Секрет

      Слегка подрагивающие руки неуклюже проводят по волосам, приглаживая то, что сотворил ветер с ними. Погодка выдалась промозглая и на редкость отвратительная. Хоть Джисон и всем сердцем любит осень в любом ее проявлении, даже в туман и серую отвратительную морось, сейчас, ему все не по нраву.       Может, от погоды, а может, от тяжести своего существования.       Хотя, он решает не врать себе, на погоду он даже не обратил бы внимания. Не до нее. На душе кошки скребут не от серой сырости, не от пронизывающего ветра, не от редких снежинок, что моментально тают, как только соприкасаются с кожей или одеждой. Внутри он себя чувствует гораздо хуже. Уже который год.       Никак не отделаться от вины за свое подавленное настроение. Ему бы радоваться, а он чувствует лишь ком в горле и неизлечимую тоску, преследующую его годами. Ему бы радоваться, а он еле себя сдерживает от рыданий.       И почему слезы всегда норовят просочиться наружу, когда для этого неподходящее время? В любой другой день — пожалуйста, но нет ведь.       Это всегда именно середина осени, когда время неумолимо стремиться к зиме, и дни становятся все короче и темнее, а ночи бесконечны и холодны.       Хотя, может, он хотел бы, чтобы одна ночь была действительно бесконечной. Она бы не была холодной, нет, ведь холод и печаль не могут длиться бесконечно. Тем более, когда ты не один.       В эти дни особенно кажется, что жизнь прошла серой массой, в ожидании встречи с тем, с кем он желал бы остаться на вечно, даже если это вечная ночь или вечная зима. Зиму он не любит — слишком холодно, но ради кого-то же можно пойти на такую жертву?       Жаль, что насильно себя не привяжешь к человеку, и если он уходит — не всегда получается пойти за ним. Иногда жертвы бессмысленны, даже если очень хочется принести эту жертву.       Порой приходиться тешить себя надеждой на ту редкую встречу, которая, кстати, и должна вызывать безмерную радость, но отчего-то вызывает лишь тоску и желание спрятаться в кокон. Может, от безысходности или понимания того, что этой встрече суждено закончиться. Снова. Как и много раз до этого.       Прощаться всегда тяжело, если человек дорог сердцу. Но у Джисона есть хотя бы эти редкие свидания.       Джисон уверен, что его долгая жизнь, скоро подойдет к границе, которая словно горизонт событий, оставит о нем лишь воспоминания и образы, но не его самого. И как бы обнадеживающе это не звучало — смерть не решение проблем, после смерти его ждет одинокая вечность.       Так ему сказал Минхо.       Точнее он сказал, что у них не выйдет быть вместе, если Джисон с собой что-то сделает, если подведет себя к этой границе.       Потому он и живет. Ради Минхо. Ради этих редких встреч. Ради того, чтобы отсрочить неизбежное одиночество.       А еще Джисон хранит свою жизнь ради того, чтобы помнить Минхо. Ведь если его не станет, то не останется никого, кто мог бы вспомнить о нем, а раз никто в мире живых не помнит человека, то он исчезает уже навеки. Даже из мира мертвых. И Джисон живет от встречи к встрече, зная, что их ограниченное количество, зная, что как только он переступит границу, Минхо исчезнет. И тогда Джисон останется один, пока и его не забудут, тогда и он исчезнет уже навсегда.       — Привет, — неизменным голосом, мягко, будто поступь кошки, говорит Минхо.       — Привет, — скрипит голос, простуженный от холода, дождей и времени.       Минхо не меняется. Он смотрит жадно, будто все, чего он хотел — это увидеть Джисона. Взгляд бегает по лицу и немного тускнеет, губы трогает печальная улыбка.       