Другие миры

Дальняя поездка. Flashback. Они едут молча. Машина медленно продвигается по извилистой дороге, будто нащупывая путь между деревьями, присыпанными остатками прошлогодней хвои. Воздух за стеклом кажется густым, почти вязким — он полон ожидания. Минхо ведёт машину без спешки, пальцы расслабленно лежат на руле, а взгляд скользит между поворотами и отражением Джисона в стекле. Тот, откинувшись на спинку сиденья, подперев щёку кулаком, смотрит в окно с той мечтательной задумчивостью, которая появляется у него всегда, когда он ощущает себя вне времени. Он не разговаривает уже полчаса, но всё его тело дышит спокойствием. — Помнишь, ты говорил, что хочешь отключиться? — вдруг спрашивает Джисон, не поворачивая головы. Минхо хмыкает: — Ты про «исчезнуть на выходные и сделать вид, что мы умерли»? — Именно. Добро пожаловать в нашу посмертную жизнь. Они смеются — коротко, легко. Этот смех ложится в кабину, как ещё один слой тепла. Дом появляется неожиданно — будто вырастает из земли. Он совсем не большой: двухэтажный, с неровными стенами, выкрашенными в молочный цвет, облупившимися местами. Деревянные ставни закрыты, дверь чёрная, как тень. Он выглядит заброшенным, но не пугающим — скорее, как старый пёс, который давно не ждал гостей, но всё ещё помнит, как это бывает. Когда они входят внутрь, воздух кажется застывшим. Минхо первым пересекает порог, носком ботинка задевает коврик, на котором выцвела надпись Home. Джисон, следом, хлопает в ладони — пыль взлетает в воздух маленьким облачком. — Боже, тут пахнет, как в сундуке бабушки. — Ты уверен, что он не обвалится, пока мы тут? — Я лично оплатил аренду и получил проклятие в подарок. Всё надёжно. Минхо идёт вглубь, осторожно трогает старый деревянный стол, разглядывает фотографии на стене. На одной — закат. На другой — чёрно-белая женщина в длинном платье, её лицо размыто, будто кто-то специально стёр его пальцем. Джисон сбрасывает с дивана покрывало, хлопает по нему. — Дай мне десять минут — и здесь будет тепло, — говорит он, уже направляясь к камину. Минхо наблюдает, как он разводит огонь: раскладывает дрова так, будто строит маленькую башню, дышит осторожно, щёлкает спичкой, подносит её к газетам, которые зашуршали, как старые письма. Когда огонь вспыхивает — резкий, жадный, — лицо Джисона озаряется. Минхо замечает: в этот момент он по-настоящему живой. Он подходит ближе, скидывает куртку, тянется к щеке Джисона пальцами и ловит его взгляд. — У тебя зола на носу, — говорит он. — Это стало уже привычкой, я не удивляюсь. Цикл вечности. Они сидят перед камином, вытянув ноги к огню. Джисон подкладывает полено, и пламя поднимается выше, отбрасывая свет на стены. Он оборачивается, смотрит на Минхо, будто сквозь дым. — Я помню, как в детстве боялся тёмных углов, — вдруг говорит он. — Казалось, что оттуда кто-то наблюдает. А теперь — наоборот. Я ищу эти углы, где никого нет. — Чтобы быть одному? — Чтобы быть с тобой. Тишина между ними становится другой — не пустой, а наполненной. Как будто в ней живёт что-то. Понимание. Память. Привычка. Они обедают на полу, на старом ковре с цветами. Джисон приготовил пасту ещё в Сеуле и привёз в контейнере, потому что сказал: «я не собираюсь стоять у плиты в отпуске». Минхо наливает вино в стеклянные кружки. Смотрит, как капли скользят по стенкам. На губах — тень улыбки. — Пикник в доме с привидениями. Новый уровень отношений. — Ты надеешься, что я испугаюсь и приду к тебе под одеяло? — Это уже случилось. Мы спим вместе, если ты забыл. Минхо смеётся, кусает виноград и тянется за бокалом. На нём нет маски, ни одной. Он расслаблен, что бывает редко. Джисон наклоняется ближе, щекочет губами его шею. — Ты здесь счастлив? — шепчет он, почти не касаясь кожи. Минхо отвечает не сразу. Он закрывает глаза, вдыхает тепло, чувствует, как в груди поднимается что-то — будто пар, как чувство, что вот оно, настоящее. — Да, — наконец говорит он. — Сейчас — да. Ночью они выходят на улицу. Земля холодная, но воздух тёплый — весна уже касается плечей. Джисон ведёт его за руку вверх по тропе, за дом, на пригорок. Луна висит над лесом, и её свет — серебро, разлитое по всей деревне. — В детстве я считал, что звёзды — это окна в другие миры, — тихо говорит Джисон, глядя в небо. — Что если смотреть на одну подолгу, то можно увидеть самого себя — где-то там, другого. Но всё равно счастливого. — А если ты не счастлив? — Тогда нужно найти того, кто делает тебя счастливым. Он поворачивается к Минхо. Лицо освещено луной, волосы чуть растрёпаны ветром, губы чуть приоткрыты, будто для следующего слова, которое он не решается сказать. — Если есть другие миры… — начинает Джисон. — Я найду тебя в каждом. Минхо не отвечает. Он смотрит на него. Слишком долго, слишком тихо. И тогда он подходит ближе, обнимает его, притягивает, вжимает в себя. Их дыхание — один ритм. Их тела — одна линия. И в эту минуту ему хочется поверить. Что действительно — в любом мире, в любой жизни, на любой тропе, через любое небо — он бы нашёл именно его. Потому что ничего другого просто не может быть. Утро приходит незаметно. Не с будильником, не с шумом — оно просачивается сквозь щели между досок и штор, как вода: медленно, мягко, с отблесками золота. Лёгкое солнце ложится на лицо Минхо, и он морщится, не открывая глаз, будто пытается спрятаться обратно в ночь. Но воздух уже другой — свежий, прохладный, пахнущий камином и деревом. Он двигается немного, и в этом движении чувствует: Джисон всё ещё рядом. Тот лежит вполоборота, почти у самого края матраса, укрытый до плеч одеялом. Его волосы растрёпаны, губы немного приоткрыты — дышит медленно, как будто внутри него покоится целый мир. Минхо наблюдает за ним какое-то время, не двигаясь, только слушая его дыхание. Оно завораживает, успокаивает, почти убаюкивает снова. Потом осторожно вытягивает руку и касается его плеча. Кожа тёплая, как всегда. — Джисон, — шепчет он. — Просыпайся, мир ждёт. — Ещё пять лет, — слышится приглушённый голос из-под одеяла. Минхо усмехается, сжимает пальцами его плечо чуть сильнее: — Через пять лет ты будешь старым и сварливым, а я — терпеливым и седым. — Тогда ты разбудишь меня снова. С условием, что будет кофе. — С условием, что ты будешь со мной. — С условием, что ты будешь рядом. Их диалог — как привычная дорожка между домом и лесом. Протоптанная, но каждый раз новая. Спустя несколько минут они оба лежат, разглядывая потолок, в тишине, которая не требует слов. Потом Джисон резко садится, волосы падают на лицо, и тянется за футболкой, но тут же останавливается: — Как думаешь, в лесу ещё есть малина? — В марте? — Я живу надеждой. — Ты живёшь в отрицании. — Тогда хоть кофе есть? Минхо встаёт первым. Пол под ногами холодный, но он к этому готов. Он накидывает свитер, который пахнет кедром и чем-то сладким — может, вином, может, Джисоном — и идёт на кухню. Движения его плавные, как будто весь дом слышит их и подстраивается. На кухне тусклый свет. Из окна видно, как солнце пробивается сквозь ветви. Он включает чайник, чтобы заварить чай для себя, после находит турку, насыпает кофе, и кидает щепотку корицы — Джисон так любит. Запах наполняет помещение, растекается по комнатам. В это время слышны шаги — босые, лёгкие — и вскоре Джисон появляется в дверях, укутанный в одеяло, как в плащ. — Я выгляжу, как монах, — говорит он, садясь за стол. — Ты выглядишь, как монах, сбежавший с любовником. Минхо ставит перед ним кружку. Джисон берёт её обеими руками, греется, вдыхает аромат. Он улыбается — немного, но от этого взгляд становится совсем мягким. — Ты знаешь, что мне нравится в нас? — вдруг говорит он. Минхо поднимает бровь. — То, что даже когда всё молчит — ничего не ломается. — У нас была фаза, когда всё ломалось. — Потому что мы оба были идиотами. Особенно я. — Ты был просто... испуганным. Джисон молчит, глядя в окно. Потом, не оборачиваясь, говорит: — Я всё ещё иногда боюсь. Что это... всё, что у нас есть... что это иллюзия. — Хочешь, я дам тебе пощёчину? Чтобы убедиться, что всё реально. — Лучше поцелуй. Минхо встаёт, обходит стол, наклоняется к нему. Касается губами его лба, потом щеки, уголка губ — будто медленно вспоминает всё, что уже тысячу раз делал. Джисон закрывает глаза, вжимается в него носом, шепчет: — Останься таким, какой ты сейчас. Навсегда. Не становись чужим. — Если ты останешься рядом, я не смогу. — Почему? — Потому что ты — мой дом.

