего хорошего. Вергилий ни на йоту не испытывал сожаления по поводу рождения сына, скорее, огорчался, что кому-то довелось так же ощутить нестерпимую боль и пройти через адовое пекло страданий только из-за кровных уз. Выбор Неро он будет так или иначе уважать, но себя за свою минутную слабость и безответственность поступка простить не сможет. — Ты счастлив с ней? — не глядя ему в глаза, старший ровным тоном полюбопытствовал. — Да. Конечно, — отлично, это именно то, что он и хотел услышать. — Просто невообразимо как. Те пироги с вишней, которые пацан однажды привез, это было что-то с чем-то. Никогда прежде не пробовал такого шикарного вкуса. Она точно колдунья, ибо я тащился от них, как под спайсом. Блаженная улыбка распростерлась на лице Данте, напоминая кота, урчащего от ласки. Будь Вергилий немного тактильнее, он бы точно не сдержался сиюжесекундным порывом всполошить макушку младшего брата. Может же он быть притягательным, невзирая на свою взбалмошность и неусидчивость. Это было странное чувство, ощущаемое так дико на фоне всех остальных. Будто кто-то нарушил баланс в чаше весов, встроенной в его тело. — Тебе лишь бы живот набить да дрянью нахлестаться. Девочек тебе завести не хватает, старик? — глумился мальчишка, прислонившись к нему плечом. — Было бы славно. Однако… мне это уже не нужно, — трезвость в его взгляде отразилась явственно. Его брат уловил это чутко. — Уже все? Выдохся? Ненадолго тебя хватило: реально старик. Неро продолжал похихикивать, подтрунивая нервишки дяди. А тот не сопротивлялся этому, необыкновенно расплываясь в своей улыбке, не предвещавшей что-то приличное. — Есть вещи, малой, которые не подвластны человеческому восприятию, — нравоучительно изречил он, выслушивая последующий утомленный вздох и копошение подле себя. — Все, не утруждайся, пьяница. Я пойду, пожалуй. Он, махнув рукой, кивнул напоследок и ретировался в приемную, исчезнув в проеме. Данте успел вдогонку фирменно отсалютовать, в то время как Вергилий обошелся прощальным кивком. — Когда-нибудь я его точно отшлепаю, — выдохнул Данте, оттянув ворот футболки от припекшей духоты. Облепила со всех сторон — пришлось встать и открыть форточку, перед этим — как без этого, — растолкать пару коробок и мешающихся вещей у окна. Вергилий задумчиво буравил занятого Данте, размышляя над природой мыслей, берущих начало от замешательства и оканчивающихся легким, перерастающим в бурное месиво, ядовитым ощущением. Оно отравляло весь его мозг, постепенно доходя до корней. Почему так внезапно появилось желание что-то искромсать, изувечить, а затем присвоить себе, прижить к своей части тела, как полагается? Подобно животному инстинкту. — Не много ли себе позволяешь? — голос, как иней на коже, вынудил Данте тут же обернуться, встречая испепеляющий взгляд. Эти переглядки были заменой многих тарантиновских диалогов. — В тебе проснулся недовольный папаша? — на мгновенье поморщив нос и помотав им на манер поддразнивания, Данте протиснулся к кухонной гарнитуре, извлекая из ящика еще пару бутылок — вина и какого-то дешевого паленого коньяка. — Уж не думал до последнего, что ты возомнишь себя отцом, уберегающим свое чадо. Данте забавила эта ситуация: Вергилий от одного предложения сидел с грозным видом, источая холод, и притом не выказывал свое недовольство выразительно. Ему показалось, что это из-за ревности по отношению к его сыну, которого, к слову, Данте обожал подстебывать. Это работало и в обратную сторону, а потому их терки напоминали типичные чудачества дяди и племянника, находящихся на одной волне. Было ли опасливо представлять кое-что хуже, что могло скрываться за этой завесой, именуемой семейной жизнью? Данте и сам не чувствовал целенаправленно ли он бросал взгляды мельком, легко флиртовал с определенной сдержанностью, подливал масла в огонь крамольными выражениями, от которых никто не оставался равнодушным. Он и не догадывался всерьез, как это влияет на ближайшее его окружение и какие нити чувств трепещут внутри под его гнетом. Зато это вызывало эмоции. Эмоции, сбивающие спесь, подстрекающие на большее раззадоривание и приносящие удовлетворение. А ведь они по-своему будоражат его любопытство, распаляя продолжить без шанса на отступление. Думать не его прерогатива, в особенности рефлексировать до истошности. Практика показывает, что это — полное самобичевание, предзнаменующее не более, чем страдания и эмоциональное истощение. Яркий и понятный пример — тихо-смирно выжидал на