Эйч

      В пыльных облаках, выбеленный августом до слепоты, высохший, как родной язык релоканта, растянулся город — обнесенный зубчатыми шеренгами вызолоченных солнцем и стеклопластиком многоглазых высоток. Между ними — бетонные паузы дворов, крыши, обросшие нервными волокнами сетей, проводов, блюдец спутниковых антенн, и пруды, полные окурков и утиных трупов.       К городу жались паркинги, метромосты, телебашни, гаражи, мусорные баки, полумесяцы автобанов. Железные пути, переезды, шоссе, как шрамы, — перебегали его огромное тело, сворачивались в спирали; по ним, тугим как мышца, захлебываясь в пыли, летели, словно пытались перегнать время, потоки машин, трамваев и вагонов метро. Люди, миллионы людей с решимостью самоубийц метались по его артериям: сердце города пережевывало их, высасывало все соки и сплевывало на новенькую тротуарную плитку, словно потерявшую вкус жвачку.       Город — белый, раскаленным от жара, летящий вперед в бесконечном падении, был гулом безмолвным, но слышимым днём и ночью, и все, кто попадал в его сети, превращался в рвавшийся из груди звук.       У этого города был дом.       Девять этажей — трижды по три. Фасад — к шоссе. В железобетонном теле трещины и колеи, голос в трубах — свист. Двор — огрызок, обнесённый панельками.       В этом доме жил Наруто.       Утро впилось в глаза тяжело и болезненно. Наруто моргнул несколько раз, пытаясь сфокусироваться. Пространство нехотя возвращало себе привычные черты: окно, смотрящее в комнату пыльными стеклами, пустая кружка с кофейными подтеками, торчащая из-за низко склоненной шляпки настольной лампы, шкаф, который стошнило вещами на пол…       Чего-то не хватало.       Голова была ясной, но удивительно пустой: все мысли вытекли, как моторное масло сквозь изношенный сальник. В мышцах плавала ватная усталость. Наруто потянулся за телефоном узнать время и, наткнувшись на прохладную пустоту рядом, вспомнил: засыпал-то он не один…       Прислушался к тишине в квартире. Может этот — имя он свое назвал или нет?.. — в душе или на кухне? Наруто выученным движением подтянул к себе первую попавшуюся футболку, понюхал — сойдет, из соседней кучи выкопал домашние шорты. Оделся, стараясь не разбудить Сакуру, вышел в коридор, негромко позвал в пустоту:       — Ты где?       Квартира промолчала. На кухне уныло булькнул подтекающий кран. Надсадно гудел старый холодильник.       Свалил, выходит.       Наруто свернул в ванную. Перед тем, как включить воду, долго смотрел на свое отражение. У Наруто-напротив были мутные белки глаз, покрасневшие губы с розовой дымкой по контуру. Взъерошенные волосы и светлые глаза, под желтушным электрическим светом почти тёмно-серые, в жизни — обычные, голубые. У Наруто-напротив вчера был странный, нетипичный вечер, не входящий законным паззлом в мешанину жизни: поделенная на троих химка, секс с каким-то типом, чьего имени он не запомнил или не услышал… Морда у него была, конечно, побитая — не разберешь, а тело ничего так. Дрыщеватое немного, но красивое.       Наруто воскресил в памяти наряженное сплетение сухих линий, приятную округлость мышц… Жаль, он так рано упёр. Номер бы хоть оставил.       Под пальцами прохрустел вентиль, кран отхаркнул воду, отдышался и послушно пустил струю. Наруто подставил ладони под прохладный поток, пытаясь выгнать нелепое подозрение, грозившее крутиться в башке весь день, что эта встреча на детской площадке ещё встанет ему поперёк жизни; и в будущем, которое он так старательно продумывал, вырастет нечто туманное, непоправимое.       Вода освежила голову, мысли, и из ванной Наруто вышел с бодрым настроем. В кухонное окно таращились сонные, застывшие во времени панельки, лишенное цвета небо, деревья, ветви которых не шевелил ветер, — словно город перед началом нового дня проверял, всё ли на своих местах.       