***

Ночной поход по книжному магазину. Flashback. Однажды поздно вечером, когда мир уже погружался в тишину, а города становились пустыми, Джисон и Минхо решили прогуляться по центру города. Это была не обычная прогулка. Они не спешили, их шаги были размеренными и неспешными, словно они пытались задержать этот момент, пока не наступит утро. Джисон вдруг предложил зайти в книжный магазин, который, как оказалось, был открыт круглосуточно. В этом магазине не было обычных стеллажей с книгами — на стенах висели странные арт-работы, и в каждом уголке было что-то необычное. Это был магазин с атмосферой, в которой даже воздух, казалось, был наполнен глубоким смыслом. — Я всегда хотел здесь побывать, — сказал Джисон, когда они вошли внутрь. Его голос был мягким, почти шёпотом, как если бы они были в храме. Минхо кивнул, удивлённо оглядывая пространство. Каждая полка была не просто заполнена книгами — они все стояли в хаотичном порядке, и из-под обложек торчали разноцветные ленты, страницы. Это было место, где даже без книги можно было почувствовать, что каждая вещь имела свою историю. Идея, что книги в этом магазине не просто читались, а становились частью твоего мира, пробудила в нём что-то тёплое и даже немного таинственное. Джисон взял с полки книгу, не проверяя название, и протянул её Минхо. — Посмотри, это как раз то, что нам нужно для ночи, — сказал он, улыбаясь. В его глазах был тот взгляд, который Минхо видел только в моменты полной откровенности. Это был не просто подарок — это был момент близости, когда слова не были нужны. Минхо, немного сбитый с толку, принял книгу, осторожно открыл её. Текст был старый, страницы были пожелтевшими, а стиль был очень непривычным для современного восприятия. Он почувствовал, как сама атмосфера магазина потягивает его в сторону какой-то другой реальности, как если бы этот мир был не совсем реальным. — Это... интересная книга, — сказал Минхо, поднимая глаза на Джисона. — Да, эта книга о том, как люди, которых мы встречаем в своей жизни, не всегда остаются с нами, но они оставляют в нас часть себя. Как маленькие кусочки, которые потом собираются в нас, — ответил Джисон. Он говорил спокойно, так, как Минхо любил. Он не спешил, не стремился завершить мысль — всё было пронизано этим неспешным ритмом, который казался вечным. Они продолжили гулять по магазину, минуя одну полку за другой. Минхо неожиданно заметил старую книгу, которую он не мог вспомнить, но которая почему-то его привлекла. Это была книга с тёмной кожаной обложкой и золотым тиснением, словно она была утеряна во времени. Он достал её с полки и открыл на первой странице. — Ты думаешь, что книги могут быть не только о том, что мы читаем, но и о том, что мы переживаем? — спросил Минхо, глядя на Джисона. Тот подошёл ближе, вглядываясь в страницы, потом обернулся к нему с тихой улыбкой. — Мне кажется, каждая книга знает, что её читатель переживает. Но важно, чтобы ты сам был готов её понять. Минхо прикрыл книгу, положив её на полку, и взглянул на Джисона. В этот момент они оба оказались в каком-то другом измерении, где не было ни времени, ни пространства. Были только они вдвоём, и эта уникальная атмосфера, которую они разделяли. В магазине стало темнее, и свет, исходящий от ламп, плавно изменил свою интенсивность, создавая ощущение, что они всё глубже погружаются в этот мир, который был одновременно знакомым и чуждым. Джисон тихо взял Минхо за руку и потянул его в одну из тёмных ниш, где стояли старые лампы с полудюжиной трещин в абажурах. — Здесь так тихо, так уютно, — сказал Джисон, прислоняясь к нему и оглядывая помещение. — Это место не для всех. Только для тех, кто ищет не просто книгу, а ответы. Минхо почувствовал тепло его руки, его лёгкий запах, который уже давно стал для него частью этого мира. Они сели на маленькую скамейку, стоящую в углу, и несмотря на то, что вокруг было много людей, казалось, что они находятся в совершенно уединённом мире. Это была не просто библиотека — это был уголок, в котором они могли почувствовать себя в безопасности, несмотря на внешний мир, который был таким чуждым и хаотичным. Минхо поднял голову и тихо сказал: — Ты знаешь, я всегда чувствую, что ты... как эта книга. Ты не всегда на виду, но когда ты рядом, я чувствую, что ты — именно то, что мне нужно. Джисон не ответил словами, но его глаза сказали всё. Он мягко прикоснулся к Минхо, положив голову на его плечо, и они оставались в этой тишине, как будто сами книги прекратили свой шум, чтобы дать им пространство для того, чтобы быть просто людьми, не требующими объяснений. И на мгновение мир остановился, оставив их в этом маленьком уголке магазина, где всё, что было важным, — это они двое и этот момент.

