Стабильность.

К стабильности - к такой, чтобы было банально и просто, чтобы было хорошо оттого, что обыденно, и легко от того, что предсказуемо, - обе стремились, кажется, как-то неосознанно. Потому что у обеих в жизни было слишком много случайностей, ярких вспышек, агоний от огалтелой радости до кромешного ужаса. Потому что у обеих и без того было все как-то нестабильно в жизни - как минимум, с их работой это было неминуемо. Архиповой вообще казалось, что спокойствие для неё не писано - она мир хочет изменить, хочет сделать, как лучше, хочет бежать куда-то, обязательно падать при этом, расшибать то коленки, то локти, то нос разбивать, вставать и вновь бежать и доказывать что-то кому-то. Папе доказала, что и без его связей сможет в обществе место занять; мужчинам доказала, что женщины могут идти с ними наравне по всем факторами. Себе теперь оставалось доказать. Что-то, о чем у Марии времени задумываться не было, что-то вроде чувств, которые, на деле-то, как бы не пыталась она их скрыть, соврать про их ненужность, были в ней, нуждались в подпитке - как внешней, так и внутренней. То, что стабильность при все этом беге с препятствиями от одного "доказать" к другому была лишь в том, что сам бег не прекращался, и не оговаривалось. Потому что и психика страдала - добавляем специфику работу, получая совершенно огненную смесь, - и физическое здоровье не особенно радовалось. А вот Ксюша для Архиповой все-таки стала стабильностью. Той, ранее совсем немыслимой, доброй и хорошей, тёплой и своей - к её боку прижиматься бы каждый день. Находить приют рядом с ней было спокойно так, будто всю жизнь были друг у друг. Совсем не всю, кстати, это все излишняя лирика и украшенность - они появились друг у друга не так давно, но, видимо, всю жизнь именно этого и не хватало так что и прирослись и привыклись почти сразу. И почти сразу Маша поняла для себя, что как бы там непривычно и необычно не было все это - чаи пить вдвоём после работы, дома, целоваться на ночь - просто и коротко, - и спать потом всю ночь, вероятно, на разных сторонах кровати от того, что обе привыкли к личному пространству, но зная при этом, что человек свой где-то рядом, - это, стабильность такую приятную, только обретенную, какую-то незримую нить понимания между ними, и оттого спокойствия нужно оберегать и теплить, нужно себя менять - им обеим. И давалось это не так легко, как, возможно, и хотелось бы - с непривычки, с простого и логичного "не привыкли". Потому что стабильность на первых этапах тоже надо было застолбить за собой и вымолить для себя. Потому что Ксюша была, хоть и своей априори, но все-таки другой характером. Дьявол в мелочах сидит, скрывается там где-то, в малейших, вроде как, не существенных деталях и разницах, и обнаруживается каким-нибудь добрым, ничего особого не предвещающим ранним утром, когда обеим уже надо собираться на работу. Архипова не привыкла лежать до победного, тянуть удовольствие до скорых сборов в стране опоздать, а для Нечаевой это была обыденность, ежедневный ритуал - отложить пару будильников, пробурчать пару матюков и дальше спать. - Подъем. - Стально отсекает Мария через пару неудачных попыток, не замечая за собой стали и доли приказа, хотя, вроде как, не в участке; хотя, вроде как, недавно ещё ворковала и нежила одним своим голосом. Нечаева глаза разлепляет. Для неё это непривычно, ей не хочется вставать в такую же рань, как вскакивает Архипова, ей не надо педантично сумку собирать, проверять одежду и далее по списку важных вещей, и она, даже толком не проснувшись, только сонно ворчит что-то сквозь плотную завесу полудремы. А Маше - странно. Её приказы обычно выполнялись без единой оговорки, а тут - полное игнорирование, на другой бок только перевернулись, и дело с концом. Архипова хочет рявкнуть грубее, хочет повысить тон на несколько обертонов, но вовремя себя осекает, как только набирает воздуха в лёгкие для того, чтобы осуществить задуманное. Она не в участке. Она не в Министерстве. Она общается не с подчинённым, не с тем, у кого на погонах звезды поменьше. Это ещё более странно. Странно тем, что у неё, совсем рядом, близко - буквально в метре, - и рядом - почти под рёбрами, - теперь есть человек, совершенно другой, отличающийся от неё своими устоями и привычками, своим характером, но все же похожий. Возможно, похожий тем, что ему - ей, конечно же, - тоже нужна эта стабильность. Чтобы и будили по