На плиту опустилась сковородка, задымилась яичница с ломтиками ветчины, рядом забурлил чайник: день влезал в заученную колею. Наруто ковырял вилкой желток, минут пятнадцать втыкал в телефон, вбирая в себя вместе с чаем и яичницей чьи-то посты и рилсы, параллельно мониторя на рабочей странице автосервиса новые ролики, снятые смм-отделом: может, он на какой-то попал…       Неизменно оставлял половину завтрака Сакуре. Слонялся по квартире. Собирался на работу. Воображал хищные обтекаемые изгибы бэх и аудюх, теснящихся в ожидании диагностики и ремонта. С упрямой мыслью, что однажды купит себе такую, шел к шкафу, открывал единственную уцелевшую дверцу…       Этому дню ничего не угрожало, пока Наруто, вытягивая за ворот единственную приличную футболку, оставшуюся после последней стирки, не заметил, что пакет — темный пакет с кучей нала — пропал.       — Да ну нахуй, — вырвалось вслух.       Страх подцепил трахею стальным крюком, подвесил на тоненьких сухожилиях: сколько времени зря въёбано, сколько нервов всажено, сколько отказывал себе — банально телефон новый не брал, лишь бы отложить, накопить скорее…       На пол повалились комья всевозможного барахла. Наруто принялся выгребать полку за полкой, обшаривать самые дальние углы, потрошить ящики; от тряпок несло застаревшим сладковатым дымком и влагой, как от подъезда. И, кроме них, — ничего.       Сакура убрала куда-то? Да с чего бы ей…       — Можно потише? — послышалось с тахты невнятное, сиплое ото сна. — Что ты там копаешься?       — Ты кэш трогала?       — В смысле?       Наруто вынырнул из шкафа. Сакура приподнялась на локтях, усиленно растирая и без того красные глаза, кутаясь в огромную розовую толстовку с облупившейся надписью. Несколько секунд она ощупывала лицо Наруто бессмысленным взглядом, пока не прочитала на нём нечто, заставившее её моментально проснуться.       — Кэш, который тут лежал, брала?       Лицо Сакуры вытянулось, побледнело.       — Блять, — выдохнула она. — Да ладно…       В спальне поднялся беспокойный взволнованный шум: протестный гул отодвигаемых столов, неохотный скрежет дивана, раздражённый грохот лихорадочных мыслей, звон просыпанной мелочи, скрипучий визг ящиков, мусор из которых теперь катался по полу: ручки с засохшей пастой, канцелярские скрепки, пластиковые баночки непонятно из-под чего. И ругань, много ругани:       — Так ты перекладывала пакет или нет?       — Блин, нет… я не помню, нет, вроде!       — Сакура, вспоминай.       — Что у вас там стряслось? — вдруг донесся из коридора старушечий голос.       В квартиру дохнуло эхом холодной глубины подъезда. Наруто повернулся на звук и ещё с секунду соображал, что дверь в их квартиру, оказывается, всё это время была открыта, а похожее не перезрелое яблоко женское лицо принадлежит их соседке по лестничной клетке.       — Кричите на весь подъезд…       — Да нас, по ходу, ограбили! — не выдержал Наруто, осенённый. — Сакура, ты дверь вчера закрывала? Видимо, ты не закрыла и…       — Я? — Сакура едва не задохнулась от возмущения. — А это не твой, случаем, друг, которого ты вчера к нам притащил? Где он, кстати? — Она оглянулась по сторонам, словно ждала, что из-под выдвинутого на середину спальни дивана внезапно вылезет вчерашний тип. — Как его зовут вообще?       Внутри Наруто что-то опало. Надежда найти деньги тут же вытекла — сквозь пальцы, как вода. На него он почему-то не подумал — помог ведь, а кто ж так на помощь отвечает… Кто ж так делает вообще?       Наруто резко понял, что вспотел и ослаб. Опустился на диван, взял зачем-то телефон в руки. Сакура, сообразив, наскоро объяснилась с соседкой, быстро и уверенно захлопнула дверь, свернув замку шею.       — Ну чего ты, — послышалось через минуту негромко-утешительное. В квадрате зрения появилась сначала одна, потом вторая, обтянутая серым, когда-то розовым, носком, ступня, и смущенно потерлась одна о другую. Плеча коснулась маленькая прохладная ладошка, — позвонишь, может, ему?       — Да у меня номера нет.       — …Капец.       День наползал нежный, солнечный; лучи медленно тушевали разбросанный по комнате хлам. Стало тихо-тихо, как в глуши — казалось, ещё немного, и можно услышать звук, с каким поднятая в воздух пыль опускается на пол.       Город за окнами молчал.       — И что теперь делать? — нарушив молчание, тихонько спросила Сакура.       Наруто потёр глаза, вздохнул тяжело…       — Что-то, — ответил он, хлопнув по коленям и выпрямляясь. — На работу пойду. И буду копить… заново.