***

Настоящее. Весна 2025 года. Они проснулись поздно — слишком поздно, чтобы куда-то спешить, и достаточно рано, чтобы успеть всё, что не требовало построения планов. Джисон первым открыл глаза, но не шевелился, прислушиваясь к ровному дыханию Минхо у себя под щекой. Ему было тепло, почти хорошо. Почти. — Ты не спишь? — сипло спросил Минхо, не открывая глаз. Джисон дёрнулся чуть-чуть, будто его поймали на чём-то. — Нет... просто лежу. — Ты странно дышишь, — пробормотал Минхо, улыбнувшись в подушку. — Слишком тихо. — Прости. Постараюсь шумнее в следующий раз, — он слабо усмехнулся и попытался отодвинуться, но Минхо подтянул его обратно. — Не надо. Так нормально. Они жили в ритме дыхания друг друга. Простое касание пальцев — как договор. Поцелуй в висок — как обещание. Вечером они вместе выбирали фильмы, которые никогда не досматривали. Джисон засыпал первым, уткнувшись носом в плечо Минхо, а тот оставался неподвижным, боясь пошевелиться, лишь чтобы не спугнуть этот уют, эту абсолютную, неприкосновенную близость. Иногда Джисон просыпался среди ночи, гладил его щёку и шептал: «Ты здесь?» — будто всё ещё боялся, что Минхо исчезнет. А он отвечал: «Здесь. Всегда здесь». Было ощущение, что у них впереди целая жизнь. Они строили планы на весну: хотели покрасить стены в гостиной, съездить к морю, возможно, завести собаку. Он даже начал планировать путешествие весной, мечтал о Париже, хотя терпеть не мог самолёты. Минхо улыбнулся, вспомнив, как Джисон драматично зачитывал на кухне путеводитель на французском, делая вид, что понимает хоть что-то. Джисон мечтал о доме с садом, где по утрам можно пить кофе босиком на веранде. Минхо смеялся: «Ты хочешь стареть со мной?» — и Джисон отвечал: «Я уже начал». Минуты текли, и они лежали, почти не разговаривая. Только изредка касались друг друга пальцами: плеча, линии бедра, запястья. Минхо зевнул и наконец встал, пошёл на кухню, варить кофе. Джисон последовал за ним, ссутулившись и не говоря ни слова. Взял кружку, но поставил обратно. — Не хочешь? — спросил Минхо, протягивая ему тарелку с миндальным пирогом, который купили накануне вечером, потому что Джисон очень хотел его попробовать. — Нет, потом, — ответил тот, и голос у него был будто он говорил из другой комнаты — выцветший, уставший. С утра всё было нормально. Джисон даже засмеялся, когда Минхо споткнулся о тапочки и выругался. Он читал, лёжа на полу, пока Минхо настраивал плейлист. Он отвечал, когда с ним говорили, и ел, когда ставили тарелку перед ним. Но с течением дня он будто увядал. Тень за тенью ложились на его лицо, глаза тускнели, как потускневшее стекло. Он вроде бы хотел что-то сказать — Минхо это чувствовал — но раз за разом проглатывал слова, отворачивался, делал вид, что отвлёкся. — Всё в порядке? — спросил Минхо, когда они сидели на полу и играли в старую карточную игру, разложив колоду прямо на пледе. — Устал просто. Немного. Это нормально. — В подтверждение своих слов, он начал активно кивать головой. — Хочешь полежать? Я могу уйти на кухню. — Нет. Побудь тут. И Минхо остался. Он не настаивал. Джисон всегда говорил, когда хотел говорить. Только в этот раз — не сказал. Ни слова. Вечер тянулся спокойно. Минхо ушёл в душ — горячая вода, любимый гель с запахом мяты, музыка с телефона. Он напевал вполголоса, даже не поняв, как захлопнулась входная дверь. Только когда вышел, вытирая волосы полотенцем, заметил пустоту. — Джисон? — позвал он, заглядывая в комнату. Пусто. На кухне — тоже. На балконе — тишина. Он посмотрел на вешалку: куртки не было. Обуви тоже. Только ключи лежали. И на столе — ничего, ни записки, ни намёка. Минхо нахмурился. Подошёл к телефону, проверил: одно сообщение от интернет-магазина, ничего от Джисона. Открыл чат:

Минхо ❤️‍🩹[18:37]

«Ты куда?»

