Извращённая любовь

Резкий, пронзительный вой сирены вырвал меня из липкого, лишенного сновидений сна. Я резко сел на жесткой койке, тяжело дыша и дезориентированно озираясь по сторонам. За жалюзями горел тусклый свет ламп — судя по всему, я проспал до самого вечера, провалившись в спасительное беспамятство сразу после возвращения в камеру. Тело отзывалось тупой, ноющей болью, словно меня переехал грузовик. Каждая мышца казалась налитой свинцом. Вслед за сиреной динамики под потолком ожили, издав оглушительный треск статических помех. — Внимание всем реагентам! — раздался неестественно бодрый, почти фанатичный голос диктора, эхом разнесшийся по всему блоку. — Немедленно покинуть свои жилые сектора и собраться в главном лобби. Повторяю: всем спуститься в лобби для важного объявления! Ваша терапия выходит на новый, грандиозный этап! Я с трудом спустил ноги на холодный пол, зашнуровал ботинки и, пошатываясь, вышел в коридор. Я совершенно не понимал, что происходит. Внизу, в огромном зале лобби, уже начала собираться гудящая толпа. Люди перешептывались, тревожно оглядываясь на вооруженных охранников, которые плотным кольцом оцепили центральную зону. Спустя пару минут из-за тяжелых бронированных дверей сектора для персонала вышел один из работников Меркофф — щуплый лаборант в белом халате, зажавший под мышкой толстый рулон бумаги. В сопровождении двух амбалов с электрошокерами он деловито подошел к одной из бетонных колонн и начал обильно смазывать её клеем. Динамики снова ожили. На этот раз голос диктора звучал с пугающим религиозным экстазом, словно проповедник вещал перед своей паствой: — Слушайте и радуйтесь, дети доктора Истермана! Руководство Меркофф неустанно трудится над тем, чтобы сделать ваше перерождение еще более эффективным. Грядет нечто великое! Для подготовки нам потребуется ровно три дня. Три дня священного покоя! Все испытания временно приостановлены. Отдыхайте, набирайтесь сил, молитесь и готовьтесь очистить свои души, потому что скоро свет истины ослепит вас! Славься терапия! Славься прогресс! Вещание оборвалось резким щелчком, оставив после себя звенящую тишину, которую тут же разорвал тревожный шепот толпы. Три дня выходных? В Меркофф это звучит как затишье перед настоящей кровавой бурей. Лаборант тем временем закончил свою работу, развернул первый плакат, прилепил его к колонне и поспешно ретировался под защиту охраны. Сгорая от дурного предчувствия, я заработал локтями, протискиваясь сквозь плотную стену других испытуемых поближе к колонне. Выбравшись в первые ряды, я замер, уставившись на свежее изображение. Плакат был выполнен в кричащей, гротескной комиксной рисовке, залитой кроваво-красными и черными тенями. На нем в пугающем, безумном коллаже были собраны главные монстры этого места. Слева, победно вскинув кулак и разевая рот в яростном крике, красовался Лиланд Койл с его неизменной дубинкой. А прямо за ним, с безумной улыбкой на изуродованном лице и зажатой в руке куклой-дрелью, возвышалась Матушка Гусберри. Между ними и на заднем фоне виднелись лица других уродливых обитателей испытаний. Огромные, выведенные жирным шрифтом буквы внизу гласили: «ПРАЙМ-ТАЙМ». Я прочитал мелкий текст под названием, и внутри меня всё оборвалось. Суть этого «развлекательного мероприятия» заключалась в том, что теперь в испытаниях могли появляться одновременно два главных актива. Мои легкие словно сковало льдом. Два актива. Вместе. Это означало, что безумная матушка Гусберри могла пересечься в одних декорациях с Лиландом Койлом — человеком, который ненавидел ее и возможно это было взаимно. Одно только присутствие их обоих в замкнутом пространстве грозило превратить испытание в тотальную мясорубку. Но хуже всего было другое. Я вспомнил Джейд. Вспомнил, как Гусберри относилась к ней во время прошлых программ — больная психопатка почему-то видела в ней «свою девочку», очередную несчастную сиротку, которую нужно было «спасти» и «воспитать». И сегодня эту «сиротку» прямо на моих глазах жестоко истязал дубинкой Койл. А я этому поспособствовал. Если на предстоящем «Прайм-тайме» Матушка Гусберри узнает, что произошло в полицейском