Джисон изменился. Каждый год он меняется. Он уже не похож на того двадцатилетнего парня, который рассекал сумеречные дороги на мотоцикле, несся в закат и не страшился ничего на свете, пока за его спиной, крепко обнимая смеялся Минхо — такой же молодой и такой же счастливый. Впрочем, молодым он так и остался. А вот Джисон нет.       — Что так смотришь, сильно изменился?       — Не сильно, глаза те же, — по-кошачьи мурлычет Минхо, тянется рукой к Джисону, но опускает тут же вниз.       — Не те же, — бормочет Хан, с тоской отмечая этот порыв.       Как бы ему хотелось обнять, крепко, как тогда, хотя бы просто почувствовать не то чтобы тепло чужого тела, а хотя бы кожей ощутить его тяжесть и реальность. Ощутить, что оно есть, что человек перед ним не мираж или фантом, который ему мерещится, а он себе его выдумывает который год. Хочется прикоснуться к своему прошлому, которое могло бы стать будущим и настоящим, но не стало.       И сейчас, смотря на него, светящегося будто голограмма, Джисон понимает, от чего в последнее время ему было так тоскливо. Виной этому не холод, пробивающий до костей. Не дождь, льющийся, будто из ведра. Виной тому его состояние, навязанное его возрастом. Он не так молод и здоровье ни к черту. Исчезнет он — исчезнет Минхо. Ведь на всем белом свете не осталось никого, кто знал бы его при жизни. Кроме Джисона.       И когда его земная жизнь подойдет к концу, он отправиться в то место, где сейчас Минхо. Но Минхо там уже не будет. И будет он один скитаться в этой вечности, условно, конечно же. Он будет в этой вечности, пока и его не забудут.       — Ты выглядишь задумчиво, — говорит Джисон, — о чем думаешь?       Минхо пожимает плечами, идя рядом рука об руку, но не касаясь, потому что смысла в этом нет. Он ничего не ощутит.       — Тебе страшно исчезнуть? — спрашивает Джисон, тишина вместо ответа его не удовлетворила.       — Не знаю, я ведь уже умирал, это еще одна смерть по сути.       — А мне страшно.       — Чего ты боишься? — он смотрит на Джисона внимательно, все еще улыбаясь.       — Я боюсь, что это наши последние встречи, что я больше никогда тебя не увижу, ты исчезнешь уже навсегда, и я останусь один.       — Ты не будешь один, — его губы изгибаются в улыбке, обнадеживающей, но Джисону эти слова, как мертвому припарка. Смешно.       — Ты не знаешь, о чем говоришь, я буду здесь без тебя и это будет хуже, чем то, что было у нас все эти годы, потому что тебя не будет.       Каким бы сильным он ни был, но сейчас, когда его мысли обретают форму в виде слов, он чувствует, как слабеет тело от безнадежного бессилия. Он бессилен.       Он был один в своем горе. Не сумев с ним справиться в самом начале, исправно сводил себя в могилу, пока в одну из встреч Минхо не сказал ему: умрешь ты — исчезну я, поэтому живи.       Желание жить не появилось, но желание не умирать тогда обрело свой смысл. Не умирать ради Минхо.       — Я знаю, Джисон, я знаю каково остаться одному. Совсем одному. Я знаю как тебе тяжело, потому что жизнь непростая штука, но я знаю, ты не будешь один.       — Откуда тебе знать?       — Секрет, — он ухмыляется как раньше и Джисона будто бы откидывает туда, на их улицу, летний вечер, который пахнет прибившейся пылью и остывающим гудроном. Пахнет первыми звездами и надеждами. Пахнет кожей, потом и дымом сигарет. Пахнет закатом, ночью и персиками. От Минхо всегда пахло персиками.       — Какие тут могут быть секреты, — бурчит он.       — Эй, не бухти, — он легко смеется. На душе и правда становится легче, будто она снова стала весить свои законные 40 грамм, а не тонну как раньше.