Ответа не было. Он подождал минуту, две. Написал снова:

Минхо ❤️‍🩹[18:39]

«Эй. Джи. Ты ушёл?»

Потом позвонил. Гудок. Один. Второй. Обрыв. Он поморщился, снова набрал. И снова — обрыв. Минхо опустил телефон, уставился на него. Перепроверил номер. Попробовал написать в мессенджере. Появилось серое сообщение: невозможно доставить. Он обновил страницу, зашёл в профиль. Статуса нет. Фото — есть. Блок? — Нет, нет, нет... — пробормотал он и снова набрал. Гудки. Обрыв. Пальцы начали дрожать. Он не кричал, не паниковал, просто звонил. Ещё и ещё. Потом начал писать всем, кому мог.

Хо [18:45]

Чан, ты не знаешь, где Джисон?

Чан [18:48]

Разве он не был с тобой?

Хо [18:49]

Был. Ушёл. Я не знаю куда.

Чан [18:50]

Может, в аптеку? В магазин?

Хо [18:52]

Он бы написал. Он... бы сказал.

Чан ничего не ответил. Минхо написал Феликсу. Потом Хёнджину. Никто не видел, никто не знал. Паника наступала не волной, а липкой лентой, медленно обвивающей горло. Минхо оделся на автомате. Взял куртку, накинул капюшон, запихнул наспех наушники в карман, ключи. Он вышел и пошёл — сначала к парку, что рядом с домом. Они там гуляли пару раз, сидели на скамейке у замёрзшего пруда. Никого. Он обошёл аллею, дошёл до выхода, заглянул в закусочную на углу, где Джисон однажды купил два одинаковых сэндвича и потом целый день жаловался, что слишком остро. Никого. Потом — круглосуточный магазин. Продавец кивнул, но Джисона не видел. Минхо кивнул в ответ, почти побежал в сторону книжного. Они туда ходили часто — не покупать, просто листать страницы, теряться в запахе бумаги. — Эй, ты не видела Джисона? — спросил он у знакомой девушки на кассе. Она вскинула брови. — Вчера был. С тобой. Потом — нет. Что случилось? — Не знаю. Он ушёл. — Ну... может, вернётся? — сказала она неуверенно. Минхо ничего не ответил. Он пошёл дальше: кафе с зелёной вывеской, где они однажды пересидели ливень. Потом остановка, хотя Джисон почти не пользовался автобусами. Он снова достал телефон. Позвонил. Обрыв. Написал: «Я не злюсь. Просто скажи, что ты в порядке.» Сообщение осталось непрочитанным.