утрам, и цокали, когда не будится. Ксюша резко отлепляется от подушки, встаёт на кровати и смотрит на Машу, которая в бессилии своём кулаки сжимает. Не знает, что делать ей с тем, что теперь все по-другому. Хорошо, конечно, так, как никогда в жизни хорошо не было, потому что близко и по-родному, потому что тепло до глупых смешков в неумении выразить иначе наплыв чувств, но совсем не так, как было ранее, когда такого в её жизни попросту не было. Там была-то одна работа, одни четкие приказы, отработанные документы, сантименты с вышестоящими органами власти на мероприятиях, а не вот эта человечность в простом времяпрепровождении, когда и на коленках могут улечься, и её так же уложить. То, что имела она сейчас, как Архипова себе честно и спокойно признает, было куда лучше, чем то, что раньше, но она все еще так не привыкла. И сейчас Маше становится до ужаса стыдно за свою излишнюю резкость, ненужную с Ксюшей приказность в голосе. Но Нечаева, хоть мозг ещё и не проснулся, в Маше - в том, как до белых костяшек сжаты её кулаки, в том, каким виноватым взглядом она бегает по комнате, смотря то на неё саму, то ещё куда-то, в том, как слегка подрагивает нижняя губа женщины, - все выцепляет. Ей тоже непривычно так - чуткостью своей пользоваться,  обращать внимание на других, на тонкий язык тела, на чувства, - но она хочет попробовать, потому что, как бы там Архипова не пыталась доказать обратное, не рассказывала, как долго у неё не было ни времени, ни возможности в такое банальное и простое взаимодействие, как человек, близкий к человеку, впадать, Ксюша понимает, что она того хочет. И более того, у Маши это получается куда проще, чем у неё самой - Архипова, несмотря на едва уловимую матерость со службы, несмотря на циничность с работы, была все же помягче где-то внутри - там, где видимо, сейчас шла война между старым и новым, между приказом и нежной просьбой. Нечаева все свои мысли едва успевает словить и обдумать, как тело начинает действовать само - она подползает к краю кровати, обнимает Машу свою за бедро. - Подъем, товарищ генерал-лейтенант, подъем. - Соглашается просто и легко, кивает ей, и трется щекой о форменные брюки, которые уже успела переодеть генерал-лейтенант. Архипова как-то само собой опускает ладонь ей на макушку, чуть спутанные волосы начинает перебирать. Хоть живут вдвоём не то чтобы долго - по-крайней мере, да, не пресловутые "всю жизнь" уж точно, - это тоже является своеобразной стабильностью - путаться в черных прядях Нечаевой, накручивать их бездумно на пальцы, зная что это успокаивает их обеих. Маша, все ещё виновато, все ещё слегка запуганно - ей действительно не по себе, что она так, грубо и резко начала, - ей шепчет: - Я тебе не генерал-лейтенант. Ксюша смеётся, кусает в бок. А просто потому что захотела и просто потому что может. На деле, сам бок эдакий Нечаева-волчок не кусает, просто хватает край футболки по-ребячески весело, оттягивает ткань, глупо глумясь над собственным трепетом, и отвечает ей за всем этим: - Ну ведь товарищ. Теперь смеется и Маша, наклоняется к ней, целует в лоб. Да, конечно, товарищ. Маша сначала не говорит ничего, просто не хочет. Ей бы ещё ближе быть, ей бы плюнуть на все свои устои, повалить Ксюшу обратно, в кровать, и дать им обеим поваляться так, вместе. По-простому подурачиться, котятами кувыркнуться - нет, без подтекста, а в самом, что ни на есть прямом смысле слова, потому что если Нечаевой, помимо лёгких прикусываний взбрендет в голову ещё и щекотать, они будут кувыркаться. Маша потому что тоже не пальцем деланная, она, когда была к тому необходимость, ФИЗО сдавала с отличием, да и после, когда с "полевой" больше в политику ушла, тоже про спорт не забывала, и сейчас ответить отчаянно пытающейся щекоткой залюбить Ксюше смогла бы. Но нет, она отчего-то совсем не дергается с места, продолжая теряться в волосах женщины. Так, вроде, тоже хорошо, когда Ксюша, совсем близкая сейчас, понимающе держит все ещё за бедро, что-то лепечет - что-то о том, какая Архипова хорошая и своя. - Спасибо, - Шепчет Маша через пару минут, легко носом бодается в знак извинения, ещё пару раз целует - хочется целоваться, хочется эту Ксюшу - которой, кстати, это все еще тоже отчасти чуждым кажется, - зацеловать, залюбить и занежить, вместо того, чтобы приказ отдать и по стойке смирно поставить. Хотя крайнее, может быть, и стоит осуществить, но в совсем иных обстоятельствах. Ксюша