участке… Если она сложит два и два и поймет, что это я виноват… Кровь отлила от моего лица. Гусберри не станет слушать оправданий. Она захочет освежевать меня в первую очередь, медленно и мучительно, насадив на свою вращающуюся дрель. Оцепенело глядя на плакат, я понял, что короткий отдых не принесет мне никакого покоя. Эти три дня превратятся в изматывающее ожидание неминуемой казни. Динамики над головой снова ожили, издав короткий, пронзительный писк, от которого толпа инстинктивно вжала головы в плечи. — Ох, чуть не забыл, дорогие мои! — голос диктора вернулся, звуча теперь с наигранной, почти издевательской заботливостью, резко контрастирующей с недавним фанатизмом. — Чтобы вы не заскучали за эти три дня благословенного отдыха и не потеряли остроту ума, руководство подготовило для вас небольшие подарки! Прямо сейчас по жилым секторам и лобби распределяются развлекательные зоны. К вашим услугам: классический аркадный автомат с пинг-понгом, профессиональные столы для армрестлинга, научные терминалы для проверки когнитивных способностей с тестом эффекта Струпа, а для интеллектуалов — шахматные доски! Развлекайтесь, общайтесь и помните: в здоровом теле — здоровый дух! Теперь точно конец связи. Раздался сухой щелчок, и гудение в динамиках окончательно стихло. Пинг-понг. Шахматы. Армрестлинг. Я стоял перед кровожадным плакатом «Прайм-тайм» и чувствовал, как в груди зарождается нервный, истерический смешок, который я едва сумел подавить. Нас собираются бросить в настоящую мясорубку, заперев в одном лабиринте с двумя самыми опасными и непредсказуемыми активами корпорации, но перед этим заботливо предлагают поиграть в настольные игры. Абсурдность происходящего переходила все мыслимые границы. Тем временем из тяжелых дверей служебных помещений действительно начали выходить рабочие, толкая перед собой тележки с аппаратурой и столами. Охранники грубо расталкивали толпу, освобождая место для новых «развлечений». Некоторые реагенты в основном те, чей рассудок уже окончательно дал трещину, с радостным, почти детским улюлюканьем бросились к аркадному автомату, экран которого уже засветился неоновым зеленым светом. Двое здоровяков из первого блока тут же оккупировали стол для армрестлинга, сцепив руки так, словно от этого зависела их жизнь. Вокруг них мгновенно собралась кучка зевак, делая ставки на сигареты и билеты на еду. Я с отвращением отвернулся от этой сюрреалистичной картины. Наблюдать за тем, как приговоренные к смерти радуются новой погремушке, было физически тошно. Мой взгляд снова скользнул по гротескной физиономии Гусберри на плакате. Её безумная улыбка и кукла-дрель словно обещали мне персональный ад. Нет, мне сейчас было явно не до эффекта Струпа и не до шахмат. Эти три дня нужно было потратить на то, чтобы восстановить силы и придумать хоть какой-то план выживания, хотя инстинкт самосохранения отчаянно вопил, что плана против этих двоих просто не существует. С трудом переставляя ватные ноги, я выбрался из толпы и направился обратно к лестницам жилых секторов. В третьем блоке уже тоже кипела жизнь. В дальнем конце коридора кто-то увлеченно расставлял шахматные фигуры, а из соседнего крыла доносились крики болельщиков армрестлинга. Прошмыгнув мимо них серой тенью, я наконец добрался до своей камеры. Тяжелая дверь со скрипом закрылась за моей спиной, отсекая шум внешнего мира. Я подошел к крошечной металлической раковине в углу и включил ледяную воду, обильно плеснув её себе в лицо. Подняв голову, я посмотрел в мутное, исцарапанное зеркало над умывальником. На меня смотрел бледный, изможденный парень с темными кругами под глазами. На шее отчетливо проступали наливающиеся багровым следы от пальцев Койла. «Я заставлю тебя отработать каждый этот синяк… Ты сам будешь умолять», — его голос снова зазвучал в моей голове, вызывая по спине предательскую дрожь. А теперь к этому безумному уравнению добавится еще и Гусберри со своей материнской местью за Джейд. Я устало опустился на скрипучую койку и закрыл лицо руками. Три дня выходных. Семьдесят два часа изматывающего, сводящего с ума ожидания. Игра началась, и часики уже тикали.

