Kill me

— Так почему ты решил вернуться в Корею после всего, что случилось здесь? Разве тебе не противно от этого места? — глаза Га Она отражали лунный свет, который просачивался сквозь неплотно задернутые шторы в кабинете Кан Ё Хана. Спустя столько лет разлуки и бесконечных внутренних терзаний, он вернулся. Ё Хан сейчас стоит прямо перед Га Оном, смотря сквозь него, проникая в самые глубокие и темные частички мозга, врастая в него будто корни волос. — Ты задаешь слишком неуместные вопросы, Ким Га Он. Я вернулся по личным причинам, о которых тебе не стоит знать, — он повернулся в сторону окна, через которое до сих пор было видно небольшой кусочек территории его особняка, — А ты, Га Он, почему до сих пор доверяешь и следуешь за мной как моя сторожевая собачка? В чем твоя причина так делать? — Потому что я всегда так делал и буду делать. После смерти Сухён ты — единственный человек, который остался рядом. Даже не смотря на многолетнюю разлуку, я все равно чувствовал твое присутствие рядом. Я чувствовал, что ты как будто оберегаешь меня. — Тогда, ты ошибался, Га Он. Я никогда не был рядом и не оберегал тебя. Ты слишком легко доверяешь людям, — он тяжело вздохнул, переводя взгляд на Га Она, который с интересом продолжения фразы смотрел на Ё Хана, — Особенно мне, — Ё Хан подошел ближе. Если бы Га Он сейчас вытянул бы руку, то достал бы прямо до его сердца. — Я сильно изменился за эти года. Я больше не тот человек, которого ты знал. Теперь у меня совершенно другая игра, в которой нет места для слепой верности каждому человеку, который проявит по отношению к тебе милосердие. В этот момент внутри Га Она что-то сломалось. «Каждому, кто проявит милосердие»? А Ё Хан вообще когда-нибудь проявлял его к нему? Га Он не помнил, чтобы этот человек хотя бы был снисходительным с ним: всегда настаивал на своем, заставляя поменять свою позицию и мнение, если Ё Хану оно не нравилось. Всегда был холоден и отстранен. Если акт милосердия — это держать взаперти после взрыва в его кабинете, бить по животу и душить — то да, тогда Ё Хан был очень милосердным к Га Ону. — Но в любом случае, я хочу продолжить эту игру вместе с тобой. Идти бок о бок, спасая друг друга. Мы уже достаточно утонули в своих пропастях, которые сами же рыли под собой. Пора выбираться из этого всего, Ё Хан, — Га Он смотрит на него не со злостью или разочарованием, а с нежным чувством, которое разливается внутри после сказанных им слов и предложении о помощи. Он не ожидает утвердительный ответ, он не ждет, что его примут и не выгонят прямо сейчас из дома. — Пойми, что если мы будем рядом, то будем разрушать друг друга еще больше. Я уже итак разрушил и сжег тебя дотла в прошлом, Га Он. Не повторяй прошлых ошибок и живи настоящим. Я не хочу разрывать тебя в клочья. Га Он все понял. Он понял, что Ё Хан не хочет находиться рядом с ним, потому что каждый раз когда он это делает, Кан становиться сумасшедшим и не может контролировать себя. Га Он слабо кивнул, и даже не удосужившись посмотреть на Ё Хана, поднялся к себе наверх и захлопнул дверь комнаты. Слишком больно слышать такое от человека, который превратил тебя в марионетку, в пешку в его великой игре на выживание, а потом просто бросил как ненужную вещь куда-то глубоко в шкаф и забыл. Га Он спустился по стене и сел на пол. Обмякшие руки произвольно легли подле широко расставленных ног. Мысли спутывались в один большой вязкий комок, который невозможно было распутать и рассмотреть. Через час в дверь постучали. Было несложно догадаться, кто это был. — Га Он? Ты в порядке? Спустись, я приготовил поесть, — эти слова как гром среди дня пронзили мертвую тишину, которая уже достаточно долго витала вокруг Га Она. — Зачем ты это делаешь? Зачем заботишься обо мне? Тебе будет проще