***

      Перед поворотом показался знакомый тёмно-зелёный обрубок остановки, возле которого паслись бомбилы на солярисах и киях с жёлтыми гребешками на крышах. Плюгавые клочки газона. Две тощие стреноженные рябины. Бетонная лестница, взбегающая на холм, — восемнадцать ступеней, как три по шесть. На холме, среди серых лабиринтов, гаражей, косо обкусанных ветрами юго-западного округа, и розовых дёсен котлованов, — дом. Наконец-то дом. Двенадцать этажей. Дважды по шесть. Четырежды по три…       — Здесь останови, — потребовал Саске.       Маршрутка послушно притормозила, Саске выбрался из неё на пыльный, выбеленный дымным солнцем тротуар. В подреберье заворочалась потревоженная боль, она же плеснулась в голове, словно в пустой кастрюле; утренний влажный холод ударил под колени и в поясницу.       Уставший, выпотрошенный и взбешённый, Саске, сцепив зубы, побрёл к лестнице. Скорее домой. Там — в душ, отмыться от вчерашнего, перекусить и… блять, вот позвонить пока никак. Значит, потом — сразу к Итачи.       Из-за угла его дома, словно вывернутые суставы, торчали жёлтые рога самокатов. Мелькнула серая тень в кепке службы доставки, взгляд невольно зацепился за компактный грузовичок. Номер — двести сорок четыре. Не кратно ни трём, ни шести. Плохой знак.       Саске мрачно прокрутил в пальцах кольцо, на котором болтались ключи, помедлил прежде, чем прижать таблетку к домофону. Нехорошее предчувствие обложило рёбра.       Надсадно разлившись трелью, распахнулась подъездная дверь. Проигнорировав призывно раскрытые челюсти лифтов, Саске прохромал на третий этаж и застыл, заметив в привычном примесь постороннего.       Между входной дверью его квартиры и косяком тянулась узкая полоска света.       Понимание сразило Саске ударом в живот. Башка опустела, мысли просыпались, как сквозь сито; он дёрнул за ручку, уже зная, что ожидает внутри. В доказательство к мыскам заляпанных кровью кроссов выкатилась передавленная пачка сигарет.       Прижали, чтоб дверь не болталась. Сволочи…       Из коридорной тумбы белым вываленным языком тянулась стопка ненужных бумаг: паспорта от хозяйского холодильника и микроволновки, счета, на одном отпечатался пыльный след здоровенного ботинка — эти же следы вели вглубь. Содержимое ящиков валялось на полу: спотыкаясь о старые ключи, скидочные карты, какие-то болты и смятые чеки Саске вышел в основную комнату.       — Пиздец, — вырвалось.       Бегло оценил разрушения: хату явно вскрывали те, кто понимал, что именно нужно искать. Телик на месте, ноут тоже — знали, суки, что тут есть кое-что подороже техники. Пластиковая дверца новенького шведского стеллажа обречённо завалилась набок: слабые петли вырвало из хлипкого гнезда. Изнутри на Саске смотрело выпотрошенное брюхо сейфа, но в отличие от дверцы — Саске приблизился, стараясь ни к чему не прикасаться, — вскрывали его аккуратно. Не взламывали.       Бессилие и раздражение придушили горло до лёгкой тошноты, мысли расползлись тараканами. Вот из сейфа как раз выгребли всё: и нал, и фальшивые доки, и запас товара.       Не впервые, конечно, но… кто? Зачем? Мусора? Бред, те бы просто изъяли сейф, ОМОН бы вовсе дверь вынес. Продолжение вчерашней истории с красной девкой Орочимару? Орочимару вообще знал, где он живёт? Кто вообще мог об этом знать, кроме брата? Или нашёлся кто-то шибко прошаренный, добыл информацию от Итачи? Тогда вопрос: как?       Саске огляделся, пытаясь зацепиться за малейшую, самую незначительную деталь: ничего. С детства он гордился своей редкой, бесценной для любого драгдилера способностью: мог мысленно возвести в квадрат случайное четырехзначное число — например, умножить тысячу восемьсот пятьдесят четыре на восемь тысяч двести сорок два ещё до того, как на школьной доске появлялся знак «равно». Без особого напряга делил трехзначные на двузначные числа, складывал их, вычитал и моментально получал ответ. Ничего специально Саске для этого не делал — таким родился, и с тех пор всегда полагался на надёжное: цифры, идеально выверенные схемы, в расчёте, что они никогда не подведут. Но они подводили, особенно в таких ситуациях, как эта, — нетипичных, — здесь мозг соображал тупо, медленно. Когда привыкаешь по инерции выбирать самый безопасный, самый проверенный алгоритм, но не знаешь, какой из следующих шагов — гипотетически безопасный, проще ничего не выбирать.       