молчит какое-то время. Наслаждается. Потому что Архипова и лёгкие поцелуи, которые лишь какой-то ласки ради - это стабильность. Самая дорогая, самая ценная для неё сейчас, которую так не хочется терять - только научиться бы её правильно, так как им обеим только надо, беречь. Маша, хоть и с военными замашками своими, с вечными повадками командира, но все же была домашней, своей. Это было открытием в самую первую очередь для самой Архиповой, которая и не надеялась уже, вроде как, о какой-то такой просто и тёплой, по-человечески обыкновенной - кто-то бы, возможно, сказал "скучной", - любви. Чтобы была рядом вот такая вот Ксюша Нечаева, которая так сильно любит поспать подольше, которая так ластится и сама пробует быть ближе. Чтобы эта самая Ксюша капризно надувала губы каждый раз, как ей кофе запрещали поглощать канистрами, и пыталась сопротивляться, сыпать контраргументами и прочим - конечно, же, бесполезным, безуспешным, - в попытках отстоять эту самую "канистру" кофе в день. Для Нечаевой ведь тоже все это несвойственно, тоже непривычно. Для нее стабильностью Маша становится как-то очень скоро - кажется, она стала таковой ещё начиная с совместного - иногда Нечаева продолжает шутить, уперто добавляя "вынужденного", - общего дела. Ведь, работая какое-то время вдвоем, пытаясь Россию к лучшему менять, Архипова заинтересовывала Ксюшу своей дипоматичностью, своим умением поддержать любую тему для разговора и в то же время остаться ненавязчивой и ненадоедливой. Но реформа та, над которой они пахали и день, и ночь оказалась все же не нужна мистерам X, чьих имен никто не знал и знать бы не пожелал - кто-то свыше застопорил процесс в самом разгаре, Мария сдала пропуск в офис МПП, и Ксюша начала тосковать. Не то чтобы она ужасно скучала и жить без неё не могла - это было бы слишком прозаично, да и не реалистично, потому что Нечаева была вполне себе в силах прожить без всего, если это не электронная сигарета с ягодной жидкостью для неё. Просто ей Маши не хватало. Тоненько скулило что-то внутри и губы расстроенно поджимались, потому что ей не хватало того, что стало неприкосновенно ни единым событием дня, ни единым порывом ужасного настроения от недосыпа - перерывов на чай вместе, поездок на площадь, тоже, вместе. И совсем нетрудно оказалось об этом сообщить Маше, пригласив её на чай уже в обстановке, от работы далёкой. А потом стабильность стала быстренько закрепляться, и вот, закрепилась до того, что Ксюша теперь расхаживала у Архиповой - уже "у них", да, - дома в чёрных, скатавшихся трениках и растянутых кофтах с длиннющими, как у Пьеро, рукавами. Но ей тоже многое было непривычно, начиная с ранних подъёмом, заканчивая своим внезапным желанием в нежность. У неё полегче, конечно, было, нежели у Маши - никаких тебе академий военных, никаких МВД, приказов и всего того специфического, что следовало за профессией. Но все же, Ксюше не хотелось раньше быть настолько аккуратной и осторожной, мягкой и нежной. Или хотелось, но она в этом себе не признавалась. И особенно непривычным все кажется, когда Маша за ней на работу заезжает. Кто её вообще пропустил, без пропуска-то - свой-то она давно сдала, - непонятно совсем, но пропустили - и на том спасибо. Только вот Ксюша сейчас работает, она сейчас заснёт поверх всех папок и документов, которые уже начали путаться в голове, но она работает. А когда этот процесс происходит, гораздо проще её оставить, можно даже поверх ещё пару документов кинуть и папку на голову её несчастную домиком надеть, чтобы её измученное без перерыва на отдых лицо выглядело ещё более сюрреалистичным в этом хаосе. Нечаева женщину свою даже не замечает, и, когда та оказывается позади неё и касается явно ноющих плечей, чуть давит пальцами на особенно болезненные точки, Ксюша вздрагивает, оборачиваясь. Раньше её стабильностью - ну такой, болезной, нездоровой до той степени, что голова потом норовила взорваться, - была работа. У неё могли сменяться сотрудники, приходили и уходили практикантки, которых она ласково называла котятами да зайчатами, но весь этот зоопарк не отменял того, что единственной константой, чем-то никак нерушимым в её жизни, являлся кабинет и кипа работы в нем. И отказываться от такой стабильности, пусть и новая, когда её с работы клешнями пытаются выдрать, ей нравится больше, трудно. Это выходит почти, как отмена препаратов от депрессии - надо слезать медленно, постепенно