Достать, вставить

      То, что случилось в Сочи, остаётся в Сочи. Никому не говори о том, что случилось в Сочи — вот оно, первое правило френдзоны. Или, если точнее, коллег-зоны. Они же просто коллеги, а Мария Генриховна не очень строгая начальница — так, слегка. А Таня слегка подчинённая. Хотя, если речь о той самой ночи в Сочи, тогда эту роль она с огромной радостью взяла на себя. Радость эта оглушила её до искр в глазах, до поросячьего визга где-то в глотке — она его задавила, этот визг, чтобы не показаться Марии Генриховне совсем уж инфантильной. Всё сделала, как надо, и даже лучше — удовлетворила полностью свою «крашиху», как говорят в этом вашем тиктоке. А теперь «крашиха» морозится. Вон, цокает по коридору и делает вид, что Таню не замечает, прячется за толстой папкой. Таня кусает губу, провожая взглядом длинную шёлковую юбку. Наблюдает, как перекатывается под тонкой тканью то, что она месяц тому назад мяла и гладила собственными руками. Помнят руки, помнят — аж закололо в ладонях. Закололо и губы — вспомнилось, как запрокидывала голову под Таней, как трепетала в Таниных объятиях, открыв поцелуям беззащитную шею. Таня целовала её нежно и трепетно, боясь сделать больно. А теперь Мария Генриховна на неё даже не смотрит. Каждый божий день проходит мимо, и стук каблуков — строгий, как будто осуждающий — вгоняет в тоску. Глаза в пол или в сторону, откинет волосы, юркнет в кабинет — и всё. Шлейф парфюма задержится на пару секунд; Таня глубоко вдохнёт, а ночью, лёжа на мокрой подушке, уставится в потолок и вспомнит тот самый запах. Похож, но не совсем то. То Шанель номер пять: для коллег, знакомых и — Таня очень надеялась — мужа. А под Шанелью был запах её тела — только для неё, Тани.

Ты пахнешь, как любовь.

Ты сумасшествие с первого взгляда.

Ты пахнешь шоколадом, пахнешь как цветы,

Пахнешь, как мечты, воплощаемые с нуля…

Таня поправила наушники, увеличила громкость и встала с подмостков. На дворе было девять вечера, дети давно разошлись, и в школе наконец-то было тихо. Только уборщица Людмила Алексеевна шаркала тапками да громыхала ведром в коридоре. Таня закрыла дверь на ключ. Скоро Людмила Алексеевна домоет коридор и вторгнется в актовый зал. Но пока у неё в запасе было минут двадцать.

Пахнешь, как желание,

Чистое животное желание…

Шаг, второй, руку согнуть в локте и завести назад. Круг головой, ногу увести назад. Сложиться пополам, перекатиться по полу, вскочить и вскинуть руки к небу. Если бы Таня умела молиться, она бы стояла так вечно, с поднятыми руками, в том тухлом номере в Сочи, пока в душевой лилась вода. Таня молилась бы, чтобы эта ночь никогда не заканчивалась.

Ты пахнешь так, что ты пьянишь.

Пахнешь, как незабываемый движ…

И правда, ну что она могла ей дать? Таня тоже женщина, а все женщины знают, сколько стоит красота. У неё один крем стоит как половина Таниной зарплаты — она видела в Сочи, на скучном собрании организаторов. Вот бы разбогатеть… Интересно, если бы у Тани был миллион денег, Мария Генриховна согласилась бы сама нажать кнопку «выкл» на её шее? Наверное, нет. Ведь в случае с Таней есть гораздо большая проблема. Например, Таня — женщина. Как вам такое, Мария Генриховна? В Сочи Мария Генриховна была не против. Но только на несколько минут. А теперь Таня пыталась выкинуть её из головы. Билась в безумном танце, падала на затоптанный детьми пол, каталась по сцене под орущую в наушниках музыку.

Пахнешь как победа, и я горд.

Пахнешь как деньги.