Ни в хаотично раскиданных повсюду вещах, ни вывернутых ящиках Саске не видел ни логики, ни смысла. Если это, конечно, не было основной целью тех, кто искал деньги.       Из глубины подъезда послышался притушенный хлопок двери. Саске невольно вздрогнул. Лучше отсюда валить.       К Итачи. Бегом. Немедленно.       Мимо окрашенных поверх ржавчины почтовых ящиков, мимо запаянных ртов мусоропровода, мимо серолицей соседки по лестничной клетке — Саске шагал нервно и широко. Шаг-два-три. Шаг-два-три. Соседка проводила пустым взглядом; дурно одетая женщина, мать, батрачка на госслужбе с отпечатком любви к культурной выпивке на незапоминаемом лице.       Саске в жизни — в те полгода, что снимал здесь студию, — не обмолвился с ней и полусловом, теперь начинать было ни к чему. Как и запирать за собой дверь.       Какая разница? Он больше здесь не живёт.       Занявшийся день обещал меланжевую бессолнечную духоту, влажную, не подходящую для наброшенной на голое тело толстовки с начёсом. Саске дышал глубоко, как мог, сквозь надсадный вой посиневшей от пинков груди; искал, за что зацепиться. Что-то надёжное.       Пыльный кубик кондиционера, привинченный под окном четвёртого этажа. Захламлённая лоджия на седьмом. Квадратный старый внедорожник с нечитаемыми грязными номерами. Магазин с круглой вывеской «Продукты 24». Два плюс четыре…       Саске зашёл внутрь. На неаккуратно утрамбованных по витринам пакетах с печеньем и крупами зеленели флуоресцентные ценники с маркерными числами, складывались в несчастливое одиннадцать, семнадцать, двадцать два. В этом павильоне никогда не бывало нормальных сигарет, шоколад продавался негодный, побелевший от перепадов температур, зато пивные холодильники и бессчётные кейсы с крепачом — всегда в порядке.       — «Чапман». — Саске выудил из пакета пару купюр.       — Паспорт. — Тётка за доисторической кассой в одной руке держала покоцанный телефон, в другой — «Айкос».       Глаз начал дёргаться. Невовремя.       — Нет, «Чапман». Без сдачи.       Зелёная бумажка с тремя округлыми нулями сотворила своё будничное чудо. Ни капли не стесняясь муляжа камеры, продавщица запрятала её в синюю амбарную книгу и бросила на прилавок вожделенную коробочку.       — Зажигалку ещё, — опомнился Саске. — Рабочую.       До дома Итачи — полторы сигареты с перерывом в девяносто шагов.       Спеша вдоль постепенно оживающих улиц, разрезая сонные дворы, Саске дышал поганым сладким дымом, подпорченным арбузной капсулой, и соображал. Приходил в себя.       Подобное случалось множество раз. Такое — никогда.       Он помнил безучастные дежурные мусорские рожи, ордеры, напечатанные на туалетной бумаге, спокойствие Итачи, безразличие Шисуи. Раньше, в пору первых экспериментов с продажей синтетики, клиентура была неблагодарная: если твёрдо знаешь, что к следующей пятнице вырубишь свою зассаную марку на любом маркетплейсе, барыгу можно сдавать, не жалея. Сольёшь контакты — мент тебя пощадит, отпустит.       Но — Саске выбросил окурок в ливнёвку и, свернув в арку между бело-рыжими десятиэтажками, вышел на финишную прямую — всё всегда обходилось. Поначалу пугающие и волнительные, к первой синтетической зиме обыски свелись к досадной помехе, вроде сломанного светофора на перекрёстке. Всегда имевший их в виду Итачи ничего не хранил в доме, носил при себе левый телефон, на компьютере ничего было не нарыть: разве что их с Шисуи курсовые для университетов, где они числились блестящими студентами с безукоризненной посещаемостью, ни разу не появившись на лекциях.       