***

Следующие двое суток слились для меня в одну бесконечную, тягучую петлю паранойи и искусственного покоя. Чтобы окончательно не сойти с ума, глядя в обшарпанный потолок своей камеры, я заставлял себя выходить в лобби и смешиваться с толпой. Я даже решил опробовать те самые «подарки», которые расщедрилась выделить корпорация. Пинг-понг на старом аркадном автомате оказался на удивление неплохим способом отключить мозг — я просто механически крутил тумблер, тупо наблюдая, как пиксельный квадратик отскакивает от неоновых ракеток. Несколько раз я садился за шахматную доску с дерганым стариком из второго сектора, который всю партию невнятно бормотал себе под нос, но ставил мне мат за считанные минуты. Я даже потыкал в экран терминала с тестом Струпа, пытаясь сопоставить названия цветов с их реальной раскраской, пока от этого не начала раскалываться голова. Единственное место, которое я обходил стороной — это столы для армрестлинга. Там с утра до ночи околачивались агрессивные здоровяки, и мне совершенно не хотелось толкаться среди них, тратить остатки физических сил. Но настоящим спасением в эти дни стало другое. Просматривая свой личный баланс в одном из торговых терминалов, я с удивлением обнаружил, что помимо стандартных билетов за успешное выживание, система начислила мне бонус. На моем счету красовались две монеты Меркофф — редкая, премиальная валюта, которую выдавали далеко не за каждую вылазку. Видимо, мои стычки с шерифом и то, что я смог сбежать, руководство оценило высоко. Я не стал их копить. Перейдя в раздел досуга, я без колебаний спустил обе монеты, заказав себе в комнату стопку старых книг. Остаток времени я провел, запершись в своей камере. Я валялся на жесткой койке и перелистывал пожелтевшие, пахнущие пылью страницы случайных романов и детективов. Я отчаянно пытался погрузиться в чужие, выдуманные миры, лишь бы сбежать из своего. Но концентрации постоянно не хватало. Строчки плыли перед глазами, а смысл прочитанного ускользал. Мои мысли то и дело возвращались к грядущему. К завтрашнему дню. Время неумолимо утекало. Завтра выходные закончатся. Завтра начнется «Прайм-тайм», и от одной мысли об этом по спине каждый раз пробегал ледяной озноб.