***

Минхо обратился в полицию на третий день. Он не спал почти сорок восемь часов, и когда наконец его пальцы задрожали над экраном телефона, набирая номер, он всё ещё надеялся, что Джисон просто вернётся. Просто войдёт в дверь, как делал это сотни раз, с вечной полуулыбкой и теплом, которым Минхо так безоговорочно верил. Но часы шли, и вера начинала трескаться по краям. В полицейском участке пахло пластиком, потом и старым кофе. Мужчина за стойкой не сразу поверил, что дело действительно серьёзное. — Он просто ушёл? — переспросил офицер, листая в телефоне данные, которые дал Минхо. — Может, поругались? Такое бывает. Парни обижаются, уходят. — Мы не ссорились, — глухо ответил Минхо, и едва не добавил: «Он не из тех, кто уходит просто так». Вместо этого протянул офицеру фотографию. — Вот он. Хан Джисон. Двадцать пять лет. Вот его номер, адрес, профиль в соцсетях. Я дал всё, что мог. Он не появлялся дома, его нет среди знакомых, никто не видел его уже трое суток. Офицер почесал щёку, задержал взгляд на фото и кивнул: — Мы примем заявление. Начнём проверку камер по району. Но вы понимаете, взрослые люди имеют право не выходить на связь, если они не находятся в опасности. Минхо едва не ударил по столу. Глубоко вдохнул. Досчитал до трёх. Потом, всё-таки сдерживаясь произнёс: — А если он в опасности? А если что-то случилось, а я сижу здесь, а не ищу его? — Он помолчал. — Я не знаю, как это объяснить… Но он бы не пропал вот так. Не от меня. Когда заявление было принято, он вышел из участка в сумерки. Пальцы замерзли на ветру, и он вдруг понял, что не чувствует ни лица, ни рук. Только внутреннее дрожание, будто весь мир под ним рассыпался. Он купил новую сим-карту уже на следующий день. Просто чтобы проверить. Зарегистрировал новый номер — вдруг дело в этом. Вдруг он действительно в чёрном списке, и стоит только сменить канал связи… Но всё было зря. Сообщения всё так же не доходили. Звонки обрывались. Он будто обращался в пустоту. Он снова пошёл по маршрутам, которые раньше были их маленькими мирами. Парк рядом с домом, где Джисон любил фотографировать собак прохожих и тайком отправлять Минхо снимки, снабжая их подписями в стиле: «Этот похож на тебя, когда ты злишься». Но сейчас в парке пахло холодом и мокрой землёй, а вместо воспоминаний была только мёртвая трава под ногами. Он зашёл в круглосуточный магазин, тот, где продавец знал их в лицо и даже однажды сказал: «Вы пара? Тогда для вас кофе сегодня бесплатный». Продавец не видел Джисона с пятницы. Лицо его вытянулось, когда Минхо задал вопрос, и от этого стало только хуже. Он проверил книжный у станции ещё раз, вдруг он заглядывал туда. Джисон любил прятаться между полками и шептать цитаты, чтобы напугать Минхо. Там никто не видел его. Потом кафе с синим фасадом, где они впервые разговаривали по-настоящему долго. Там, где кофе всегда чуть горчил, но подача — идеальна. Тогда Джисон рассказывал, что больше всего боится быть забытым. И всё-таки он исчез, как будто его вырезали из общей фотографии. Будто выдернули нить, на которой держался Минхо. Он стоял посреди улиц, где они вместе смеялись, и теперь тишина давила, как вакуум. Каждую ночь он сидел у окна, прокручивая в голове: что сказал не так? Что упустил? Он помнил утро, когда всё было… спокойно. Почти идеально. И день, когда Джисон начал увядать. Эти взгляды, будто он хотел что-то сказать — но каждый раз замолкал, опуская глаза. А потом — душ, вода, гул в ушах, и его голос — сквозь струи, который невозможно было расслышать, поэтому он и не придал этому никакого значения. Минхо пытался вспомнить, не заметил ли чего-то тогда. Что-то неуловимое в том, как Джисон сжимал края рубашки, как его пальцы дрожали, когда он доставал телефон. Но всё тогда казалось частью повседневного. А теперь он стоял один. С новым номером телефона. С регистрационным номером дела. С полупустыми улицами и вопросами, ответы, на которые никто не мог — или не хотел — ему объяснять. Джисон исчез. Но Минхо знал: он был. Он существовал. И он обязательно узнает, почему всё стало так.