Ты без стука открываешь двери…

Внезапно слева мелькнула чья-то фигура. Таня подпрыгнула от неожиданности, выронила телефон; наушники выдернулись из ушей и улетели вслед за телефоном на пол. — Через спортзал зашла. Увидела с улицы, что свет горит, — растерянно пробормотала Мария Генриховна, глядя на Таню во все глаза. Жар прилил к щекам. Как нелепо она выглядела перед своей строгой начальницей. Умереть и не встать. Впрочем, на это Таня согласилась бы ещё в Сочи, пока начальница, прижатая к матрасу Таниным телом, растекалась и плавилась. — Я уже собираюсь. — Да… — Мария Генриховна неопределённо махнула рукой, снова отвела взгляд куда-то в сторону. — Не забудь только… Свет выключить. И поцокала к выходу. Вместо серых лодочек с позолоченными, ни в одном месте не поцарапанными шпильками теперь были длинные ботфорты из коричневой замши. Выстрелила в голове мысль: вот бы зубами прихватить молнию и, горячо дыша на внутреннюю часть её бёдер, медленно расстёгивать. Как собака, перед ней распластаться, снимая эти чёртовы сапоги. А потом подлезть туда же, захватить колготки и так же зубами стянуть — так, чтобы строгая Мария Генриховна запуталась в них, ойкнула, «упала неловко» на Таню. А что будет дальше, смотрите на чёрно-оранжевом ютубе… Ну или у Тани в голове. «У меня началась эволюция. Стимуляция. Капитуляция, аннигиляция» — или что там ещё пишут в тик-токе под видео с горячими женщинами? Не только Мария Генриховна хороша в эвфемизмах. Таня идёт на поводу у своей «эволюции» в надежде, что Мария Генриховна помнит её старательные стимуляции, поэтому хотя бы сегодня, хотя бы на несколько минут объявит тихонечко о своей капитуляции. А вот аннигиляция грозит только Тане. У Тани уже подкашиваются ноги, когда она давит из себя: — Стой. Мария Генриховна останавливается у края сцены, медленно разворачивается. Смотрит на Таню широко распахнутыми, как у оленёнка, глазами. Таня плавится от чувства, что заливает её до самых ушей, и наперекор страху подходит ближе. — Вы мне кое-что должны. Помните? В Сочи, — нагло заявляет Таня, и кажется, даже дрожащий голос её не выдаёт, потому что Мария Генриховна вдруг опускает глаза. Снова в сторону, снова хмурится, снова изящные руки складываются на груди; нет, так не надо. Так Тане не нравится, очень не нравится. — Я шучу, Мария Генриховна. Усталый взгляд в ответ. Таня ожидает увидеть укор, но его там нет. Только бесконечная тоска. Глаза у Марии Генриховны, как у статной красавицы на писаном потрете из девятнадцатого века. Она опускает взгляд и прислоняется к стене, а когда поднимает глаза, Таню пронзает их бездонная глубина. Таня смелеет, наглеет и звереет одновременно. Если стоит и молчит, значит — да? — Хочешь, как в Сочи? — господи, что она мелет? — Или ещё лучше… Рука у Марии Генриховны мягкая и холодная. Таня греет её в своих ладонях, нагло лезет пальцами под манжет кремовой блузки, вырисовывает там узоры. Мария Генриховна смотрит на свою руку, на их руки, облизывает закушенную губу и вдруг тихо-тихо выдаёт уверенное: — Хочу. Таня в восторге. Таню бешено трясёт и разматывает с собственной катушки. Таня с удовольствием намоталась бы вокруг Марии Генриховны в пятьсот слоёв, но пока что получается только в один. Впрочем, его достаточно, чтобы снова вдохнуть её запах.

Ты можешь мне не верить, но ты пахнешь как бензин.

Ты можешь сжечь меня, как старый мерин,

Воздух в моей атмосфере.

Пахнешь наготой, даже когда тепло одета,

Пахнешь как планета,

Пахнешь как космос.