понижать дозировку. И Архипова это понимает, потому и не жалуется слишком громко, только губы поджимает. - Я работаю. - Упрямо твердит Нечаева, не желает даже глазом моргнуть в сторону Марии. Нет, на деле, ей того безмерно хочется, но она же - да-да, все уже поняли, - работает. - Ксень, ну ты же не можешь работать безустанно и на все 100. - Мягко говорит Архипова, гладит плечи. Ксюша ими ведёт, сгоняя - а вот не надо её отвлекать и разнеживать тут, не надо ей мешать себя доводить до выгорания. - Могу. - Нет, не можешь. Ты понимаешь, что это - вечный двигатель? - Смеётся ей Мария, - Ну, простая физика: не можешь ты работать на все 100 из 100. Погрешность не то чтобы имеет место быть, она обязана присутствовать, иначе... Архипова не протестуют тому, что её не слушают только потому что ударяется в лекцию. Нечаевой не до них. - Полчаса, Маш. - Перебивает она её. Весь её вид, тон голос сосредоточенный говорит о том, что Ксюша все ещё не желаеь отвлекаться, и через пару секунд Нечаева коротко жмурится - глаза слезятся уже, рябит в них бумага и текст на ней сливается в нечто неясное, расплывающееся. Раньше она бы махнула на то рукой, и продолжила бы работать до полной отключки, а сейчас, вот, жалеть себя начала. С жалостью, на деле, ничего общего нет - просто забота о себе, к которой её осторожно приучала Мария. Архипова и Ксюшу всецело в этом вопросе понимала - она и сама работу свою любила так, как никогда и никого не смела и не думала. Ранее. Теперь-то иначе все было. Теперь Ксюша появилась, которую она каким-то неясным для себя образом полюбила, и ради неё была готова уйти с работы вовремя, а не превращать диван в своем рабочем кабинет во временное место для ночлега чисто по причине того, что до дома ехать нет ни сил, ни времени - приедет, и почти сразу вставать надо будет. - Десять минут, Ксень, - Говорит Мария, забывая моментом о лекциях, двигает соседнее кресло ближе. Пытаться Нечаеву действительно вырвать с работы - идея плохая. Как минимум, все с того же понимания и идёт - Маша знает, какого это, буквально не закончить начатое, обрубив всю работу на полуслове - на следующий день дольше вспоминать и разбираться будешь. Но и оставлять Ксюшу тут до поздней ночи она тоже не желает. - Заканчивай текущее и поедем уже. Нечаева сопит сначала как-то особенно злобненько, нервничать начинает - это первая реакция, потому что "да какого черта-то меня ограничивают, я что, несвободный человек, что ли, и не могу именно, что полчаса мною заявленные посидеть, покорпеть над бумагами?". Но очень скоро сопеть надоедает, потому что Ксюша тут же понимает - Маша и не собирается её ограничивать. Она просто устала. Она просто хочет домой. А Архипова же, видя, что у Нечаевой что-то, да не получается, подходит ближе, нависая над столом, предлагает ей: - Давай помогу? Ксюша вздыхает. Да и Бог бы с ним, если честно. Со всем вообще - и с тем, что ранее свою работу она впринципе никому не доверяла - вопрос принципиальный был; и с тем, что не выйдет в кабинете своём ночь провести - звучит двусмысленно, но её бы имела исключительно документация. Нечаева из текущего все, в целом-то, сделала, а то, что не успелось сгребает рукой к углу стола, и остается ей только по папкам то, что не к спеху, сложить, и можно выдвигаться. - Давай это разложим, и хватит. - Кивает она Маше, а та ей улыбается. - Объясни, что-где, и садись, отдохни. - Вместе. А отдохнём дома. Стабильностью для Нечаевой быстро стало то, что не надо было вызывать водителя и ждать его туеву хучу лет, потому что, как раз, Маша за ней и заезжала на своей машине. И с каждым её приездом отказаться от работы выходило легче, через время уже и без легкого раздражения ей хотелось документы отложить, и пойти за Машей. Архипова, к слову, никогда своим положением не пользовалась, что тоже стало чем-то привычным - номера генерал-лейтенанта все, конечно, знали, но она честно отстаивала каждый светофор и следила за скоростью. А ещё, Маша пела - Ксюша обычно ездила в тишине, даже радио старалась избежать, а Архипова, вот, музыку предпочитала всегда включать - особенно, когда была одна. Сейчас она тише играла, потому что так-то, с Ксюшей ей и поговорить хотелось, о насущном поболтать, а пока этой самой Ксюши у неё не было, легче всего было на любимой песне сделать звук погромче. - Чтобы себя не было слышно. - Объясняет этот момент Маша так легко, будто за тем не было