A Second Cage

Сынмин не придал большого значения этому видео. Джисон попросил разрешения перед тем, как выложить его, и Сынмин лишь дал согласие почти без раздумий. Это был всего лишь короткий клип — ничего особенного. Просто он пел, пока стая свернулась на диване, слушала, их ароматы были тёплыми и окутывали его, как кокон. Так что, когда Джисон выложил его, Сынмин даже не задумывался об этом. Стая — тоже. Пока не завибрировал его телефон. Отец: Позор.  Отец: Ты опозорил меня так сильно, что нет слов, чтобы передать это.  Отец: Оставайся на месте. Я буду завтра.  Отец: Ты снова научишься подчиняться. Пальцы Сынмина онемели. Его грудь сдавило, когда глубокий, первобытный страх сковал каждую клеточку его тела. Он уже ощущал это — резкий и удушающий запах отца, нависающий над ним, как ошейник, как цепи. Он слышал разочарование в его голосе, отвращение, сочившееся в каждом слове. Он сжал телефон в руках, заставляя себя дышать ровно. Отец ещё не приехал. Стая всё ещё была рядом. Он был в безопасности. Но был ли? Сообщение было приказом. Тем самым, который вдалбливали с детства — подчиняйся, слушайся, будь хорошим. И как хорошо выдрессированный Омега, Сынмин подчинился. Он никому не сказал. Просидел ужин, делая вид, что всё в порядке, даже когда кожа покалывала от осознания того, что приближается. Ароматы стаи наполняли дом — сандал, корица, кофе, тёплый янтарь, свежий дождь, солнечный свет, мята. Обычно они его успокаивали. Сегодня — были лишь жестоким напоминанием о том, что он может потерять. На следующее утро раздался стук — резкий, требовательный. Сынмин застыл. Сначала стая даже не заметила. Бан Чан был на кухне, Чонин и Феликс свернулись на диване, Джисон напевал мелодию. Никто не обратил внимания, как Сынмин резко встал и с осторожными шагами пошёл к двери. Он уже знал, кто за ней. Пальцы дрожали, когда он потянулся к ручке. Инстинкты вопили — не открывай, не открывай, — но тело всё равно подчинилось. Дверь распахнулась. На пороге стоял его отец. Его запах ударил в нос, как удар — старое дерево, тяжёлый, давящий, проникающий в лёгкие, как дым. Глаза отца пробежались по нему, ноздри раздулись. — Ты позорище, — выплюнул он. Сынмин едва удержался, чтобы не отшатнуться. — Мы уезжаем, — сказал отец. Сынмин сглотнул. — Я… Отец сделал шаг вперёд, и тело Сынмина среагировало раньше разума — он шагнул наружу, опустив голову в покорности. Это был инстинкт. Условный, вбитый до корней инстинкт. Он давно усвоил: сопротивление означает наказание. Когда отец говорит — ты слушаешь. Так что он подчинился. Как только он пересёк порог, рука отца сжала его запястье — железная хватка, собственническая. Дыхание сбилось, запах отца обволакивал, густой, властный, полный угрозы. — Жалкий, — пробормотал отец. — У тебя была одна задача — всего одна. И ты даже с ней не справился. Пение? Как какая-то дешёвая шлюха? Сынмин вздрогнул. — Ты забудешь весь этот бред, — продолжил отец, таща