Тане сносит башню. Таня не церемонится, как в Сочи, а целует сразу же напористо, прикусывает губу. Спускается ниже, вылизывает от шеи до уха, и в голове бьётся мысль: вот бы забить на осторожности. Белая шея как чистый холст для Таниных мазков. Засосать, покусать, оттрахать — так, чтобы ноги затекли, чтобы встать с неё не смогла, а там уж Таня сообразит, на плечо её закинет и утащит к себе в норку. К чёрту страх, к чёрту мужа её дебильного, к чёрту всё. Таня слышит, как шуршит шифер на её поехавшей крыше. Отстраняется, смотрит в затуманенные глаза Марии Ген… Просто Марии. Просто Маши, чёрт её дери за её изящную учительскую ногу. Шуршит всего лишь пачка влажных салфеток. Маша — разболтанная, раскрасневшаяся — краснеет ещё больше, пихая ей эти салфетки. — Пожалуйста, Таня, — шепчет одними губами. Не даёт отстраниться, обвивает руками талию и слегка повисает на Тане, уткнувшись ей куда-то в ухо, и тяжело дышит. Таня не в силах отказать никому, у кого щенячьи глаза. Дети, брошенные котята, не брошенная до сих пор дебильным мужем Мария Генриховна. «Вы хоть знаете, сколько на неё денег уходит?» Фу, ничтожество… За дверью тяжело бухает ведро, звякает железная ручка, возится мокрая тряпка. Они переглядываются, и пока Мария Генриховна застёгивает верхнюю пуговицу блузки и оправляет юбку, Таня поворачивает ключ в замке — и отпирает дверь. — Ты что делаешь? — шепчет ей Мария Генриховна. — Здесь грязно, пусть помоют. Бегом, — Таня хватает её за руку и тащит в гримёрку. Торопливые шаги, торопливый стук каблуков. Ключ от гримёрки на той же связке. За ними закрывается дверь. Крохотная каморка: зеркала, шкафы, Викина кольцевая лампа в углу — почему-то до сих пор включенная, решётка на окне, раковина с мусоркой и матрас, заваленный выкройками костюмов на новогодний спектакль. И ещё воздух, что можно резать ножом от застывшего напряжения.

Ты выглядишь как казино.

Я сильно задолжал,

Но я до сих пор бухой встреваю на zero.

— Маш… Она тянется к Тане сама, клюёт в губы, жмётся ближе, дольше, и Таня горит. Знал бы ты, придурок, сколько нервов уходит у Тани, чтобы с твоей женой рядом не гореть. Таня как грёбанный астероид: стоит только зайти в её атмосферу — гравитация и кислород уничтожат в пепел. Аннигиляция, мать её. Капитуляция, стимуляция…

Ты выглядишь как в кино,

Ты как рояль, но я не хочу играть в минор.

Ты самый охраняемый банк,

И жизнь кричит: «Ограбь его на миллион»!

Нет, на все миллионы мира…

Прозрачные камушки в ушах сияют в тусклом свете. Золотая цепочка с иконкой цепляется за пуговицу её блузки. Таня поправляет цепочку, расстёгивает аккуратно мелкие пуговки. Плывёт от одного взгляда на кружева маленького бюстгальтера. Растекается окончательно, когда ощущает у себя на лбу её губы. Таню кроет. Таня останавливается на пару мгновений, жмурится. Слушает тяжёлое дыхание, сама вдыхает её тело, трогает подушечками пальцев белые кружева. Нельзя, нельзя растечься прямо сейчас. Таня моргает, втемяшивается носом в нежную грудь. Раздеть бы её полностью, догола. Упиться запахом, растереться о неё, чтобы вспотевшая кожа липла к другой вспотевшей коже. Но тут и холодно — совсем не Сочи, и не особенно чисто. И школа, блин. Как же она влипла. Таня тянется к антисептику на гримёрном столе. Быстро обрабатывает ладони и пальцы, вытирает Машиной влажной салфеткой. Осторожничать нужно только с инфекциями половых путей — в их случае руки мыть перед этим делом, а всё остальное к чёрту. Таня кусает за ключицу, засасывает кожу — остаются красные следы. Маша прерывисто дышит, подтягивает ногу и возит каблуком по крашеной двери так, что краска сыпется хлопьями на пол. Шея в засосах — несолидно. Но грудь точно вся для неё — и судя по тому, что Мария Генриховна не сопротивляется, Араику туда сто лет в обед запрещено. Вжик — и юбка спадает с её узеньких бёдер, путается в ногах. Маше нет дела — она почти ест её губы, впивается бешено и тихонечко, словно стесняясь, стонет. Таня тянет руки вниз. Рвутся колготки, и от этого звука она точно отъедет в Кащенко. Нереально, не может быть. Просто невозможно, что её сдержанная, осторожная кошечка с треском линяет, так возбуждённо дрожит, так легко позволяет разорвать на себе одежду. То не колготки трещат, то падает её броня, наскоро напяленная в Сочи, утром после чужой (а жаль) свадьбы. В дырке светят трусики — такие же белые, лобок вышит кружевом. Таня аккуратно прикладывает пальцы, наглаживает складочку, что запала меж лепестков, и рот сам расплывается в улыбке. Там уже влажно.