***

Третий, и последний, день выходных ощущался особенно душно. Воздух в комплексе казался тяжелым, пропитанным коллективной нервозностью и ожиданием неизбежного. Завтра всё начнется заново. Я стоял в главном лобби, засунув руки в карманы куртки, и бездумно пялился на тот самый плакат «Прайм-тайма», приклеенный к колонне. Вокруг шумела толпа, кто-то ругался у автоматов с едой, кто-то истерично смеялся, но я этого почти не слышал. Мой взгляд был прикован к гротескно нарисованному лицу Койла. Художник Меркофф изобразил его орущим, с искаженным от ярости ртом, но в моей памяти всё было иначе. Я отчетливо помнил тот момент у открытых дверей шаттла. Помнил, как он смотрел на меня снизу вверх, когда снял свои дурацкие очки. В его светло-серых глазах не было слепой ненависти — только больное, извращенное восхищение хищника, который наконец-то нашел достойную добычу. И от этого осознания по телу разливался странный, будоражащий и порочный жар. — Эй, парень, — раздался вдруг грубоватый голос совсем рядом, вырывая меня из оцепенения. Я вздрогнул и обернулся. Рядом стоял коренастый, плечистый мужик лет сорока с густой, всклокоченной бородой и татуировкой якоря на предплечье. В отличие от местных завсегдатаев столов для армрестлинга, он не выглядел как накачанный стероидами амбал, но жилистые руки выдавали в нем человека, привыкшего к тяжелому труду. — Чего тебе? — настороженно спросил я, машинально делая полшага назад. Мужик примирительно поднял большие мозолистые ладони и добродушно усмехнулся. — Да расслабься ты. Слушай, я тут маюсь со скуки. Хочу в армрестлинг сыграть, раз уж столы поставили, но со мной никто не садится. Те лоси вон там, — он кивнул в сторону орущей кучки здоровяков, — Меня за секунду уложат, а остальные шугаются. Я сам не особо сильный, просто хочу размяться, проверить, на что еще гожусь. Составишь компанию? По-дружески. Я с сомнением окинул его взглядом. Выглядел он вроде бы безобидно, а мне, честно говоря, и самому не помешало бы немного размять затекшие мышцы и отвлечься от гнетущих мыслей о Койле и Гусберри. — Ладно, — кивнул я. — Только по-быстрому. Мы подошли к свободному столу. Мужик сел напротив, оперся локтем о мягкую подушку и протянул мне свою ладонь. Его хватка оказалась крепкой и сухой. — На счет три, — сказал он, подмигнув. — Раз… два… три! Я напряг руку, ожидая сопротивления. Поначалу мы шли на равных. Моя рука даже начала медленно, но уверенно клонить его кисть к столу. Я мысленно усмехнулся, расслабившись, мужик и правда был не самым сильным противником. И в этот самый момент, когда его запястье почти коснулось стола, всё резко изменилось. Лицо мужика вдруг исказила жесткая, злая гримаса. Вместо того чтобы сопротивляться по правилам, он внезапно вывернул свою кисть под неестественным углом и со всей дури дернул мою руку на себя и вбок, используя вес всего своего тела. Резкая, простреливающая боль взорвалась в моем запястье. Я вскрикнул, чувствуя, как связки натянулись до предела, и инстинктивно отдернул руку, с грохотом отлетая на спинку стула. Сустав обожгло так, словно туда вонзили раскаленную иглу. Я прижал к груди пульсирующую кисть, тяжело дыша и с шоком глядя на мужика. Он спокойно сидел на своем месте, разминая плечи и криво ухмыляясь. — Какого хрена ты творишь?! — выдохнул я, едва сдерживая стон от боли. Правая рука, моя ведущая рука, отказывалась нормально сгибаться. Мужик медленно поднялся из-за стола, наклонился ко мне и понизил голос: — Ник передавал тебе привет, выскочка. Сказал, тебе понадобится удача на «Прайм-тайме». Посмотрим, как ты теперь будешь ублажать своего копа. Подмигнув мне напоследок, он развернулся и быстро затерялся в толпе, оставив меня сидеть за столом с растянутым, ноющим запястьем и леденящим осознанием того, что Ник всё-таки нашел способ отомстить, ударив в самый уязвимый момент. Я стиснул зубы, держа поврежденную кисть у груди. Слова этого ублюдка жгли не хуже порванных связок. «Посмотрим, как ты теперь будешь ублажать своего копа». Ник знал, куда бить. Он не просто лишил меня главной руки