оставить меня здесь на произвол судьбы, как ты всегда хотел. Ты же всегда хотел избавиться от меня, делая все так, чтобы я в один день окончательно сломался, но у тебя этого не выходило. Так что же изменилось сейчас? — Изменилось… — Ё Хан как и Га Он спустился по стене и согнул одну ногу в коленке, только с противоположной стороны двери, — Изменило то, Га Он, что ты снова стал отвергать тех, кого ты любишь. Кто готов умереть, но не позволить кому-то разделить его боль. И я ненавижу за это тебя, — Га Он услышал тяжелый вздох по ту сторону двери, — Потому что очень отчетливо вижу в тебе себя, — Га Он поднимается с пола, неуверенно стоя на затекших ногах и открывает дверь, но за ней никого нет, как будто он вел разговор сам с собой. Он выходит из комнаты, тихо прикрывая за собой дверь и спускается на первый этаж. Запах еды будит в нем осознание того, что за весь день он не взял ни крошки в рот, и живот начинает предательски урчать. Дойдя до кухни он увидел сидящего за столом Ё Хана, жадно уплетающего рамен. От такого зрелища и правда появляется аппетит. Сев напротив него он пододвинул аккуратно поставленную тарелку, наполненную наваристым раменом поближе к себе. — Я так долго ждал этого момента, — срывается с губ напротив сидящего мужчины. В этом предложении нет ни намека на подкол. Как будто он говорит с полной серьезностью и осознанием. — Ждал чего? — Га Он отрывается от своей порции рамена, непонимающе смотря на Ё Хана. Тот быстро встает со своего места и обходит стол, хватая Га Она за руку. Га Он опешил от таких резких действий. Не успев одуматься, его уже потащили в кабинет судьи Кана. Оставив Га Она с противоположной стороны стола, мужчина обошел его и из верхнего ящика достал два билета и кинул их на стол. Ё Хан повернулся к окну, смотря на погружающийся в лучи заката Сеул. — Хочешь — выброси. Но я куплю новые. Га Он аккуратно поднял два билета со стола. Два билета были в один конец, а пункт назначения — Швейцария. — Ты предлагаешь мне улететь вместе с тобой в Швейцарию? Но когда? Неожиданно даже для самого Ё Хана, он хватает Га Она за подбородок, и изучающе смотрит прямо в глаза. — Завтра в 20:35. Рейс LX-291. Я купил эти билеты три года назад, каждый раз перенося дату вылета, — Ё Хан отпускает Га Она, снимая с его плеча несуществующую пылинку, — Теперь у тебя есть ровно 26 часов, чтобы решить, стоит ли мне… перестать ждать, — Ё Хан отвел взгляд в сторону билетов. Неприятное чувство сжимало его легкие, не давая воздуху свободно попадать в них. — Ждать чего именно? — Ё Хан вцепляется в его воротник, прижимая к стене, опаляя дыханием его уши и шею, от чего Га Он немного дернулся. — Ждать этого, — Ё Хан грубо прижимает губы к его. Кан прикусывает нижнюю губу младшего, пока не почувствует металлический привкус на языке. Это его кровь? Или кровь Га Она? В прочем, уже не разобрать. — Достаточно конкретный ответ? — Ё Хан отстраняется не слишком далеко. Он ждет ответа, разрешения перейти эту черту, к которой за столько времени знакомства никто из них не осмеливался и близко подойти. Га Он пытается отдышаться и хватается за горло, после чего задумчиво облизывает свои губы, чувствуя привкус своей крови. Сказать что ему не понравилось будет самой страшной ложью в его жизни. Но готов ли он к последствиям своего утвердительного ответа? — Можешь больше не ждать, — Га Он смотрит в глаза Ё Хану, которые с огромной скоростью наполняются зверским аппетитом. Ё Хан резко бьет в стену кулаком прямо у головы Га Она. На кулаке выступает кровь, но сейчас ему все равно. — Тогда замолчи, — одним движением руки он отшвыривает его на свой рабочий стол и Га Он падает на него, запутываясь в собственных ногах. Нависая над полулежащим Га Оном, он просто разрывает его рубашку и откидывает ее в