стуле, хмуря брови и сжимая кулаки до полумесяцев на ладонях. — Или дело в чем-то другом, Вергилий? — характерный стук стекла о поверхность стола. — Крайне вызывающе, как будто он для тебя поистине маленький ребенок. — Ну почему? Ремни для взрослых тоже прилагаются, разве нет? Это был до безумия тонкий лед. Самодовольная ухмылка не слезала с его лица, упорно выдерживая весь гнет режущих глаз напротив. Данте прихватил еще одну емкость — на сей раз именно бокал, цельный и без изъяна. Специально для Вергилия. — Как глупо, — процедил сквозь зубы брат. Теперь его взгляд пилил винный бокал, представший перед его руками. Он поднял вопросительно бровь в ожидании. Без какого-либо объяснения Данте с загадочным молчанием наполнил бокал и свой скромный с потёртостями стакан. Легкий винный аромат доносился до самых пазух носа. — Да брось, ты Неро сам называешь ребенком. Если точнее… Как там? Дитя вроде? — смешок вырвался из груди, — Не смеши меня. Вергилию пришлось собрать весь свой запас терпения и внутренних сил, дабы обойтись одним глубоким выдохом. При любом другом случае этим выдохом можно было поджигать все в округе до яркого пламени. Он признавал, что сказанное является правдой, но кто он такой, чтобы соглашаться в открытую. Соглашаться с Данте. Глупость. — Что это? — перевел он тему. У старшего брата и мысли не возникло притронуться к предложенному. — Помнишь, на чем закончился наш счет? — издалека начал Данте, морально готовясь к грядущему, предугадывая ответ брата наперед. Вергилий вновь насупился, продолжая сидеть с прямой спиной. — Ничья. — Нет, у меня было больше, — послышались шаги, но никто не обратил на это внимание. — Чушь. Я прекрасно все помню, он остался таким же одинаковым. Ни больше ни меньше. — Обижаешь мое достоинство, Джил. Я начинаю сомневаться в твоей очаровательной памяти. И в этот же миг кухонная дверь скрипнула, пропуская Неро, который опешил, прежде чем заходить на кухню полноценно. — Э-э-э, кажется, я… Мне не стоило возвращаться. Пойду так, — пока братья переваривали происходящее, не произнося ни слова, Неро на секунду замешкался, выдавая, — Все-таки разговорчики и впрямь для взрослых, да? Не дожидаясь ответа, он покинул их, ехидно посмеиваясь. Что ж, братские шутки ему не понять, если это, конечно, была шутка. Или погодите, что они конкретно имели в виду? Неро потряс головой, вспоминая о своей Кирие, ждущей его возвращения. Даже и забыл, чего хотел от близнецов, зайдя к ним. Те еще чудики в самом деле. Всеобъемлющее молчание, как марево, накрыло помещение, что кроме едва уловимого тарахтения холодильника и дыхания старшего не было слышно ничего. Данте было приоткрыл рот, как кулак брата зарядил ему куда-то в лоб, вынуждая откинуться на спинку скрипучего стула. Это так или иначе не помешало ему рассмеяться от души и сверкнуть пьяными от алкоголя глазами. — Идиот. — Да ладно тебе, малой не дурак. Не подумает лишнего. — Молю, просто заткнись уже. Не пытайся даже думать в этом направлении, — пальцы, подрагивающие от возникшего тремора, сами потянулись к бокалу. Секунда. Две. Горьковатость оседала на языке, а жжение проходилось от глотки до самой трахеи. — Вот-вот, с этого и надо было начинать, — подначивал его Данте, надавливая на ножку бокала, помогая брату допивать, — Все за меня сделал, какой ты замечательный, старший братец. От хвалебных речей Вергилию становилось хуже. Но язык разворачивался, желание трепать им возрастало. Он и глазом не успел моргнуть, как высушил все содержимое, ощущая жадность. Этого как-то мало. Вино отдавало чем-то сладким, притягивая приятным ароматом, и спиртная горечь оказывалась где-то на фоне остального. Данте видимо успел как-то пошутить, по-глупому улыбаясь, как влюбленный дурак. Как влюбленный дурак. Вергилий и краем ухом не удосужился повести. Бокал перед ним возник уже полным, до самых краев, с такой заботливостью. Он, не думая, приник губами, языком слизывая стекающие капли, которые по неосторожности и торопливости норовились сползти вниз. Вергилий абсолютно не умел пить и не пробовал толком, чего греха таить. Изначально эта идея его безбашенного брата ему была невдомек. Он не придал ей значения, озабоченный лишь манией боя, в процессе которого Данте и вкинул ему эту затею. «Победителю все» — говорил он. Вергилий не сомневался в своем беспроигрышном положении так же, как и Данте, а потому их бесконечная борьба была равносильной, имела одну траекторию, где один сменялся другим — значит, они