перед самой мясорубкой — он сделал это с грязным подтекстом, от которого краска стыда смешивалась с обжигающей яростью. Я представил, как завтра окажусь в испытании с Койлом. Смогу ли я вообще отбиться? Смогу ли открыть тяжелые металлические двери или подтянуться куда-то? А если он снова прижмет меня к полу… с одной рабочей рукой я буду полностью в его власти. И эта мысль, вопреки здравому смыслу и страху, снова вызвала внизу живота темный, тянущий трепет. Нет. Нужно было срочно что-то делать. Взгляд заметался по лобби и зацепился за светящуюся вывеску с красным крестом в дальнем конце зала. Аптечный уголок. Точно! В моей голове вспыхнула спасительная мысль о тех небольших стеклянных бутыльках с мутной жидкостью, которые мы находили во время испытаний. Эта меркоффовская дрянь была настоящим чудом химии — один глоток, и она сращивала ткани, останавливала кровотечения и снимала любую боль за считанные секунды. У меня оставались заработанные купоны, я мог просто купить ее! Осторожно придерживая пульсирующую руку, я поднялся и быстрым шагом направился к медицинскому киоску. За толстым, испещренным мелкими царапинами бронестеклом сидела немолодая медсестра в накрахмаленном белом чепце. Она лениво раскладывала какие-то блистеры с таблетками, но, заметив меня, тут же натянула на лицо приторную, профессиональную улыбку. — Здравствуй, милочек, — проворковала она в микрофон, и ее голос с легким статическим шипением раздался из внешнего динамика. — Что стряслось? Опять мальчики не поделили игрушки? — Мне нужно лекарство, — тяжело выдохнул я, прижимаясь лбом к холодному стеклу и показывая ей распухающее на глазах запястье. — Тот волшебный бутылек. Ну, который мгновенно лечит любые травмы. Продайте мне один. У меня есть талоны, я заплачу сколько нужно. Медсестра сочувственно цокнула языком, ее глаза скользнули по моей руке, но улыбка никуда не делась. — Ох, бедный мой зайчик. Выглядит и правда скверно, — ласково протянула она, постучав ухоженным ногтем по стеклу. — Но, к сожалению, мы не продаем здесь такие препараты. В лобби положены только базовые бинты, антисептики и легкие обезболивающие, чтобы вы дожили до следующей терапии. — Но мне нужно восстановить руку! Завтра «Прайм-тайм»! — в отчаянии воскликнул я. — Я всё понимаю, сладкий, — медсестра мягко, но непреклонно покачала головой. — Но руководство считает, что стимул должен оставаться стимулом. Хочешь вылечиться? Этот бутылек тебе придется найти самому. Прямо на испытании. Доктор Истерман верит, что боль делает нас сильнее, а поиски исцеления — упорнее. Могу предложить тебе таблетку ибупрофена за два талона. Берешь? Я отшатнулся от стекла, чувствуя, как внутри всё обрывается. Ибупрофен против разорванных связок, когда за тобой гонятся два главных психопата Мёркофф? Отличная шутка. — Нет. Спасибо, — глухо бросил я и отвернулся. Надежда разбилась вдребезги. Мне придется шагнуть в этот ад калекой. Я сделал несколько шагов прочь от киоска, но острая, дергающая боль в запястье заставила меня остановиться. Сустав распирало всё сильнее, словно под кожу закачали раскаленный свинец, и каждое движение пальцами отдавалось глухим стоном. Сцепив зубы, я развернулся и снова подошел к стеклу. — Лед и тугой бинт есть в продаже? — хмуро спросил я, стараясь не выдать своей слабости. Медсестра снова просияла своей фирменной, насквозь фальшивой улыбкой. — Конечно, милочек! Для тебя всё что угодно, — проворковала она. Нырнув куда-то под стойку, она выудила оттуда синий химический хладопакет и рулон эластичного бинта, после чего с легким стуком положила их в лоток передачи. — С тебя десять билетов, сладкий. — Списывайте, — коротко ответил я и продиктовал свой персональный номер. Терминал пискнул, подтверждая транзакцию. «С такими расходами я скоро вообще без билетов останусь», — мрачно подумал я, забирая товары. В этом месте купоны были единственным способом хоть как-то скрасить свое жалкое существование, и тратить их на последствия чужих интриг было вдвойне обидно. Нужно быть предельно аккуратным, иначе скоро мне не на что будет