его за собой. — Так же, как забыл все свои прошлые ошибки. Сознание Сынмина начинало затуманиваться. Запах отца давил на инстинкты, требовал подчинения. Это было удушающе, всепоглощающе. Тело само хотело согнуться, поджать хвост и покорно следовать. Он начинал снова проваливаться назад. Туда, где он был никем. Где он принадлежал отцу. Где у него не было выбора. И тут — Входная дверь распахнулась с грохотом. — Сынмин! Голоса стаи прорезали воздух, как рёв. Всё остановилось. Сынмин едва успел осознать происходящее, прежде чем чьи-то руки — крепкие, тёплые, надёжные — потянули его назад. Хватка отца разорвалась. И внезапно Сынмин больше не был один. В воздухе раздалось рычание. Глухое, зловещее, угрожающее. Теперь отец больше не был самым сильным Альфой здесь. Ароматы стаи заполнили пространство, густые и гневные — сандал Бан Чана пылал, как огонь, кофе Минхо был резким, как лезвие, корица Чанбина искрила яростью. Тепло Феликса стало обжигающим, дождь Джисона несло бурей, янтарь Хёнджина гудел напряжением, мята Чонина стала острой, как нож. Они окружили Сынмина мгновенно. Стена из Альф и Бет, защитный барьер. Голос Бан Чана был тихим, смертельно опасным. — Сделаешь ещё шаг к нему — сломаю тебе ноги. Лицо отца исказилось от ярости. — Он мой Омега. У вас нет права вмешиваться. — Нет, — сказал Чонин, выступая вперёд, глаза сверкали. — Он наш. Сынмин вздрогнул. — Он тебе не принадлежит, — прошипел Феликс. — Никогда не принадлежал. Отец фыркнул, выпрямляя пиджак. — Это смешно. Думаете, сможете удержать его от меня? — Мы не думаем, — сказал Минхо, его голос звенел, как сталь. — Мы знаем. Глаза отца метнулись к Сынмину. — Скажи им, чтобы отошли. Сынмин застыл. Приказ — резкий, удушающий, вызывал воспоминания о годах подчинения. Запах отца наваливался, тянул, требовал — Но был заглушен. Стаей. Их ароматы обвили его — тёплые, защищающие. Их присутствие укутывало тело, как щит. Он не обязан был подчиняться. Он был не один. Он больше не принадлежал отцу. Сынмин сглотнул, голос дрожал. — Нет. Тишина. Лицо отца перекосилось от ярости. — Что ты сказал? — Ты слышал его, — прорычал Чанбин, выступая вперёд. — Убирайся от сюда. Губы отца скривились. — Думаете, сможете защищать его вечно? Голос Бан Чана был тих. — Вот увидишь. Долгое, напряжённое молчание, никто не двинулся. Потом отец фыркнул, покачал головой. — Ты всегда был разочарованием. — Его взгляд скользнул по Сынмину в последний раз. — Не приползай, когда твоя жалкая фантазия рухнет. Сынмин вздрогнул. Но прежде чем слова успели осесть, отец развернулся и ушёл. В тот же миг — Колени Сынмина подкосились. — Эй-эй — крепкие руки подхватили его, прежде чем он упал. Всё плыло. Дыхание вырывалось судорожными вздохами. Он не мог дышать. — Всё хорошо, — прошептал Бан Чан, гладя его по спине. — Ты в безопасности. Он ушёл. Безопасность. Это слово — Сынмин сорвался на вдох. И, наконец, наконец, позволил себе рухнуть в объятия стаи.