были обязаны закончить ничьей. Зная эту правду, он все равно не попытался отказаться. — Ты так и не рассказал мне, — Данте удалось переключить его внимание, — Как так получилось, что мой разумный, неприступный и хладнокровный старший брат оказался под чарами обычной девицы? — неспеша он смаковал каждое слово, сам дивясь произнесенному. Вергилий с менее нахмуренными складками у переносицы не прекращал сверлить взглядом стол, смотря как-то сквозь него, словно он находился в прострации. Но он все слышал. Вино было щедро выпито до последней капли, его же заменой стал коньяк — запах более терпкий и густой. И на вкус гораздо противнее. Это продолжало подстегивать. Старший поднял взгляд столь резко, что Данте почти вздрогнул, столкнувшись с ним. В его глазах нескрываемое любопытство, процеживающееся сквозь маску небрежности и халатности в движениях. Вергилий на это невесело усмехнулся, расслабив наконец свои плечи, будто до этого с чувством обязанности держал на них груз. — Это не такая уж и интересная история, — младший нетерпеливо облизнул губу, возвращая себе трезвый вид. Вергилий позволил себе мысленно улыбнуться уголком губ, — Я прибыл в Фортуну в первый раз, чтобы осесть ненадолго. Город в средневековом обличии, статуя отца, Орден Меча. Это было так дерзко и самоотверженно превозносить Дьявола до Бога, но это меня позабавило. — И все-таки? Как ты- И Данте тут же замолкнул, стукнув зубами, увидя злобный взгляд. Вне сомнений, что Данте до коликов соскучился по голосу Вергилия, который самозабвенно мог рассказывать долго, нерасторопно обо всем на свете, что он только знал. И ныне он не был против слушать эти фамильярные подробности, вызывающие интерес у самого Вергилия к тому, чтобы продолжать свое вещание, однако младший не удержал своего порыва чрезмерной неусидчивости. Уловив солидарное настроение, брат продолжил: — Там я и встретился с ней. Мне было безразлично ее внезапное внимание, и я ушел. Однажды я затерялся в одной из библиотек, где я увидел ее вновь. Она… была настырной, хоть и выглядела на первый взгляд скромной и благовоспитанной набожницей. Меня это сперва вывело из себя, и я намеревался покинуть ее, но она остановила меня. Что-то вынудило. Данте впитывал каждое слово тщательно, внимая любой мимике лица брата, хмурящегося и кусающего губы время от времени в задумчивости. Ни одна мысль не проносилась в голове — лишь Вергилий и его монолог, слегка охрипшим и опьяненным голосом. Как бы тот не старался держать себя в тонусе, его глаза плыли, блуждая по столу, телу Данте, а самого охватывало непривычное расслабление. — Она почему-то напоминала мне тебя. Что-то кульбитом провернулось внутри. С долгим запозданием Данте догадался, что это было сердце. — Такая же строптивая, своевольная. Иногда не умела следить за своим языком. Я и сам не заметил, как по итогу сблизился с ней. Это было обоюдно, но спустя время, почуяв приближающихся демонов, я был вынужден уйти. Уже навсегда. С придыханием закончил он, намереваясь сказать что-то еще, однако, по горлу словно прошлись наждаком, не произнес ничего. Указательный палец неосознанно стучал по кромке бокала. Точно так же стучало в висках у Данте, забывшего на некоторое время как дышать. Он вынырнул из назревающих размышлений, когда Вергилий все же опрокинул остатки коньяка, прикрывая веки — уставший жест. Младший потер подбородок, ненароком отмечая отросшую щетину. — Думаю, ты знаешь, что обычно происходит с такими женщинами. — Считают падшими и презирают. — Верно, мой дорогой брат, — поднял уголок губ Вергилий, и его брат отзеркалил это движение. Хотел показать, что все в порядке. И Данте оттянул свой присест в несколько глотков, трезвея с каждой порцией спиртного. Так не должно быть. И обычно не бывает. Потом несколько минут они рассматривали друг друга: разморенные, подвыпившие — в случае с Вергилием, скорее, досконально выпившим, — со светлыми глазами, в которых плескалось умиротворение и уют. Такое давно забытое чувство. Навевало беззаботность детства. Ни один из них так и не проронил ни слова, как будто это какая-то игра. Молчанка, кажется. Данте всегда проигрывал. Он любовно обводил черты лица брата, которые знал лучше кого-либо еще — это же и его лицо тоже, черт возьми, — затем невольно взгляд опустился ниже, на губы. Приоткрытые, влажные от выпитого, с глубокой ранкой у краешка. Незаживающий порез, ставший неотъемлемой частью тела, что даже регенерация не посчитала нужным его искоренять. Облизнул