Потом пошла греча, и визиты красных кокард прекратились. Человек на системе не выдернет аппарат жизнеобеспечения из собственной вены. Пользователи фентанила, мёда, эйча, всего, с чего не слезть, сожрут закладку и сбегут через окно бобика на ходу, лишь бы не остаться без барыги. Они не сдают. В маленьком городе — не сдают. Надёжные, как цифры печальной статистики.       У подъезда толпились всегдашние утренние пенсионеры. Саске притормозил, дотягивая вторую сигарету, у мусорного бачка. Прислушался:       — Страх-то какой! И ведь хорошие же мальчишки, студенты. Всегда дверь придержат…       — А я говорю, они там в своей этой самой давно краёв не видят!       — Вот у моей свояченицы недавно, по телевизору ещё показывали, сын…       Чиркнув бычком о неровный железный бок урны, Саске протиснулся мимо кудахчущей кучки, набрал код, дёрнул подъездную дверь. Тревога уже вытоптала себе укромное место под рёбрами, приготовилась улечься: совсем как перед дракой, Саске начинал понимать, что его ждёт.       Примерно.       Дверь в квартиру Итачи была вынесена тараном и болталась на одной петле, кривая, изуродованная. Саске вздохнул раз, другой, третий — и протолкнулся в прихожую. Истоптанную, развороченную прихожую, всю в грязных следах, в чёрных полосах от резиновых подошв ОМОНовских кирзачей. Пахло железом.       Из огромного зеркального шкафа-купе в прихожей вырвали дверцы; стекло хрустело под ногами весенним снегольдом. Двустворчатая дверь в большую комнату — комнату Итачи — распахнута, за ней — вывернутые ящики опустевшего стола из-под изъятого компьютера, распотрошённый диван, весь в комках подушечного наполнителя.       И кровь.       Сначала — одна капля. Саске наступил на неё кроссовком, протянул красную полосу через половицу. Свежая. Куда-то под желудок рухнуло сердце. Этого он не ожидал.       Рассыпанные по полу распечатки липовых научных работ, рисульки Шисуи, которые брат зачем-то хранил в отдельной коробке, мотки изоленты, рулоны стрейч-плёнки — всё окропили рябиновые брызги. Из-под поваленного набок стула на колёсиках ползла густеющая бордовая лужа…       Саске задержал дыхание.       Чья?..       В горле застряло имя, косточкой поперёк. Звать брата здесь, сейчас — толку нет. Выдох-выдох-выдох.       Это мог быть Шисуи. Накрыли, вломились, а он мог полезть, мог мешать. Особенно если сделался, а он всегда делался на ночь. Но могло ли быть… настолько ли Итачи ёбнулся, чтобы прыгнуть за него под пулю?       Вдох. Вдох. Выдох-выдох-выдох.       Всё не так просто.       Для начала нужно собрать всю информацию, до какой удастся дотянуться. Взять себя в руки и начать. Начать отсюда.       Саске неуклюже, на пятку, шагнул назад, подобрал в прихожей какую-то присыпанную стеклом шмотку, вытер ею чужую кровь с подошвы. Уже не крадучись и не сомневаясь, прошёл в кухню; там, за белой дверцей, на месте посудомоечной машины сейф… был. От шкафа по полу тянулись и терялись в бардаке мутные борозды. Тащили на простыне или полотенце. Целиком.       Кивнув самому себе, Саске завернул в комнату Шисуи, в ванную, на балкон — чтобы пожирнее подвести мысленно проставленные галочки: деньги, корочки, вес. Ничего нет.       Таких случайностей не бывает. Не существует никаких совпадений. Только схемы и числа, только высчитываемые, прогнозируемые комбинации событий, никогда не случающихся просто так. Эта красная девка, грабёж, пиздюли, аккуратно открытый сейф. Нет, точно. Их кто-то пас. Кто-то всё знал. Терпеливый и хитрый кто-то. И — давно. Достаточно давно, чтобы изучить, когда, куда, с кем они отлучаются, как общаются между собой. Выяснить, где искать и что. И если это началось не вчера, Итачи не мог не знать.       Итачи. Не мог.       И если здесь его нет, значит, и Саске тут делать нечего.       