***

      Следующая их встреча случается ровно через 365 дней. Ни днем раньше, ни днем позже.       Джисон смотрит на себя в зеркало, обычно он этого не делает. Вспоминать о своем возрасте становится не просто, когда тебя ждет встреча с вечно молодым Минхо. Каждый раз Джисону жаль, что Минхо вынужден видеть его таким, но он обычный человек и над временем не властен. Почему-то в этот раз он смотрит на свое отражение: смуглое лицо, усыпанное темными пятнами, указывающими на то, что время беспощадно; тусклые глаза, в которых нет привычной паники, страха и вины. Спокойствие, умиротворение и принятие — вот что он видит во взгляде того, кто смотрит на него из зеркала.       Смирение с тем, что он не способен жить вечно, а потому и Минхо не может жить вечно. Никто не способен на такое. Даже звезды умирают.       Впервые он идет на встречу с самым дорогим ему человеком с легким сердцем.       Погода выдалась, как ей полагается, дождливой, сырой и в сизом тумане можно, казалось, задохнуться. Он тяжело оседал в легких и очки запотевали так, что толку от них было примерно столько же, сколько и от своего собственного зрения.       Туман поглотил и все звуки, потому Джисону казалось, что он в вакууме, в котором ему нужно отыскать дорогу.       — Ты как ежик, — слышится глухой веселый голос сбоку.       — Какой ежик?       — В тумане, — Минхо подходит ближе, — где твой белый конь?       — Давно заржавел, — хмурится Джисон, не припоминая, куда в действительности делся его мотоцикл. Наверное, после того, что случилось с Минхо, он оставил его где-то да так и не нашел.       — Жаль, я бы хотел еще на нем покататься.       — Тебе здесь развлечений не хватает?       — Не хватает, — Минхо слабо улыбается, — мне здесь много чего не хватает.       — Так попросил бы, я бы принес…       Джисон осекается, когда видит взгляд Минхо. Он не мог ему принести все.       — Ты сегодня прям веселый, а не как обычно, — Минхо переводит тему, с подозрением рассматривая Джисона.       — А обычно — как?       — Сварливый дед.       — Я и есть сварливый дед.       — Ну, нет, ты ошибаешься, — говорит он тихо.       Да, хотел бы он ошибаться.       — Ну, так, отчего ты сегодня такой развеселый?       — Не знаю, просто с утра себя хорошо чувствовал, знаешь, спокойно, — пожимает он плечами, неслышно вышагивая по тропинке, туман совсем все звуки скрыл. Если до этого еще немного было слышно шуршание листвы под ногами, то сейчас даже свой собственный голос глух.       — Интересно, — глаза Минхо сияют, и он поджимает губы, будто что-то хочет сказать, но говорить нельзя.       — Что ты там скрываешь?       — Помнишь наши первые встречи здесь?       О, да. Он помнит. Помнит, как каждый день чуть ли не засыпал на сырой земле, получил восполнение легких, и чуть было не застудил почки. Тогда, в один из таких холодных осенних дней, к нему впервые вышел Минхо. Джисон тогда подумал, что либо сам умер, либо с ума сошел. Ну, а какие еще варианты могут быть. Потом, кроме Минхо, он увидел и еще сотни людей, услышал их гул, и не мог понять, как это он упустил момент, что вокруг него собралось так много народу.       Минхо тогда сам выглядел испуганно и измотанно. Отчитывал Джисона, а тот только и мог смотреть на него ошалевшими глазами полными слез.       — Да хватит уже реветь, — Минхо сидел рядом на корточках и с жалостью смотрел на лежащего на его могиле перепачканного Джисона, — думаешь мне там лучше от того, что ты слезы льешь?       — Минхо…? — дрожащая рука тянется к нему, но проходит сквозь, так и не зацепившись ни за что, — что за ерунда, я сплю? Я умер?       — Нет, дубина, ты жив, в отличие от меня.       Минхо тогда ему все и рассказал, о том, что раз в году в День Всех Святых они могут видеть друг друга и говорить друг с другом. Потом он поведал о том, что все, кого он видит здесь — тоже умерли, то есть буквально Джисон находится среди мертвецов.       — Если я умру, мы чаще будем видеться?       — Определенно, — бурчит Минхо, — ты чего это удумал?       — Ничего.       План созрел сам собой. Все время, что он прожил в одиночестве было адом и единственное чего он желал — быть рядом с тем, кто покинул его так внезапно.       Минхо недовольно поджал губы.       — Я тебя хорошо знаю, ты импульсивный дурак, — он упирается руками в бока и с подозрением смотрит на Джисона.       — Да ну, неправда.       — В таком случае, ты должен кое-что знать.       — Что?       Минхо молчит, он хмурится и смотрит по сторонам, будто пытается уйти от ответа. Хотя сам и заговорил об этом.       — Кроме тебя у меня никого не было, ты ведь знаешь, да?       — Знаю.       — Так вот… кроме тебя обо мне некому будет вспомнить, и если ты вдруг решишь с собой что-то сделать, то и я исчезну.       Джисон хмурится, кусает губу, смотрит на Минхо, надеясь, что он рассмеется и скажет, что это шутка. Но в памяти неуловимо шныряют мутные воспоминания о том, что это звучит как правда, что эти дурацкие правила он уже где-то слышал. Минхо смотрит на него в ответ внимательно и сосредоточенно. Он не шутил и судя по всему, то, что он сказал — правда.       — То есть… то есть, если я умру, то все равно тебя не будет?       Ты же вот здесь есть и я тебя вижу, ты же уже… не жив, — хочется прокричать, но ком в горле не дает этого сделать.       — Верно, — он улыбается ободряюще, — поэтому живи как можно дольше, пока ты жив и пока у тебя все хорошо — у меня тоже здесь все будет хорошо.       — Конечно помню, у меня еще не началась деменция.       — Отлично, — кивает Минхо, смотря на него с хитрым прищуром, — ты себя как чувствуешь?       — Нормально я себя чувствую, — Джисон слегка злится, — нашел время беспокоиться, - почему ты вспомнил нашу первую встречу?       — На самом деле есть, один секрет.       — Какой?       — Думаю, ты будешь на меня злиться, но надеюсь, что простишь.       — Минхо… — Джисон сморит на него, отмечая, что хоть и туманно, но образ Минхо стал как будто ярче.       Вокруг так тихо, что даже не видно и не слышно других душ.       — Ну что ж, так уж и быть скажу, но не просто так.       — Какие ты мне условия ставишь? — на удивление эти юления уже не вызывают злости, лишь раззадоривают. Будто они снова молоды и у них вагон времени вместе, на душе легко и нет никаких забот и проблем, а те, что есть — легкорешаемы.       — Скажу, если поцелуешь меня, — он останавливается и улыбается. Такой довольный, будто кот, наевшийся сметаны.       — Минхо… — реальность снова рушится на плечи, делая его ниже и прибивая ближе к земле, к правде.       — Попробуй, что тебе будет.       Ничего не будет. Ничего. Они ведь даже не могли коснуться друг друга все это время. И Джисону думается, что Минхо просто захотелось пошутить, кто знает, может это их самая последняя встреча, и проводить ее бессмысленно блуждая в тумане — не самое лучшее решение.       — Давай же, не бойся.       — Я старый.       — Не страшно.       — Ты призрак.       — Со всеми случается.       — Ничего не выйдет.       — Ты и не пробовал.       Может это его последнее желание перед тем, как он исчезнет? Тогда у Джисона нет иного выхода, кроме как податься вперед в ожидании столкновения с пустотой и холодом тумана, но Джисон чувствует теплые губы, запах персика. Он чувствует Минхо. Воспоминания стрелами арбалета пронзают его насквозь и он в полном шоке отстраняется, смотря на Минхо оленьими глазами. Он видит свое отражение в глазах напротив. Глаза Минхо полны слез, они мерцают влагой и он видит их такими яркими и живыми, его взгляд бегает по лицу Джисона.       — Эй, что это было?       — Соболезную, ты умер, — легкий кивок в сторону, с которой они пришли. А там черная сырая горка, место, в котором заточен Минхо уже долгие годы. На горке лежит что-то, оно подозрительно похоже на то, что смотрело на Джисона из зеркала еще утром.       — Ч-что? — он тянется пальцами к предплечью, чтобы ущипнуть себя, чувствует острую боль, — ай!       Он смотрит на свои руки, молодые с полными венами, смуглые и без трещин, что появились там с годами. Он видит себя молодым в отражении глаз Минхо, в его влажных от подступающих слез глазах он видит удивленное растерянное выражение собственного лица.       — Так вот, секрет в том, что я тебе соврал.       — Когда?       — В ту первую встречу, я тогда боялся, что ты убьешь себя, поэтому придумал легенду, первое, что на ум пришло — из того мультика, — он закатывает глаза, чтобы вспомнить, хмурится, но никак не может.       — Тайна Коко…? — кажется, упавшая челюсть Джисона способна проломить землю, — ты чертов идиот!       Злые слезы сами собой льются по щекам, и, о, как же прекрасно, как здорово, что теперь Минхо осязаем.       Джисон толкает его в грудь и Минхо молчит, обессиленные удары обрушиваются на его грудь, пока изможденный Джисон не падает вперед, сгребая его в охапку и обнимая с такой силой, что у живого человека треснули бы ребра. Рыдания глухо затухают, растворять в тумане. Пока чужие теплые руки поглаживают его по голове.       — Теперь все хорошо, я ждал тебя и теперь ты здесь. Спасибо, что держался и оставался живым, — его голос гладкий и тягучий, родной и теплый.       — Почему ты меня обманывал, — вопрос риторический, все понятно, сам Джисон, вероятно сделал бы то же самое, если бы не сдался в итоге.       — Я хотел, чтобы ты жил.       — Мне было плохо.       — Всегда?       Действительно. Всегда ли ему было так паршиво? Он вспоминает кучу времени проведенного в одиночестве и тут же отбрасывает, вспомнить бы что-то хорошее… смеющиеся племянники, бегающие вокруг него, цепляющиеся маленькими ручками, костер освещающий лица его друзей, тихое пение под гитару в лесу, сорванный голос в студии, и песня, что крутиться по радио звучащая его голосом. Это малая часть, но таких моментов было достаточно, чтобы не жалеть о прожитом времени.       Все эти годы его родные и друзья были рядом, а он, наверное, вел себя эгоистично, цепляясь за прошлое и страшась будущего. Но все же это было не жизнь в муках, кроме страха, тревоги, вины и тоски там были смех, поддержка, любовь, дружба и радость. Счастье, возможно. Ведь счастье это не прямая линия, протянутая по жизни, а точечная мера. Ты либо счастлив в моменте, либо нет. Он был счастлив, несмотря на свою хроническую тоску от потери.       — Ну… нет, — он всхлипывает и смотрит на Минхо, все еще боясь отпустить.       — Ну, вот видишь, со мной у тебя была целая вечность впереди, а без меня всего-то несколько десятков лет, если повезет.       — Если бы я знал, прожил бы по-другому, — он бурчит недовольно.       — Как?       — Не знаю, просто по-другому, не думал бы, что ты исчезнешь.       — Прости, я думал, скажи я тебе правду, ты бы сделал что-то с собой.       Джисон мычит, но понимает, что так оно и было бы. И если сейчас все отбросить и просто вспомнить, то оказывается, в общем-то, жизнь прошла глупо, как ей и положено. Где-то попозорился, где-то был счастлив даже, было грустно и тоскливо, но ведь были моменты радости. Просто, если бы Минхо не соврал, может, жить было бы чуточку попроще.       — Прости, я тупой, я знаю. Ума не прибавилось за несколько десятков лет.       — Какой ужас, — Джисон смеется, шмыгая носом.       — Не говори.       — А я время даром не терял, - ехидно скалится Джисон.       Минхо прижимает его крепче к себе, усмехаясь в макушку и прикрывая глаза.       Теперь у них впереди вечность, разделенная на двоих.