***

Сынмин не мог перестать дрожать. Даже после того, как входная дверь с грохотом захлопнулась. Даже после того, как запахи стаи окружили его, тёплые и заземляющие, заполнили каждый уголок пространства, где только что был его отец. Его тело всё ещё чувствовало себя чужим, тряслось под невидимой тяжестью — как будто хватка отца всё ещё была здесь, как будто прошлое всё ещё обвивалось вокруг его горла, сжимаясь, сжимаясь… — Дыши, щеночек, — пробормотал Бан Чан, его рука мягко водила вверх и вниз по спине Сынмина. — Ты в безопасности. В безопасности. Он хотел в это верить. Но эти слова эхом отдавались в его сознании, пустые и далекие, поглощенные тенями прошлого, что болезненно царапали его память. Это было слишком. Зрение затуманилось, дыхание сбилось, вырываясь короткими, неровными вздохами. Он сжался в комок, обхватив себя руками, будто пытался удержать себя — потому что чувствовал, как рассыпается. Слабый всхлип вырвался из горла — унизительный, беспомощный. Мгновенно рядом появился другой запах — корицы, крепкий и настойчивый. Он почувствовал тяжесть чьей-то руки на своих плечах. Чанбин.  — Всё хорошо, — прошептал он. — Мы с тобой. Раздался хор шепотов. Нежные прикосновения, осторожное тепло. Но Сынмин всё ещё чувствовал это. Прошлое. Давящее. Голос отца, обвивающий лёгкие, словно тиски. Позорище.  Жалок.  Ты забудешь весь этот бред, как забыл все свои прежние ошибки. Его дыхание резко сбилось. Он зажмурился, ещё сильнее свернулся калачиком. — Сынмин, — голос Минхо был тихим, но твёрдым, пробиваясь сквозь бурю в голове. — Посмотри на меня. Он колебался. А потом — медленно — поднял голову. Они были там. Все до одного. Бан Чан, на коленях рядом с ним, спокойный и терпеливый. Чанбин, всё ещё удерживающий его, его тепло незыблемое. Джисон и Хёнджин — рядом, руки зависли в воздухе, не прикасаясь, но ждущие разрешения. Феликс и Чонин — лица напряжённые, сдержанная ярость во взгляде. Минхо — его острый взгляд не читался, но был сфокусирован. Все они. Ждали. Его. Горло Сынмина сжалось. За всю свою жизнь он никогда не имел этого. Он был один. Заперт за стенами отцовских ожиданий, прикован к традициям, которые оставили ему лишь повиновение. Но теперь— Грудь заныла. Он сглотнул, голос — едва слышный шёпот:  — Он никогда не собирался меня отпускать. Тишина. Сынмин смотрел на свои дрожащие руки.  — Дело никогда не было в браке или выгоде. На самом деле. – Он издал пустой, горький смешок. – Он не хотел от меня избавиться. Хотел держать меня на поводке. Убедиться, что я никогда не стану чем-то большим, чем то, кем он меня создал. Тишина. Густая, удушающая. Затем — Хёнджин произнес нерешительно:  — Что… что ты имеешь в виду? Что он с тобой делал? Сынмин горько усмехнулся. — Это был не только он. Он выдохнул, взгляд остекленел.  — Это была Академия для Омег. Замешательство отразилось на лицах. — Что это, чёрт возьми, за Академия для Омег? — спросил Джисон. Сынмин моргнул.  — …Что? Феликс нахмурился.  — Никогда не слышал. А вы? Хор отрицательных кивков. Даже Бан Чан — знающий почти всё о скрытом мире семейных традиций — выглядел обеспокоенным.  — Нет, — признал он. — Не слышал. Желудок Сынмина скрутило. — В этом и суть, — прошептал он. — О ней не знают обычные люди. Вдох. Пауза. И затем — Он выдохнул это. — Это была тюрьма. Слова тяжело ударились о воздух. Как камни в глубокую, бездонную воду. — Для таких Омег, как я — из влиятельных семей. Семей, которые верят, что мы должны быть молчаливыми, послушными, управляемыми. Сынмин ощутил, как внимание стаи обострилось, как натянулась тишина. — Нас учили, как сидеть. Как стоять на коленях. Как служить, — продолжал он, голос ровный, отрешённый. — Нас наказывали, если мы были недостаточно покорны. Если говорили слишком много. Если у нас было мнение. Если мы не были… мягкими. Маленькими. Тихими. Резкий вдох — Джисон сжал кулаки. Сынмин заставил себя продолжить: — Нас учили заваривать чай, правильно