***

На двенадцатый день, когда усталость от постоянного напряжения уже стала неотъемлемой частью тела, когда на звонки отвечал лишь автоответчик, а сообщения оставались непрочитанными, телефон Минхо зазвонил. Он стоял на кухне, в руке держал кружку с чаем, который остыл ещё полчаса назад. Экран замигал, показывая неизвестный номер. Сердце пропустило удар — внутреннее предчувствие, что это не спам, не ошибка, не случайность. Он почти выронил кружку, когда прижал телефон к уху. — Ли Минхо? — Голос был официальный, но не холодный. — Это следователь Ён из отделения полиции Каннама. Нам нужно, чтобы вы прибыли к нам как можно скорее. Речь пойдёт о Хан Джисоне. Мы сожалеем, но... он найден мёртвым. Мир чуть не оборвался. Он не осознал сразу, что выронил телефон. Гул в ушах был громче, чем голос, чем слова. Минхо не закричал, не заплакал. Просто стоял, глядя в окно, на залитую весенним солнцем улицу, где машины ехали, как ни в чём не бывало. Как будто всё по-прежнему. Как будто не случилось ничего, что может кого-то разрушить. Через сорок минут он уже был в участке. Его встретили не так, как он ожидал. Без тяжёлого молчания, без прокурорской строгости. Следователь Ён — женщина лет сорока, с усталым лицом, но живыми глазами — подвела его в переговорную и предложила воды. Минхо отказался. — Его тело нашли сегодня утром, — начала она тихо, как будто боясь выдать боль словами. — В заброшенном доме в районе Хондэ. В подвале. Мы пока не готовы официально выдвигать версию, но есть причины полагать, что он... сделал это сам. — Сам? — голос Минхо сорвался. — Нет. Нет, он бы... Он бы мне сказал. Он бы... Он вспомнил. Как Джисон будто слабел в тот последний день. Как будто не мог решиться на что-то. Как будто хотел оставить за собой след, но не боль. Но он оставил и то, и другое. — У нас есть кое-что. — Ён открыла папку и вытащила прозрачный пластиковый пакет. Внутри — серый блокнот и флешка. — Это нашли рядом. Мы считаем, он оставил это вам. Блокнот — с черновиками и письмом. На флешке — видеозапись. Вы можете забрать их, как только придёт официальное заключение судмедэксперта и дело будет закрыто. Минхо дрожал. Он хотел кричать, но продолжал молчать. Он хотел стереть время, добежать, обнять, сказать: «Я здесь, Джисон. Я слышу. Я вижу. Я с тобой». Но он не услышал. Не увидел. Не остановил. — Мы также обнаружили, что перед тем, как исчезнуть, он снял с банковской карты почти все деньги. В последние дни покупал странные вещи — лампы, замки, газовые баллоны. В подвале была целая сцена. Как будто он всё спланировал. Всё подготовил. Сцена. Минхо почувствовал, как в голове начинает складываться пазл. Страшный, чужой, бессмысленный. — Но почему?.. — прошептал он. — В его блокноте... — Ён снова посмотрела на него с пониманием, как на человека, который остался один на один со своей утратой. — Есть записи. Он писал о том, что чувствует себя грузом. Что вы стали его последним светом, но он не может позволить себе разрушать и вас. Что хочет, чтобы вы запомнили его живым. Минхо закрыл глаза. Слез не было. Только боль — голая, дикая, бесформенная. Он вспоминал, как Джисон смеялся, как говорил, что птицы в парке кричат громче их ссор. Как целовал его шею по утрам. Как касался его руки в переполненном метро. Как умолял «не забывай, что ты настоящий». Он не услышал. Он не услышал. Он не услышал. Минхо подписал бумаги. Вышел на улицу, где весна не изменилась. Люди шли мимо с кофе, с покупками, с собаками. А он стоял в этом дне, где всё стало иначе. Он не знал, куда идти. Поэтому просто пошёл вперёд. Пока шаги не станут смыслом. Пока горло не перестанет гореть. Пока не получит найденные вещи, пока не осмелится открыть блокнот. Пока не наберётся храбрости —посмотреть видео, которое, как он понял, было прощальным. Но пока — он просто шёл. Потому что если остановиться, то падение будет слишком резким. А Джисон просил запомнить его живым.