Ты выглядишь как кайф, ты как папира,

Выглядишь как цацки лучших ювелиров

И разносишь меня в щепки, как мортира…

Маша заваливается ей на плечо, обжигает шею сдавленными вздохами. Маша сейчас мягкая и податливая, как тесто — что хочешь из неё лепи. Таня хочет вылепить самую счастливую женщину на свете, но на это уйдёт слишком много времени, и ещё, наверное, придётся отсидеть за убийство. Поэтому пока что Таня притворяется, что лепит — только гладит. Лезет за кружевную окантовку трусиков и мокро выглаживает между губок. Её тащит просто от того, как эта женщина вцепилась в неё, и ничего больше не надо — лишь бы она трепетала рядом. — Тань, — сдавленный писк нарушил тишину, и Таня остановилась. — Что? — А можешь… — Маша запнулась, облизнула красные, исцелованные губы. Глаза блеснули томной поволокой, и она прошептала: — Хочу особую процедуру. Таня недоумённо моргнула. — Какую… «особую процедуру»? — произнесла она, и вдруг до разболтанных извилин эхом долетело дежавю. Маша коварно хмыкнула. У её тёмных в полумраке глаз смешливо прорезались морщинки. — Ну, знаешь… Достать… Вставить. Нервное хихиканье переросло в сдавленный хохот. Вспомнила ведь! А сколько гнева было из-за этих слов! Таня уткнулась ей в плечо, трясясь от смеха. — Я никогда не перестану поражаться твоим эвфемизмам. Мария Генриховна прижалась губами к её уху, обдала тёплым дыханием мочку и прошептала в ответ: — Это твой эвфемизм. Но не переставай...

Ты как чартер возносишь меня вверх,

Джекпот-джекпот — ты выглядишь как успех,

Как восемьсот восемь среди радиопомех,

Как ствол в рот — хедшот, одетый в кожу и мех,

Как самый дикий замес!

Таня подтянула рукав толстовки, чтобы не мешался. Огладила половинки, что так манили её в коридоре под тонким юбочным шёлком, поднялась рукой выше и прижала Машу к себе ещё крепче, ещё ближе, хотя казалось, ближе уже некуда — жар её тела чувствовался сквозь два слоя ткани. Маша запустила руки ей под толстовку, уцепилась за плечи. Чтобы ей было удобнее, Тане пришлось расставить ноги пошире. Встать над ней. Почти держать её, худенькую и разгорячённую, на весу, смотреть в стеклянные от страсти глаза, ласкать самый нежный комочек — и самой медленно съезжать куда-то в радужные дали. У неё самой зудит и топит только от вида, её поцелуев, её стонов, и это всё сносит крышу и подчиняет — Таня всё сделает, всё, о чём бы она ни попросила... Пока они смеялись, трусики сдвинулись в промежность и намокли ещё больше. Таня готова была упасть на колени, содрать их вместе с дырявыми колготками и вылизать свою королеву досуха, но решила не смущать её раньше времени. Огладив влажный капюшончик, опустила руку ниже, в напряжённое лоно. Двинулась раз, второй — и сморщилась от сладкой боли: Маша оцарапала ей спину. — Лучше лёжа, Тань, — провыла в ухо. Спусковой крючок — щёлк, выстрел, пожар; Таня бешеная, Таня всему рада, каждому писку, каждому стону, каждой просьбе. Таня в полуприседе подхватывает её за талию второй рукой, не вынимая вторую, закидывает на плечо, делает шаг и сваливает на матрас с выкройками. Машины руки всё ещё у неё под толстовкой, поэтому Таня сваливается вместе с ней, нависает сверху и смотрит в красное, перекошенное от хохота любимое лицо. — Грыжу заработаешь, дурочка… — Да я в зале полтора твоих веса тягаю, — хвастливо цыкнула Таня и засмеялась вместе с ней. Поцеловав Машину улыбку, спутала носом упавшую на её лицо прядь волос. Двинула рукой несколько раз: вперёд — вверх — назад, и снова, и снова, и снова… Маша скулит, запрокинув голову. Короткие рыжие пряди мечутся по бумажным выкройкам — те сминаются в хлам, шуршат обидчиво на них двоих, и пусть. Таня скажет школоте, что их труды пожевала разъярённая Людмила Алексеевна, потому что они бросили их, не убрав куда нужно. Маша пусть хоть все их помнёт, лишь бы вот так хваталась, вот так больно царапала спину… Маша полыхала в её руках, внизу — хлюпала, сжимала и сочилась. Таня вылизала её шею, едва сдержалась, чтобы не засосать — и, борясь с собой, замедлилась. Огладила верхнюю стеночку внутри, бугорок снаружи, поцеловала нижнюю губу. Маша странно вздохнула ей в рот и дёрнулась: — Быстрее… Таня послушалась. Рука намокла чуть ли не до запястья. От Машиных стонов в очередной раз свело живот, а в джинсах уже налило так, словно она перепила. В переносном смысле Таня сказала бы «упилась» — жаром, взглядами, жгучим сплетением языков в поцелуе. Только не время было думать о переносных смыслах, когда её богиня наслаждалась ей в прямом. — Мед… Медленней… Ещё раз так сделай… — сорвалось с Машиных губ. И только она замедлилась — пальцы внутри сжало почти до боли. Сладкое тело под ней выгнулось, затряслось в коротких конвульсиях снизу. Таня размашисто лизнула шею, засосала мочку с серёжкой — и прижала к матрасу свою вылюбленную любовь, напрочь дурея от её последних, лучших стонов.