ни боли внутри, ни многолетнего одиночества, с которым так она свыклась, что, вроде, и ничего необычного в том не было. Простые факты. Правда, через пару секунд взгляд Машин меняется, чуть тускнеет - вспомнила. Она вспомнила и то, как домой не хотелось ехать - что в участке, что в Министерстве всегда хоть люди были, а дома - пустота, даже кошечку не заведешь, за ней же ухаживать надо; и как, когда все-таки приезжала к себе в квартиру, тошно становилось от того, как эхо от звона ключей по прихожей распространялось - мебелью комнаты забивать-то желания, да и необходимости не было; и с какой завистью и придушенными слезами ей - на тот момент ещё полковнику МВД-то, взрослому человеку, - думалось перед сном о том, как хорошо и весело, как по-человечески счастливо, наверное, живётся тем самым лентяям с работы, которые уйти пытаются, пока даже рабочий день к концу не подошел - они-то и не лентяи, на деле, да и домой пораньше норовят свинтить чисто оттого, что хотят поскорее попасть к любимым - к семье, детям, да хоть к тем же кошкам; и как ужасно было одной справляться с паническими атаками, как страшно было после кошмаров просыпаться, а потом, когда уже успокаивалась собственными силами, думать, как же, вероятно, хорошо тем, кто не один, у кого есть, кому успокоить, обнять, банально чая принести и быть рядом. Ксюша видит этот взгляд, кладет руку поверх ладони Архиповой, которая сжимает руль машины. Проводит пальцами по костяшкам, по чуть шероховатой от мороза - хоть и весна, - коже. Молчит. А что ей сказать? У неё ведь примерно то же самое и было, и эта стабильность, когда перед сном не прогоняешь глупые слезы, а-ля привет от своей удушающей тоске, а обнимаешь любимого человека одной рукой, лениво закидываешь ногу на ногу и ноешь жалостливо: "ну, давай переключим, там же как раз новый сериал вышел..." - ей тоже в робкую радость приходится. Такую радость, от которой, как только о ней подумаешь, хочется плакать. Взять и разрыдаться оттого, как теперь хорошо стало, что эта стабильность в мелочах - в просмотрах телевизора на ночь, в чае, который можно друг другу после кошмаров, заваривать, - у них есть. Нечаева сжимает руку сильнее, просит тихо: - Сверни. Давай постоим. Маша только кивает ей рывком, и съезжает на обочину, ставит машину на аварийку, и слушает, как гудит мотор машины, слушает, как в груди свой собственный мотор бьётся и напоминает, сука, не останавливается напоминать, как вылось в гордом одиночестве, как, вроде бы, и хотелось найти кого-то близкого, кого-то своего, но для того не было времени. Ксюша отнимает руку от её, - Пойдём, - Говорит, выходя из машины. Дожидается, пока Маша, без слов и просьб к объяснениям, обойдёт автомобиль, и пойдет за ней. Ксюша хватает её за руку - обычно Архипова была крайне того против, просто потому что положение в обществе и собственную репутацию берегла, а сейчас на это почти все равно - они уже отъехали от Москвы прилично, можно и вцепиться в друг друга. Да и, если честно, то даже в центре столицы Маша бы сейчас её от себя не начала оттаскивать. Куда Нечаева её ведёт, Маша решается спросить только через пару минут ходьбы. - А никуда. Просто захотелось погулять с тобой. - Тут же отвечает Ксюша, останавливается на маленьком мостичке над то ли рекой, то ли лужей-болотом каким-то. Раньше ей редко, когда погулять вообще хотелось - глупости какие, наматывать круги бесцельно, наверняка этим занимаются те, кому попросту делать нечего. С Машей же это кажется не глупостью. С Машей она понимает, что гуляют люди не со скуки. С ней - особенно если так, за руку, - она бы намотала несколько кругов по любому стадиону, потом бы ещё потащила по городу погулять, прошла бы пешком расстояние в пару станций метро, и обратно. Маша улыбается. Робко и осторожно. Мысль в голове вспыхивает, мол, а можно ли так? Улыбаться, в плане. Чтобы так искренне радоваться этому счастью? Можно? Что, прям правда-правда можно? Архипова кивает в ответ своим раздумьям: да, с Ксюшей - так можно. Стабильность была ещё и в том, что Ксюша всегда обнимала слишком крепко, почти до хруста в костях, хотя, посмотришь так, сил, вроде в ней нет. "Обманчиво первое впечатление" - думает про себя Мария и чуть сдавленно ойкает, когда Нечаева притягивает её к себе рывком, обнимая со спины. В кольце Ксюшиных рук тепло, даром, что ветер гуляет - только привыкли к весне, и на тебе - температура пошла в минус. Ксюша