***

Прошло больше трёх недель с того дня, как Минхо в последний раз слышал имя Джисона из уст кого-то, кроме себя. Уголовное дело было закрыто. Закрыто с формулировкой, которую Минхо прочёл десять раз подряд, но так и не смог уложить в голове: «суицид, замаскированный под случайность, заранее спланированная смерть». Всё, что указывало на то, что это был несчастный случай, оказалось детально выверенной постановкой. Билеты на поезд туда — в сторону, где нет камер, но есть крутые склоны. Такси, заказанное с чужого аккаунта. Куртка, забытая «случайно» в кофейне, где они любили сидеть вдвоём, с запиской внутри. И теперь ему вручили три предмета. Они помещались в ладони: флешка, блокнот, обёрнутый в резинку и письмо. — Он хотел, чтобы это передали именно вам, — сказал детектив, не глядя в глаза. — Вы справитесь. — Дежурная фраза, брошенная больше для того, чтобы успокоить себя, а не человека, который потерял другого. Сначала он положил эти вещи на полку у кровати. Несколько дней не прикасался к ним. Они пылились рядом с выключенной лампой, будто Джисон мог выйти из другой комнаты и сам их забрать. Минхо убирался в квартире, стирал уже чистые вещи, слушал музыку — трек за треком, пока в голове звенело от пустоты, но ничего не задерживалось внутри. Он ел невкусные завтраки, пил кофе, стоя у окна, и каждый раз, заваривая новую чашку, думал: «Сегодня. Я открою сегодня». Но не открывал. Он пытался читать, начал пересматривать сериалы, включал аудиокниги, когда не мог уснуть. В какой-то момент взялся даже за пробежку, будто физическая усталость могла вытолкнуть тоску наружу. Но всё было напрасно. Он перестал возвращаться к местам, где бывал с Джисоном, будто старался стереть их следы с городского пейзажа. Даже в зал ходил другой дорогой. И только однажды вечером — когда на улице тихо капал дождь, будто кто-то наверху медленно проливал воду из стакана, и всё в комнате дышало мягким, серым полумраком, — Минхо сел на пол у кровати. Пальцы потянулись к флешке. Он даже не заметил, как вставил её. Экран засветился. В окне папки — всего один файл. Видео. Но первым делом он решил прочесть письмо. «Минхо. Ты не виноват. Ни в чём. Я не смог сказать тебе, потому что не хотел, чтобы ты пытался меня остановить. А ты бы попытался, я знаю. Даже если бы не верил, что получится. Я не справился. Мне казалось, что я выбрался. Но это возвращалось. Внутри. Слишком глубоко, чтобы ты заметил. Я не хотел умирать. Я просто не хотел больше жить в этом теле, в этом ощущении бесконечной усталости. Я хотел, чтобы ты запомнил меня живым. Таким, как утром. Таким, как в прошлый четверг, когда ты пытался приготовить ужин и чуть не спалил сковородку. Я хочу, чтобы ты помнил не конец. Прости. Я люблю тебя. Другие миры существуют. Я верю в это. Может быть, в одном из них я справился. А ты всё ещё целуешь меня, смеясь. Посмотри видео. Там — я. Ты найдёшь меня. Навсегда твой. Джисон». Минхо закрыл глаза. Он просто сидел, с опущенными плечами, пальцами, сжимающими край ноутбука. Он не плакал. Не в тот момент. Ему казалось, что воздух в комнате стал гуще. Как будто письмо впитало в себя всю плотность тишины, и теперь она висела между строк, между объектами, между ним и… отсутствием. Когда он нажал «Play», дыхание сбилось. Видео началось сразу с его появления. Только Джисон — сидящий в их квартире, в их комнате, на фоне той стены, где рядом располагалась полка, где теперь лежал блокнот. Свет был мягкий, вечерний, лампа чуть мерцала. Джисон смотрел в камеру, как будто в глаза Минхо. — Привет, Минхо! — сказал он, тихо. — Как ты? Он усмехнулся. Устало. Но в этой улыбке было что-то родное. Непереносимо родное. — Не знаю, посмотришь ли ты это когда-нибудь. Может, случайно наткнёшься на видео спустя несколько лет. Может, найдёшь сразу. Может, вообще никогда. Но если ты всё-таки смотришь… Минхо сжал зубы. В груди будто лопалось что-то. — Я просто хочу, чтобы ты запомнил меня вот таким. Не каким-то слабым, разбитым. Не тем, кого нужно жалеть. А вот таким. Живым. Настоящим. Твоим. Экран чуть дрогнул. Джисон улыбался, будто говорил о цветах, которые в последнее время часто приносил домой или о том, что его совсем не беспокоит. — Если есть другие миры, я найду тебя в каждом! Он поднял руку и коснулся камеры. Почти физически. — Спасибо тебе за всё. Пока. Видео оборвалось. Чёрный экран. Минхо не двигался. Несколько минут. Он просто сидел. Внутри — пусто. Или наоборот — слишком много. Боль подступала, тяжёлая, с острыми краями. Но за болью было что-то ещё. Что-то, что пахло дождём и кофе. Что-то, что говорил Джисон: «Живи». Он склонился вперёд, опустил голову на колени. Долго сидел так. Пока не начал плакать. Не тихо — всхлипывая, разрывая тишину, будто каждое воспоминание разрывает грудную клетку изнутри. Но, наконец, он плакал. И, может быть, впервые с той ночи — чувствовал.

***

Прошёл ещё один день. И ещё один. Потом вечер, когда он вышел на улицу — просто идти, просто дышать. Его ноги вели сами. Он оказался у подножия Намсана. Джисон любил это место. Они никогда не доходили до самого верха — «в следующий раз», — говорил он. Путь не был долгим, но дался тяжело — в теле будто осела свинцовая тяжесть, в голове туман. Всё, что он делал последние дни, было будто на автопилоте, и этот подъём тоже — просто ещё одно движение вперёд, ещё один способ прожить. Не понять. Не принять. Просто — прожить. На вершине почти никого. Солнце пряталось за горизонтом, оставляя небо размытым, персиково-серым, будто акварель разлили по стеклу. Где-то вдалеке слышался чей-то смех, но он был приглушён, неясен, как сон. Он встал у ограждения, глядя вниз. Сеул мерцал под ним как живой организм — огни, движение, пульс. Всё текло, всё продолжалось. И только у него внутри — остановка. Запрокинул голову, глядя прямо в небо. Без ожиданий. Просто, потому что не мог больше смотреть вниз. И тогда сказал: — Ты нашёл меня? — тихо, почти шёпотом. Как будто боялся, что, если скажет громко — разрушит всё. — Там, в других мирах? И вдруг... лёгкий порыв ветра. Тёплый, странно неуместный в этот прохладный день. Как чьё-то касание. Листок медленно сорвался с ветки над ним, описал петлю и упал прямо к его ногам. Он наклонился. На листе была крошечная капля росы — будто слеза, застывшая на зелёном теле. В этот момент он почти почувствовал — дыхание за плечом. Тепло рядом. Привычный голос, как будто кто-то вот-вот скажет: «Я всегда был рядом. Просто по-другому». Он закрыл глаза, позволил себе улыбнуться — впервые по-настоящему с того утра, когда всё было ещё целым. Ветер скользнул по щеке, и он будто начал дышать заново.