ходить, быть идеальными Омегами. Но нас не учили ничему важному. Нам не давали читать настоящие книги. Не позволяли узнавать о мире. Только то, что делало нас… приемлемыми. Слова отдавали горечью на языке. — А если мы совершали ошибки? — он глухо усмехнулся. — Нас "исправляли". Феликс тихо спросил:  — Что это значит? У Сынмина сжался живот. Он бы хотел не отвечать. Но затем сжал пальцы — вспомнив жжение линеек по ладоням, боль от наказаний, хруст трости по коже, когда Омега осмеливался перечить. — Это значит, — произнёс он тихо, но твёрдо, — нас били, пока мы не запоминали своё место. Тишина была оглушительной. Воздух стал тяжёлым, душил невысказанной яростью. Запах Бан Чана потемнел, сквозь сандаловое дерево проскользнула свирепая горечь. Коричный аромат Чанбина стал острым, гневным. Хёнджин застыл — челюсть сжата так сильно, что было больно смотреть. Тепло Феликса будто померкло, дрожащее, тревожное. Голос Минхо прорезал напряжение: — Насколько всё было плохо? Сынмин колебался, потом отвёл взгляд. — Достаточно плохо. — Сынмин… — Они ломали нас, — прошептал он. — Это и была цель. Разрушить. Сломать. Слепить заново, чтобы мы стали управляемыми. А мой отец… — губы исказила горечь, — он позволил этому случиться. Подписал бумаги, будто это было решением. Будто это могло стереть из меня всё, что ему не нравилось. Тяжесть всего этого грозила задушить его, сдавливая грудь, пока следующие слова не сорвались с губ, словно тайна, которой он не собирался делиться — Я знаю, что она любила меня. Стая замерла — ни одного вдоха. — Моя мама, — добавил он, едва слышно, будто эти слова причиняли боль. — Она не была как он. Никогда не кричала. Не поднимала руку. Не говорила, что я — недостаточен. Но она… — он сглотнул, сдавливая горло, — она и не остановила ничего из этого. Минхо резко выдохнул. — Она просто… смотрела. Рука Бан Чана машинально заскользила по его спине — медленно, кругами. — Смотрела? — эхом отозвался он, мягко, но с болью. Сынмин с трудом вдохнул, крепче сжав одеяло.  — Она видела всё, — прошептал он. — Каждое наказание. Каждый синяк. Каждый раз, когда я возвращался с Академии с дрожащими руками и покрасневшими глазами. И она ни разу не остановила это. Их запахи заострились от гнева, разочарования — но никто не перебил. Они дали ему продолжить — Я раньше ненавидел её за это, — его голос дрожал. — За то, что просто стояла рядом. За то, что позволяла мне страдать. — Он выдохнул. — Но теперь понимаю. Запах Феликса дрогнул, наполнился болью.  — Сынмин… — Она тоже через это прошла, — сказал он, почти шёпотом. — Она родилась в такой же семье. Училась в такой же школе. Вышла замуж за моего отца, не успев даже помечтать о чём-то другом. А я… — дыхание сбилось — я оказался счастливчиком. Пальцы Минхо дёрнулись у него на колене.  — Счастливчиком? Сынмин горько усмехнулся.  — Да. Потому что нашёл вас. Потому что, несмотря ни на что, у него появился шанс. У него был выход. А у его матери — нет. — Думаю… — он выдохнул, — она видела во мне доказательство, что ничего не меняется. Что сколько бы ты ни боролся — всё равно окажешься в клетке. Эта мысль ранила сильнее, чем он ожидал. — Она никогда не боролась за меня, потому что за неё никогда никто не боролся, — прошептал он. — Она не верила, что можно победить. Молчание опустилось между ними, густое от невыраженных чувств. Сынмин сжал челюсть.  — Раньше я думал, что она слаба. Что она трусиха. Но теперь… — его пальцы вонзились в одеяло — она была просто… уставшей. Она выживала единственным способом, который знала. Замолчать. Подчиниться. Сделать себя маленькой, чтобы её не раздавили окончательно. Рука Бан Чана крепче сжала его.  — Это не делает это правильным, — его голос был низким и сдержанным. — Я знаю. Но знание не облегчало боль. Сынмин глубоко вдохнул, заставляя голос быть ровным.  — Я не могу простить её. Не полностью. Пауза. — Но и ненавидеть тоже не могу. И это… Это была худшая часть.