Ты как страсть — это больше, чем секс.

Как стихи, как самый хитовый текст.

Выглядишь как полюс, ты выше, чем Эверест.

Ты как космос — это выше небес.

Вот бы всегда так было. Вот бы не было ни этой дурацкой работы, ни предрассудков, ни законов, ни армянского скуфа, чью парадоксально красивую фамилию носила Маша. Вот бы быть с ней где-то только вдвоём — вдали от всех, кто не захочет, чтобы они были вдвоём… — Ой, как же так, — привычный «завучский», но слегка охрипший голос вывел Таню из несбыточной фантазии. Она повернула голову и увидела, как Маша смотрит на мятые выкройки. — Всё нарушили… — Яся эти детали три дня вырезала, — между делом вспомнила Таня. Мария Генриховна виновато взглянула в ответ. — Да ерунда, я сама переделаю за три минуты, — Таня засмеялась и чмокнула её в щёку. Засмотревшись на её уставшее, но умиротворённое лицо, чмокнула ещё раз — в скулу, и ещё раз — под глаз, и ещё — в нос, и наконец, в губы. Маша ответила ей. Вытащив руки из-под Таниной толстовки, взяла её лицо в свои руки. Прочесав ласковыми пальцами волосы, притянула к себе и только открыла рот, чтобы снова поцеловать, как вдруг скрипнула дверная ручка. Сердце ушло в пятки. Маша тоже заметно напряглась, привстала на локтях. Дверь была закрыта. Из-за неё раздалось озадаченное ворчание Людмилы Алексеевны. — Людмила Алексеевна, мы ещё здесь, э-э-э… Мы меряем костюмы, — крикнула Таня первое, что пришло в голову. Маша откинулась обратно на матрас, закрыв лицо руками и едва сдержав смех. — Танечка, вы? — Да, э-э… Мы тут примеряем костюмы для спектакля, поэтому закрылись. Поздно закончили сегодня. — А-а-а! Ну ничего, ничего, Танюша! Я тогда завтра помою! До свидания! — До свидания, Людмила Алексеевна! — Таня сама уже срывается на смех, но добрая, наивная и слегка глуховатая Людмила Алексеевна уже не слышит её. Гремя ведром, уходит вниз по коридору, спускается в зал. — Врушка, — хихикает Мария Генриховна. Размётанная, лохматая, смотрит на Таню во все глаза, разглядывает так, словно она лучшее, что с ней случалось за всю жизнь. Тане хочется верить. — Больше не будешь от меня шарахаться? Её широкая улыбка, в которой «ни одного своего зуба», освещает Тане всё — пыльную гримёрку, серый город, бесперспективную жизнь. Таня улыбается в ответ, снова прижимается губами к её губам. В этот момент она не помнит, сколько их разделяет лет, сколько между ними мужей и детей, сколько в них самих дурацких страхов, сколько в людях вокруг предрассудков, сколько сидеть без работы — ну, гипотетически, если вдруг что. На эту короткую минуту Таня помнит только то, что хочет целовать её всегда — и всегда быть рядом.