купить даже нормальную порцию еды. Засунув покупки в карман куртки, я побрел обратно в третий блок. Добравшись до своей тускло освещенной камеры, я закрыл за собой дверь и тяжело опустился на скрипучую кровать. Раздавив внутреннюю капсулу хладопакета, чтобы запустить химическую реакцию, я приложил его к горящему, пульсирующему запястью. Резкий холод приятно обжег кожу, пробираясь вглубь воспаленных связок и немного притупляя боль. Я прикрыл глаза, откинувшись затылком на жесткую бетонную стену. Мысли тут же вернулись к Нику. Какой же он всё-таки трусливый, жалкий ублюдок. Поняв, что в открытом противостоянии я больше не позволю вытирать об себя ноги, он не рискнул подойти сам. Испугался того, что я осадил его при собственной свите. Вместо этого он выбрал самый подлый, змеиный метод из всех возможных. Нашел кого-то, кто не вызовет у меня никаких подозрений, прикрылся дружелюбной улыбкой незнакомца и ударил исподтишка. Но хуже всего было осознание истинных мотивов этого поступка. Это была уже не просто мелкая лагерная месть или обида за ущемленное эго. Ник прекрасно знал, что завтра начнется «Прайм-тайм». Знал, что нас бросят в мясорубку сразу с двумя обезумевшими активами. Лишив меня рабочей руки перед таким испытанием, он, по сути, попытался меня убить. Чужими руками. Он намеренно сделал меня калекой, рассчитывая, что я просто не смогу убежать или отбиться, и либо Гусберри освежует меня своей дрелью, либо Койл… Сердце снова предательски екнуло. Ник думал, что подписывает мне смертный приговор, и, возможно, так оно и было. Завтрашний день должен был стать настоящей проверкой на прочность. И теперь мне предстояло выжить в этом кошмаре с одной рукой, полагаясь лишь на свою изворотливость и на ту странную, больную одержимость, которую питал ко мне шериф. Спустя время, когда пульсирующая боль немного утихла, опухоль слегка спала, а химический холод в пакете сменился комнатной температурой, я отбросил его в сторону. Распаковав эластичный бинт, я принялся туго фиксировать поврежденное запястье, стараясь не тревожить сустав лишними движениями. Пока я методично наматывал виток за витком, мысли снова и снова возвращались к тому заветному бутыльку с лекарством. Как мне его добыть? С такой рукой я был критически уязвим и здесь, в лобби, среди поехавших психов и таких подколодных крыс, как Ник, и тем более там, на самих испытаниях. Завтра мне определенно придется шагнуть в этот ад. Выбора просто не было: без этого лекарства я долго не протяну, да и корпорация вряд ли позволит мне отсиживаться в камере вечно. Но найти панацею будет чертовски трудно. За всё то время, что я участвовал в испытаниях Меркофф, эта спасительная микстура ни разу не попадалась мне на глаза. Или… может, в суматохе, убегая от маньяков и прячась в кромешной темноте, я ее просто не замечал? Слишком был занят собственным выживанием, чтобы обыскивать каждый темный угол? Завтра придется быть вдвойне внимательнее. Закрепив конец бинта металлической скобой, я тяжело вздохнул. Рука была надежно зафиксирована, но двигать ей по-прежнему было больно. Одиночество и тишина камеры снова начали давить на психику. Выходить обратно в кипящий тревогой коридор не хотелось, но и сидеть на месте, накручивая себя перед завтрашним «Прайм-таймом», было невыносимо. Чем бы себя занять, чтобы окончательно не сойти с ума? Вдруг в памяти всплыло имя. Джейд. Что стало с ее комнатой после того, как она… не вернулась с терапии? Подчинившись внезапному, мрачному любопытству, я поднялся с койки и вышел из камеры. Ее блок находился этажом выше. Поднявшись по гулкой металлической лестнице и пройдя по тускло освещенному коридору, я остановился перед знакомой дверью. Проем был перечеркнут крест-накрест плотной желтой лентой с черной предупреждающей надписью. Я осторожно приблизился и заглянул в окошко, встроенное в наружную стену. То, что я увидел, заставило меня поежиться от неприятного холодка, пробежавшего по спине. Прежнего, хотя бы минимально обжитого интерьера, в котором обитала Джейд, больше не существовало. Комната была абсолютно