сторону. Белоснежная кожа Кима так и манила облизнуть и поцеловать ее. Ё Хан наклоняется и кусает его плечо до крови, оставляя метку, что он принадлежит только ему. — Мы опоздаем на оба рейса, потому что сейчас… — Ё Хан сбрасывает со стола все, включая билеты и переворачивает Га Она. Пульсирующая боль в плече стала практически незаметной на фоне возбуждения. Живот неудобно впивался прямо в край стола, создавая дискомфорт. Теплые руки опустились на возбужденный член, от чего Га Он жалобно стонет, пытаясь ухватиться руками за гладкую поверхность стола. Руки поднялись чуть вверх, расстегивая его ремень и снимая джинсы вместе с боксерами. Теперь он полностью голый стоял прямо перед человеком, к которому имел необъяснимые чувства. Его прижимают к столу еще сильнее, заставляя лицом вжаться в холодную поверхность и стискивают ладонью горло — ровно настолько, чтобы в глазах помутнело. — Ты точно хочешь пропустить рейс? — голос охрипший, готовый вот-вот сорваться с цепи. Как будто все эти три года он не позволял себе дышать. Га Он хватается за руки, которые душат его, начиная как рыба хватать воздух ртом. — Я…точно хочу пропустить… — Этих слов было достаточно, чтобы Ё Хан сорвался как с цепи. Он стягивает с себя майку. — Это был твой последний шанс убежать, — Ё Хан грубо вставляет в Га Она пальцы, растягивая его. Охрипший стон срывается с губ Га Она, который еще не перевел дыхание после удушения. Звон бляшки ремня. Теперь точно нет пути назад. Но кто сказал, что Га Он хочет вернуться назад? Ё Хан грубо входит в него, даже не давая привыкнуть к новым ощущениям, и сразу начинает двигаться. Пальцы сильно сжимают бедра, оставляя царапины — не из-за злости, а потому что руки дрожат слишком сильно. Ё Хан грубо заламывает руки Га Она за спину, чтобы кожа к коже ощутить каждый его нервный вздрагивающий мускул. Из легких Га Она выбили весь воздух, он не мог нормально восстановить свое дыхание, пока член Ё Хана грубо вдалбливал его в стол. В конечном итоге он поддается сильным толчкам и движется им навстречу, сильно прикусывая губы, чтобы сдержать свои стоны. — Не сдерживай себя, Га Он — у него голос тоже сорван. Он тоже еле как может себя контролировать, чтобы не закричать на весь дом от удовольствия, которое он так долго выжидал. Его последний толчок слишком грубый, слишком резкий и идеальный, задевает простату, от чего младший не может сдержать свой сдавленный и охрипший стон. Он как будто отразился от всех стен в этом доме, запечатываясь в них навечно. Последний стон — и Ё Хан кончил. Намного быстрее, чем обычно. Ведь эта добыча была так долгожданна. Он схватил его за влажные волосы и чуть приподнял к себе. — Я ждал… Каждый чертов день ждал, когда этот момент наступит. Пока ты вновь не стал отдаляться от меня, притворяясь холодным судьей, — Ё Хан сжимает запястье Га Она до хруста, от чего тот жалобно вскрикнул, — Сколько раз ты еще заставишь меня умирать, прежде чем перестанешь сдерживаться? Слезы потекли по красным щекам Га Она, смешиваясь с потом, стекающим со лба от жара. Ё Хан отпускает его запястье, но не отпускает его самого — вместо этого он разворачивает Кима к себе и прижимает его лоб к груди. — Нет… — его голос срывается, — Я не хочу, чтобы ты плакал из-за меня, — он отстраняет Га Она от себя, нежно стирая стекающие по щекам слезы, оставляя кровавые следы от костяшек, которые он разбил из-за него. — Каждый раз, когда ты почувствуешь одиночество, — Ё Хан снова впивается в кожу Га Она, оставляя кровавый след уже на другом плече, — Ты будешь видеть это. Мои цепи. Мои следы. И ты будешь знать, что я всегда рядом, даже если это не так. Вечерние лучи солнца высвечивают на стене две тени — сплетенные так плотно, что даже не разобрать, где заканчивается один, а где начинается другой.