бурчит что-то, обнимает сильнее - слишком сильно, возможно, даже до следов на предплечьях Архиповой. Не до них, конечно, ладно уж Нечаеву демонизировать, но Маша все же тихо просит хватку чуть ослабить, переспрашивая: - Что ты сказала? Я не услышала. - Она правда не разобрала, что Ксюша там бормотала себе под нос пару секунд назад, и на это Нечаева слегка раздражённо фыркает, повторяет - так же тихо, скомканно и непонятно. Маша спрашивает ещё раз, - Ксень, ну скажи ты уже, я ведь... - Я счастлива, что ты у меня есть. - Говорит Ксюша громче, и, несмотря на былые протесты Архиповой, обнимает ещё крепче. Протесты, кстати, тут же испаряются, остаётся только ответное: - Я тоже, Ксень. Слишком. А потом они возвращаются к машине, едут домой, но не в город, а на все выходные на дачу - в небольшой домик, снятый на полгода - пока что на полгода, - где-то в ебенях Подмосковья. Просто потому что Архипова наслушалась ещё там, в Петербурге, Фёдора Ивановича, старого-доброго товарища и наставника по службе, и его рассказов про дачу, про всякие там погребы винные, про настойки, которые там можно хранить, про бани и прочее прилагающееся к этому уютному одним только названием "даче", и захотела так же, рассказала как-то вскользь - так, в паре слов буквально, - однажды об этом Нечаевой. А Ксюша что? А Ксюша хотела исполнять желания любимой женщины, и потому через неделю ужасно скрупулезных выборов - ну, потому что ей надо было найти такой, чтобы там и баня была, и какой-то погреб, и чтобы дом в целом выглядел красиво, и чтобы обязательно сосенки - это уже личная прерогатива, - во дворе были, да глаз радовали - вложила в ладонь Маши ключи со словами: - На следующие выходные едем..., - Замялась, силясь вспомнить название посёлка, где их домик стоял и их ждал, но название было слишком замудренным, и потому Ксюша махнула рукой, - Черт весть куда, в общем, едем. Правда, настоек ждать долго, поэтому просто купим готовые, ладно? Там, кстати, погреб есть, вот, и... - Стой, Ксюш, - Архипова тогда её остановила, брови свела - какие настойки, какой погреб? - Ты о чем? - А, - Нечаева ойкнула, усмехнулась тут же своей торопливости, - Я домик сняла. Как ты хотела. Потом можем выкупить или свой построить... Вот и грех теперь было выходные проводить в городе, когда у них и погреб, и настоечки, и сосенки теперь были. Стабильность для Маши была в том числе и в этом домике, в этих выходных, которые они вдвоём всегда проводили, исключительно друг с другом - ситуации способствовало то, что на участке интернет ловил через пень-колоду, и, даже если бы у кого-то возникло желание повспоминать былое и в работу удариться, такой возможности попросту бы не оказалось - чтобы рассмотреть входящие документы, нужно иметь доступ к почте, почта - интернет. Но, к слову, желаний таких и не возникало, потому что на неделе обе упахивались знатно, и эти два дня хотелось чисто отдыхать. Ксюша, стабильно по приезде в домик, тащила Машу на крытую веранду - в целом, была неважна погода, там можно вполне хорошо и в куртках посидеть, - чтобы попить вместе чай, и Архипова никогда не была против таких инициатив, всегда кивала, заваривала целый чайник и шла с Ксюшей на эту веранду. Нечаевой в самом деле этого ужасно хотелось - простого-простого, банального до жути: выпить чай с любимой женщиной на даче, чтобы и дождик по стеклянному навесу стекал, чтобы и ручейки его считать, и наблюдать за ними почти с детским интересом, и бубнить за всем этим за то, какие же все вокруг тупни, да идиоты, а вот они вдвоём - молодцы. Это было чем-то таким привычным, для них обеих хорошим и тёплым. Стабильным. И оттого спокойным. А потом Нечаевой ужасно - это в моменте кажется именно, что необходимостью, - хочется быть ближе. Она смотрит на Машу - в парке темно-бежевого цвета, из-под которой выглядывает стремный - ну, а какие ещё на даче надевать? - вязаный свитер с дурацкими катышками на нем и совсем не весенним принтом с какими-то оленями; с небрежным пучком, из которого выбиваются нерасчесанные спутанные пряди волос; с отросшими корнями - скоро надо будет ехать краситься, - и вдруг понимает, что а ближе-то уже почти некуда - и так Архипова сидит под кожей, и без того она стала роднее некуда. Но близость близости рознь. Секс не нужен был им обеим слишком часто и много - в целом, быстрых, в меру чувственных пару раз в неделю вполне хватало - просто, чтобы ощутить её