Крупнозернистый асфальт тротуаров, выношенный до хрустящей под подошвой щебёнки, рябил перед глазами; каждый шаг казался затяжным прыжком над пёстрой бездной. Саске медленно моргал, теснил веками налипшее на сетчатку кровавое пятно.       Там, за столом, Итачи сидел, чуть сутулясь, бегал пальцами по бесшумной клавиатуре. Скачивал книги в свою старенькую «читалку», гуглил что-то про архитектуру, садоводство, детскую психологию. Иногда он уступал место Шисуи — тот больше играл, смотрел, может, какие-то видео. Подкасты.       Кто из них сидел на том стуле, когда?..       Саске трудно, тяжело прошагал несколько кварталов до автовокзала. Мутило.       Нужно было заняться делом. Немедленно заняться, составить список, пойти по нему — от первого пункта к последнему и там, в конце, найдутся все ответы. Так работал его, Саске, мозг. Этапы и пункты. Пронумеровать, сосчитать, разложить сложное на простое.       Сначала — пункт номер один: уехать.       В отмытом добела, но неисправимо проссанном вокзальном туалете, стараясь дышать помельче, Саске заперся в кабинке и вытащил из-за стянутого пояса штанов пакет с наличными. Так ходить нельзя: странно. Пересчитал купюры быстро, разделил на три части. Две пухлых котлеты распихал в надёжно скрытые мешковатыми штанинами носки, а третью, тоненькую, сунул в карман. Преодолевая отвращение к технической воде, тоже будто вонявшей мочой и хлоркой, он тщательно вымыл руки.       По табло заторможенно ползли строки с названиями населённых пунктов, номерами автобусов, временем отправления. Кое-где оранжевые светодиоды выгорели, и буквы выходили с проплешинами. Саске пошёл снизу вверх, сразу отметая рейсы в город и в населённые пункты, где располагались богатые частные ребы и психлечебницы. Выбрав невзрачный городок в самом начале списка, Саске сверился с часами — до отправления оставалось пятнадцать минут. В маленьком городе многое можно за пятнадцать минут успеть.       По пути к автобусной стоянке Саске сделал внушительный крюк через близлежащий рыночек, подгнивающий аппендикс пристроенного к вокзалу торгового центра. Ржавые купавы без колёс, замершие на тех же местах, где их бросили ещё в прошлом веке, глядели окошками приветливо, но жалостливо, словно выпрашивали внимания. Саске не нравились все эти маленькие магазинчики и киоски, рудименты бардачного прошлого, — но именно они, с их подбитыми стеклянными глазами и затёртыми прилавками, преданно подставляли ему плечо в трудную минуту.       Смуглый худой мужичок в одном из киосков продал Саске свеженький смартфон в затёртом силиконовом чехле, полногрудая темноволосая женщина в соседнем окошке — сим-карту без документов. Никто не задавал ему никаких вопросов, не смотрел странно; на некрасивых, пожухлых от работы лицах продавцов читалась молчаливая солидарность причастных к нечистому промыслу. Саске никогда не говорил им спасибо, но и сдачи не брал никогда: знал, что благодарность, которую можно положить в карман, не забудут.       К полудню Саске вместе с кучкой таких же ненарядных пассажиров вывалился из охлаждённого кондиционером автобуса в пыльный и жаркий полупустой городок. Всю дорогу он увлечённо выдавал сам себе электронное водительское удостоверение, уткнувшись в экран полуразряженного смартфона, и, побеждённый качкой в салоне, теперь боролся с тошнотой и жаждой.       Городок ничем, на первый взгляд, не отличался от родного. Так же смотрел на дурно спроектированный ТЦ отделанный под античность жёлто-белый автовокзал, так же перемежались с обрубленными у верхушек тополями те же панельки, пятиэтажки, супермаркеты, светофоры. Разве что фонтан распластался по привокзальной площади, да сбоку нелепо приткнулся остеклённый сувенирный магазин под гордой вывеской «Туристско-информационный центр». Саске помедлил с минуту, старательно выдыхая бензиновую вонь из скукожившихся лёгких, поразглядывал расписные тарелки и магниты с местными видами. Попытался представить гипотетического туриста, желающего купить тарелку с фотографией какого-то дома культуры по цене