Ребёнок по квоте

— У вас осталось два месяца, — сказала инспектор, не поднимая глаз от планшета. — Либо оформляйте усыновление, либо налог будет списываться автоматически. Согласно статье 28.6 — вы осознанно уклоняетесь от выполнения репродуктивной обязанности. Кира стояла, сжимая пальцами ручку сумки. Кожа на ней потрескалась, как её губы этой зимой — отопление в доме отключали на двое суток. Ей было тридцать шесть. За плечами — два выкидыша, один развод, одна попытка эмигрировать и один отказ по визе. Она не хотела ребёнка. Точнее — не так. Она не хотела быть вынужденной хотеть ребёнка. Это было как просить полюбить человека, потому что так выгодно. — А если я не справлюсь? — прошептала она. — А если я его не полюблю? Он ведь… он не вещь. Инспектор подняла глаза. Серые, как пластик. Искусственные, будто вложенные в лицо. — Он — ваша обязанность. Вы же хотите сохранить пенсионное право? Кира не ответила. Выйдя из здания, она села на бордюр. Рядом валялся фантик от карамели — детская рука, видно, выбросила. Или взрослая — сейчас уже никто не отличал. На доске объявлений за ней — надпись: "Всё для будущего: стань матерью — получи сертификат на холодильник!" Она вздрогнула. Через два дня она пошла в детдом. Там пахло едой и хлоркой. Ребёнка выбрал автомат: мальчик, 7 лет, "умеренно спокойный", "с прививками", "средний интеллект", "не склонен к побегам". — Как его зовут? — спросила Кира. — Это не важно, — ответила воспитательница. — Вы всё равно можете сменить имя. У вас же есть паспортная власть. На обратном пути мальчик держал её за палец. Просто — потому что боялся. Или потому что кто-то сказал: «Теперь это твоя мама». Она смотрела на него, как на неизведанный предмет: ни любовь, ни отвращение. Просто страх. Страх, что она подведёт. Страх, что он поймёт. Страх, что они оба — не выбор, а выкуп.