рядом, просто, чтобы расслабиться. Но сейчас хотелось того, что в течении недели из-за бесконечной усталости и нагрузки осуществить было не так реально - просто не было сил на долгие прелюдии, на то, чтобы долго целоваться, и за поцелуями перебираться в спальню; на то, чтобы медленно раздевать - себя и вместе с тем друг друга; на то, чтобы лежать на ней, ощущая кожей, как же она сейчас близко. Стабильность - это не брать, думая, как бы зацепить её полностью, как бы взять от неё побольше, а, чередуя поцелуи с касаниями рук, смотреть, как она отдаётся, как она выгибается в пояснице, как прикусывает губу и подавляет очередной стон, а через пару мгновений подавлять в ней уже желания нет, и она звучит - сначала на грани с выдохом, едва слышно, потом - громче, и звук выходит низким, почти жалостливым и просящим. - Маша. Нечаева, отстраняясь, произносит одно только имя, сказанное на предыхании и с каким-то душащим - пусть хоть шею свернёт, - восхищением. Оно берет начало как раз в районе горла, сжимает его крепко, и правда душит, потому что это необычно - занимаясь сексом, любить. Это странно, это забыто за чередой бессмысленных, ничего настоящего и сильного за собой не несущих симпатий и быстрых связей, но так приятно, так замечательно и правильно, что Нечаева не против даже сознаться в кинке на асфиксию - пусть это чувство душит и дальше. Но нет, восхищение перестаёт сковывать гортань, оно в Нечаевой начинает распространяться по всему телу. Ксюша смотрит на Архипову, пока та пытается прийти в себя. Маше сейчас ужасно тяжело это даётся - тело, все ещё слишком разнеженное чужими ласками, мягкое и желейное, грудь часто вздымается, пальцы, хватающиеся хаотично за простыни, подрагивают. Но она все же раскрывает глаза, сглатывает, вновь жмурится. Губы пересохли, горло сейчас тоже завидно с этим частит. - Ксюша. Стабильность - это о том, что Нечаева прекрасно помнит тело Марии - как стоит начать, когда увеличить темп, в какой позе ей проще прийти к кульминации. Но с тем же Ксюша знает, что они именно в такие моменты никогда не торопятся, что, выделяя время друг на друга, они действительно его растягивают, медленно, почти мучительно неторопливо пускают песком меж пальцев мгновения, проведённые близко друг к другу. Потому что хочется пробовать неторопливо, медленно, хочется растягивать во всех смыслах слова - спешить не надо, можно в нужном темпе пальцы вколачивать, смотреть за тем, как каждого медленного толчка вздрагивают, как по бедрам бегут крупной рябью мурашки, как пальцы пытаются уцепиться ещё более крепко хоть за что-то. И поэтому Нечаева не делает ничего быстро - она практически пытает этой лаской, нежностью и желанием, и в симбиозе получается нечто невыразимое, потому что, когда Маша буквально кричит и просит, когда всхлипывает от того, как невыносимо чувствительно ей становится, Ксюша забывает, что она вообще должна делать, как ей стоит действовать дальше. Она знает это, знает, что Машу под конец нужно посадить совсем немногим выше - так, чтобы облокотилась о спинку кровати, - закинуть её ноги к себе на плечи и начать постепенно увеличивать темп. Ксюша знает, что останавливаться, когда она на грани, когда она сжимается изнутри, и пытается двигать бедрами, нельзя. Ксюша знает, как все должно произойти, потому что это стабильность, но даже в их случае, когда все выучено, когда точно знаешь, как стоит поступить, возникают осечки. Потому что Нечаева сейчас не помнит ни о чем, и, кажется, никогда и не помнила, не знала. Потому что перед Нечаевой сейчас образ, который она видела ни раз, и которой с ума ее так же беспощадно, сводил ни раз. И в этом тоже есть своя стабильность, своя незаблемость - Маша доводит до того, что Ксюша теряется. И она же Нечаеву в себя и приводит тонким, просящим открыто и откровенно: - Пожалуйста.  