пустой, вычищенной до голого бетона. Никаких личных вещей, никакой постели, лишь голые стены и кровать-каркас. Словно она уже была готова заселить кого-то нового — очередное свежее мясо для экспериментов доктора Истермана. Неужели работники корпорации так быстро всё прибрали? Стерли человека из этого мира за считанные часы, будто его никогда и не было на свете. И куда они дели все ее вещи и те немногочисленные украшения, которые она покупала за, пусть и нечестно, но заработанные монеты? Обратно на склад, что ли, отнесли? Чтобы потом с невозмутимым видом перепродать их другим приговоренным смертникам? Эта мысль вызвала горькую усмешку — Меркофф действительно не упускал ни единой возможности нажиться, даже на пожитках мертвецов. Я тяжело вздохнул, отходя от запечатанной двери. Эта пустая, стерильная комната пугала меня даже больше, чем вид крови на кафеле во время испытаний. Она была безмолвным доказательством того, насколько мы все здесь ничтожны в глазах корпорации. Запчасти. Безликий расходный материал. Если завтра на «Прайм-тайме» моя удача иссякнет, и Гусберри со своей дрелью доберется до меня, вскорем моя камера будет выглядеть точно так же. Голый бетон, готовый принять следующего смертника. От этой мысли по позвоночнику скользнул ледяной холод, но вместе с ним в груди заворочалась странная, упрямая злость. Я не доставлю Меркофф такого удовольствия. Я не позволю местным уборщикам так просто сгрести мои немногочисленные пожитки в пластиковый мешок. Я должен выжить, хотя бы назло Нику и его подлым интригам. Обратный путь в мой сектор прошел словно в трансе. Лобби, еще недавно гудевшее от истеричного веселья и нервных криков, теперь заметно опустело. Большинство реагентов уже разбрелись по своим норам, словно животные, чувствующие неумолимое приближение бури. Добравшись до своей камеры, я закрыл тяжелую дверь и привалился к ней спиной, вслушиваясь в монотонное гудение вентиляции. Третий день, последний день нашей иллюзорной передышки, неумолимо подходил к концу. Время вышло. Я подошел к раковине, умыл лицо ледяной водой и поднял взгляд на свое отражение в поцарапанном зеркале. Синяки на теле приобрели болезненный желтоватый оттенок, а теперь к ним добавилось еще и туго замотанное эластичным бинтом запястье, которое ныло при малейшем напряжении. Практически калека перед самой жесткой мясорубкой сезона. Идеальный расклад. Стараясь не тревожить больную руку, я медленно стянул с себя куртку и забрался на жесткую койку, натянув тонкое одеяло. Как по расписанию, в комплексе начали гасить основной свет. Яркие белые лампы щелкнули и погасли, уступив место тусклому, тревожному свечению дежурного аварийного освещения. В повисшей тишине камеры пульсирующая боль в кисти казалась громче биения собственного сердца. Я осторожно положил забинтованную руку на живот, глядя в темный потолок. Завтра мне предстоит спуститься в настоящий ад. Моя главная цель теперь — не просто выполнить задание Меркофф, а найти этот чертов стеклянный бутылек с панацеей, и при этом умудриться не попасться на глаза обезумевшей матушке Гусберри, которая наверняка уже ищет виноватых в исчезновении своей «девочки». И, конечно же, мне предстоит встреча с Койлом. При мысли о нем сердце снова сбилось с привычного ритма. Липкий страх причудливо смешивался с тем самым нездоровым, порочным предвкушением, которое я так отчаянно пытался в себе подавить, но которое, казалось, уже въелось мне в подкорку. В памяти снова всплыл его гипнотизирующий взгляд и этот интимный, хриплый шепот: «Я сделаю тебя послушным…» — Посмотрим, кто кого, — едва слышно прошептал я в полумрак камеры, сжимая здоровую руку в кулак. Я закрыл глаза и заставил себя выровнять дыхание. Мне нужно было уснуть. Нужно было собрать жалкие крохи физических и моральных сил перед тем, как завтра утром сирена Меркофф разорвет тишину, бросая нас на растерзание их главным монстрам. На этот раз ставки были высоки как никогда. С этими мыслями, под мерное, убаюкивающее гудение труб за стеной, я наконец провалился в тяжелый, лишенный сновидений сон.