свою нижнюю губу. Тоже невольно, получается. Выдохнул, моргнул, снова столкнулся с понимающим взглядом, не сквозящий более ни холодностью, ни суровостью. Такого Вергилия хотелось обнять. Не вмазать по самодовольной, заносчивой роже, не вспороть внутренности насквозь, не подарить пару пуль навылет. Удивительно. Вергилий был красивым, почти таким же, как и сам Данте, но он был по-своему привлекательным. Интересно, а та дама присмотрелась к нему из-за его красивого личика? Из-за внешнего вида, может, сдержанности или непоколебимости? Будь Данте женщиной, он бы и сам наверняка не выдержал. Был бы в первых рядах фанатов, жаждущих внимания от предмета воздыхания. Мысли не должны плыть в эту сторону, даже смотреть в нее, но он не контролировал их. Так неправильно все это. А кому ли не плевать? Не плевать ли Данте на… — Данте. Лазурная голубизна в глазах — чистое небо без единого облачка. Брови в мирном состоянии. Губы шевелились, что-то говорили. — Тебе не идет. Теплый тон, лишенный укоризны и ядовитости. Данте вело — слишком нравилось слышать подобным образом что-то от своего брата. Он сначала не догнал, что тот имел в виду. Пришлось постараться вернуть сознательное выражение лица. Брат увидел эту озадаченность, беззастенчиво улыбнувшись. — Думать. Тебе не идет думать, — он наклонил голову, и несколько прядей попадали на лоб. Вся прическа, прилизанная и точеная, выглядела уже не такой собранной. Данте тоже усмехнулся, нелепая улыбка сама тронула лицо. Вергилий неотрывно глядел на брата, согнув одну ногу в колене, прижав к себе. Так необычно было видеть его столь раскованного и домашнего. Ладонь младшего самопроизвольно потянулась, нависнув над столом — узким и негабаритным, — и коснулась скул Вергилия. Кончиками пальцев он повел по щеке, по подбородку. — Я выиграл. Счет теперь неравный, да? — вспомнил Данте, так и не отпрянув. — Глупость, Данте, — и снова эта улыбка. Детская игра. Данте всегда в нее проигрывал. Неведомая сила вынудила его подняться. В один шаг он мог преодолеть расстояние между ними. Он обошел стол, уперся в него бедром и вернул свои руки на законное место — гладкость и необоснованная мягкость кожи на лице. Вергилий прикрыл веки, чувствуя эти жгучие прикосновения, отзывающиеся горящими пятнами. В следующий миг тепло дотронулось до его волос — одно из наиболее неприкосновенных мест на всем его теле. И все-таки он не оказал сопротивления. То ли виной всему алкоголь и расшатанность, то ли… нет, другого просто не может быть. В какой-то момент он забылся. Не слышал, не видел, не чувствовал. — Тебе не идет. Теперь же услышал и увидел брата, разомкнув свои веки. Первое ощущение — непривычная холодность у щек. Его собственные волосы распластались на лице в своем природном положении. Таким же образом, как и у Данте, пусть и волосы у последнего отросшие. Зачем он это сделал? Зачем он это сказал? Такие бы вопросы пронеслись бы у многих, если не у всех. Кроме них, безусловно. На губах чужое дыхание — слишком близко. Вергилий не мог скрыть своего изумления и обольщения, ибо вкупе это было просто слишком. Ему прельщала мысль о том, что брат разграничивал их. Всегда. Да, Данте любил быть вместе, быть одним целым, быть близнецами. Младшему брату было не столь досадно, когда их могли путать даже собственные родители. Но он признавал их различия. Признавал желание Вергилия быть отличным от него, быть независимой личностью, совсем другой и своенравной. Сперва он так дулся, обижался на старшего брата за смену имиджа и его нервозность по этому поводу, а затем смирился. Он понял, что это было верным решением. Вергилий был собой. И это ему безмерно нравилось. Пульс отзывался громким стучанием в груди, в горле. Вергилий на секунду испытал страх, боясь, что это было крайне слышимо для брата. Так глупо. Перед ним стоял выбор. В который раз ему давали возможность быть путеводителем собственной жизни, и это никогда не приводило ни к чему хорошему. Сорвавшись с узды, он бы наплевал на все принципы, существующие в мире, и подался вперед, как утопающий или как изголодавшийся зверь, перед которым маячит легкая добыча. И, прежде чем совершить еще одну фатальную ошибку в своей жизни, его полусонных глаз коснулась ладонь, а приоткрытые губы одарили опаляющим, прерывистым выдохом. А затем пустота. Ни тепла, ни холода. Волосы учтиво были возвращены в обыденное положение. Данте ушел, не попрощавшись. Старший знал: он ждет его, ждал до этого и всегда будет ждать.