полутора граммов альфы. Смутный образ заводчанина с пожелтевшими от никотина пальцами перемежался с яркими, отчётливыми видениями тёмных полос на кухонной плитке, пустого распахнутого сейфа, бурого пятна, постепенно засыхающего на паркете…       Ноги работали отдельно от остального тела. Они перенесли Саске через дорогу и повели сквозь ряды олимпиек и треников в залитом белым светом спортивном магазине к кассе, мимо зеркал и примерочных. Заходить в цивильные отделы он не стал; здесь, поближе к спортинвентарю, боксёрским перчаткам и хоккейным маскам, он, синий и опухший, мог сойти за своего в этом дебильном спортивном костюме. Он смотрел, как стройный парень в синем рашгарде пакует его футболки, трусы и брюки в огромный бумажный пакет. Переступал с ноги на ногу — не от нетерпения, просто нужно было что-то считать, и Саске считал шаги. Раз-два-три, четыре-пять-шесть. Раз-два…       — Возьмите мюсли-батончик, — дежурно улыбнулся этот, в синем; улыбка у него, несмотря на ладное лицо, была неприятная. — Они по акции, три по цене двух.       Пустой желудок жестоко скрутило.       — Не люблю сладкое, — выдавил Саске. — Есть минеральная вода в холодильнике?       — Есть, но она тёплая.       Отключенный от сети погасший холодильник утвердительно промолчал. Саске тоже решил не говорить ничего.              До хостела под многообещающим названием «Рассвет» он добрался на автопилоте, только благодаря самостоятельно шагающим ногам и местным улицам, принявшим его как родного. Усталость, боль, переживания минувших полусуток вымотали его смертельно.       Девушка на ресепшене неверяще пялилась на кьюар-код на экране его телефона:       — Так точно можно?       — Погуглите, — оскалился Саске. — Я не спешу.       Косясь куда-то вниз — наверняка из-под стойки на неё пялилась камера наблюдения, — она несмело отсканировала код. На её оклеенном вспузырившейся плёнкой дисплее возник розовый прямоугольник с аккуратным фото целого, нетронутого лица Саске в верхнем левом углу.       — Это вы? — ахнула девчонка.       Саске выхватил из её руки ключ:       — Нет. — Сил на светские беседы больше не осталось.       Он даже не помнил, чьё имя вписал в это фальшивое удостоверение. Не помнил, сколько лет его фальшивому владельцу. Когда респешионистка вякнула растерянное «с прошедшим Днём рождения?» в его удаляющуюся спину, Саске только дёрнул плечом.              В номере пахло пылью и опилками — запах дешёвой нечищенной мебели. Саске вытряхнул на заправленную коричневым покрывалом постель содержимое пакета, выковырял из пластика зарядное устройство для нового телефона. Рухнул поперёк кровати.       Кому позвонить?       С кем теперь общался Итачи? С кем он мог посоветоваться? Кому он мог сказать правду?       Ни на что не надеясь, Саске набрал номер брата, затем — Шисуи. Аппараты абонентов были предсказуемо выключены и находились вне зоны действия сети. Бордовое пятно застилало глаза, запах пыли мешался с металлическим, сладковатым… Повинуясь внезапному порыву, Саске выстучал по сенсорным клавишам номер морга — того, «домашнего». Подумал. Стёр. Натянул на нос ворот толстовки, прячась от запаха, вдохнул глубоко.       В ноздри дало нефрасом, тесной однухой на седьмом этаже, горячим крепким телом. Саске замер, задержав дыхание. Зажмурился… и, рывком поднявшись на ноги, сбросил с себя враз всю чужую одежду.       До скрипа отмывшись казённым шампунем из порционных саше, он яростно натёр волосы жёстким полотенцем, затолкал ебучий серый костюм в ставший ненужным пакет с эмблемой спортивного магазина и зашвырнул его в дальний угол, с глаз долой.       Пора было переходить ко второму, самому обширному и многосоставному пункту списка дел: выяснять, что произошло. Вспоминать случайные мазутные поебушки — некогда.       Саске задёрнул шторы на окнах, из которых открывался сказочный вид на какой-то обпаркованный битыми тачками гараж, и заставил себя лечь в постель.