Между нами связь крепче любой цепи

Костя пробирался сквозь толпу зевак, расталкивая и стараясь протиснуться к самому первому ряду. Пять декабристов вешали. Данзасу было невесть страшно за жизнь лучшего друга, который также был на том злосчастном декабрьском восстании. «Хоть бы не Пущин, лишь бы не мой Ванечка.» Мысли крутились до тех пор, пока брюнет не дошел до виселицы. И, каково это облегчение, когда он не увидел рыжей макушки. Как камень с души свалился. Он оглядел вокруг. Рядом стоял какой-то мужчина, невзрачный, глядя серьёзно. — А не подскажите, вы не знаете, куда отправили остальных, живых декабристов? — Мужчина повернулся и посмотрел на Костю, как на идиота. Это имело место быть, но сейчас не до шуток. — В Сибирь, куда же еще. На каторгу. — Данзас прошел сзади дядьки и вышел из толпы. Не хотел смотреть на это повешение. Не его развлечение. У него никого не осталось. Пушкин в ссылке, Пущин в ссылке. Оба в ссылке, как теперь. Если Саша имел там хорошие условия, то Ваню Костя любил до боли между рёбер, к сожалению зная, какие условия на каторге. Единственное решение, даже пусть не самое умное, но решение. Ехать к Ване. Плевать, что холодно, плевать на расстояние. *** Кровь пошла из носа резко и случайно. Ваня приложил руку к лицу и попытался остановить кровь, но на искусанных губах появился вкус железа. Неприятный и стойкий. В Сибири неплохо. Холодно и пасмурно. Но неплохо. Работа не бесконечная и все же это лучше, чем лежать и томиться в земле под два метра высоту. Поэтому стоило даже радоваться. Местные довольно дружелюбные и Ваня быстро нашел общий язык с другими каторжниками или просто жителями деревни по соседству. Но одно ему не давало покоя. Костя. Костя был там как. Он же остался совсем один. Пущин любил Данзаса, как последний раз любил и всегда переживал. А сейчас переживает ещё больше, ещё тяжелее и страшнее ему становилось, когда он надумывал себе, что может сделать импульсивный человек из-за того, что все его друзья в ссылке. «Между нами связь крепче любой цепи. Он точно слышит и чувствует меня» — Ваня вытирает кровь маленькой тряпочкой и кидает ее на стол. *** На воле как в плену, когда Пущина не было рядом, Костя никогда так не любил. Уже третий день в поездке, как не слыхано о цивилизации. Пустые небольшие поселения с парой жителей и леса, леса, леса, иногда сменяющееся местность в виде полей. И все. Ехать оставалось день и увидит. Увидит рыжее, кудрявое создание, почувствует его крепкие объятия. Даже не главное объятия, а само понимание, что рыжий живой. Ночью почти не спалось. То ли из-за жуткого холода, то ли из-за мысли радостей и любви. И когда он, сонный и уставший слышит то самое: «Сибирь, можно выгружать экипаж.» — Костя выходит из кареты на снег. Скрипит. Оглядывается. Не узнает никого и его даже напугало это, где Ваня, где его любимый, нежный Ваня. Везде холодно и даже цвета ощущаются холоднее, чем в Петербурге. Но стало тепло. Рыжий, поникший, но такой родной. Костя улыбнулся, не в силах сдерживать эмоции. Ваня поднял взгляд, такой уставший и Косте захотелось его насильно уложить спать. Увидел. Пущин тут же изменился в лице, радостно смотря на брюнета, краски стали как-то теплее. Ваня бросился в чужие объятия, почти сваливая Костю с ног. Брюнет целовал румяное, но бледное лицо, щеки, нос, глаза, губы, каждый миллиметр. Вот, живой, нежный. Костя понял, что счастливее он никогда не станет. — Мой Жанно, я так скучал. Я переживал, я не знал куда себя деть. — Костя расцеловывал Ваню всего, боясь, что тот простоп пропадет. — Кость, не переживай, я тебя прошу, я тут, видишь. — Глаза у обоих намокли. Они стояли вюв объятиях еще несколько минут, а может и целую вечность, оба замёрзли, но это стало неважно. — Ещё раз задумаешь так бросить, лучше застрели. — Усмехнулся Костя и еще раз поцеловав Ваню, добавил. — мне ни по чем расстояния, лишь бы быть с тобой рядом.