И Ксюша, наконец, отмирает. Она не собирается доводить Архипову до просьб и мольб - такое имеет место быть, но не сейчас. Сейчас ей хочется дать Маше незамедлительно все то, что ей так нужно, сейчас ей хочется показать, что она умеет смешивать нежность со страстью, и что из того может выйти. Сейчас хочется Архипову залюбить, чтобы ей было хорошо. А потом, стабильность - это прижимать её к себе, влажную, разгоряченную, с действительно жаркой и пылающей кожей, и целовать в мокрые волосы, гладить по спине, усыпанной росинками пота, лениво пробегаться пальцами по позвонкам, шептать едва разборчиво, смято: - Красивая, Маш, - и целовать при этом, мазать губами по коже, - Такая ты моя. Для Нечаевой странным кажется не требовать ответа - она получает наслаждение в том, что её женщине хорошо, и, зная, что Маша сейчас не в состоянии заниматься ею, просто лежит рядом и обнимает. Вероятно, раньше бы она долго не ждала - сразу бы спросила "свое". Но сейчас того не нужно, сейчас бы обнять Машу крепче, считать ее вдохи и смешно, глупо так пытаться дышать с ней в унисон. Для Архиповой же стабильно странно не хотеть сразу после секса сбежать - просто уйти в ванную, посидеть под душем, расслабиться. Потому что Ксюша её расслабила донельзя, так, что сил, чтобы куда-то уходить и быть наедине с собой нет. И желания, кстати, тоже. И второе - самое главное, что заставляет Машу удивляться каждый раз, когда не возникает в ней необходимости побыть одной после всего процесса. Потому что хочется быть рядом, хочется ощущать Ксюшины касания - лёгкие, полные трепета и нежности, - хочется спокойно утыкаться в чужую шею, и молчать. Сейчас говорит только Ксюша - редко, тихо шепчет что-то на восхищенном, - и Архипова оттого улыбается, морщит нос и коротко смеётся. Но в целом - молчат. И это тоже о чем-то стабильном - это молчание, потому что абы с кем ни Ксюша, ни Маша бы не молчали, не ощущали бы при этом абсолютного спокойствия и думали бы про себя вскользь, что это - совсем новое, но до тепла, разливающегося в районе солнечного сплетения, хорошо. Правильно. Наверное, подходит ещё, помимо простого "хорошо", слово правильно - как бы все не было ново и слегка странно, как бы иногда не было тяжело усмирить прошлых демонов, все, что между ними происходит кажется единственно верным - таким, каким должно быть. Потому что стабильность - это быть друг у друга, и знать это, как последнюю истину, оставшуюся в мире. Стабильность - это находить и сцеплять пальцы вслепую, ночью закидывать во сне ногу, мол, придавлю тебя, и ты не уйдёшь, хотя есть понимание, что и без того бы не ушли. Стабильность - это иметь возможность касаться, и знать, что ты правда имеешь право прикоснуться не только до тела, но и до всего, что за человеком имеется: всю его боль услышать, всю подноготную - может быть, постыдную и страшную, - узнать, всех его демонов изучить, выучить их повадки, научиться узнавать по запаху, называть каждого поимённо, и понимать при этом, что тебя эти демоны уже не тронут, не укусят. Потому что ты - свой. Потому что тебя они уже не боятся. Стабильность - это то, чего ни у одной из них раньше не было, хотя подсознательно - иногда, конечно, вполне себе честно и откровенно, - обе к тому тянулись. А теперь они тянутся друг к другу. Ксюша всегда пытается ближе быть - обнять со спины и подбородком в плечо уткнуться, пока Архипова готовит; руку на колено положить, когда сидят вдвоём за столом; поцеловать в загривок, в висок, потом фыркнуть в холку и снова поцеловать. А Маша на каждое Ксюшино поползновение, на каждую попытку рядом к ней быть, исправно отвечает тем же - накрывает нечаевские руки своими, подаётся к ней, смеётся с каждого поцелуя - щекотно потому что. И сама обнимает. Стабильность, если честно, разной бывает - иногда это про то, как приелись и надоели до отвращения. А иногда - про что-то безопасное и спокойное. И Архипова, когда её Ксюша не хочет отпускать в душ после секса, лепечет, мол, я сейчас вытру, а потом крепко к себе прижимает, ощущает себя в полной безопасности, и засыпает в этом комфорте и безусловной любви. Нечаева же ещё долго не может заснуть. Вспоминает. Думает. Улыбается робко. Да, они разные, да, у них много непопаданий в характерах, а ещё, у обеих много неровностей - старые привычки, от которых стоит аккуратно избавляться; устои прежней жизни. Но когда вдвоём - мало того, что все это кажется решаемым. Это хочется решить - и самой постараться, и помочь. И вместе с тем, понимать друг друга - тоже хочется. Потому что и стабильность такую, когда родной человек рядом есть, и когда сам любишь, и в любви своей, новой и непривычной, находишься, необходимо теплить и оберегать, и попутно взращивать в себе это дальше. - Люблю. Так я тебя люблю, Маш. - Шепчет Ксюша Архиповой, которая спит давно. Маша вошкается тут же, оковы сна чуть спадают, но на единственное мгновение, в которое она морщится слегка, разлепляет тяжёлые веки, чуть удобнее устраивается рядом, и отвечает ей в три слова: - И я. Люблю.