Тяжесть долга

Ян

Суета началась задолго до самого дня. Вся неделя до торжества была наполнена движением: замок просыпался раньше петухов, едва свет пробирался сквозь ставни. Первой, как всегда, просыпалась кухня: запах бульонов, жареного мяса, пар и топот ног. За ней поднимались конюшни, где чистили сбруи, проверяли подковы, перебирали тюки с сеном. Потом пивоварни, которым дали распоряжение наварить побольше бочек свежего пива, медовухи, привезти мёд с пасек. На кухню шли корзины с яблоками, орехами, сушёной клюквой, с базара тащили мешки муки и соли, ящики с яйцами, корзины с птицей. Охотникам было велено загодя принести дичь. Фазанов, зайцев и, обязательно, кабана. Каждый день кто-то уезжал и кто-то возвращался с новостями и грузами. Мастера украшали зал, развешивали новые гобелены, тянули ленты и бумажные гирлянды, натирали до блеска доспехи и подсвечники. Кого-то отправили в город: там вешали флажки, ставили кадки с зеленью у ворот, на главной площади натягивали тканевые шатры для гуляний. Под стенами уже собирались торговцы. Я чувствовал это напряжение в воздухе, как и дрожь под кожей. Всю неделю до торжества я терпел портных, как обычно терпят непогоду — без смысла спорить. Меня вызывали чуть ли не каждый вечер, обмеряли, прикладывали ткани, кружили вокруг, не умолкая: «пуговицы сменим», «ворот не так ложится», «дайте свет слева». Я стоял, как стойка для доспехов, босиком, с прямой спиной, и уже не различал, кто из них прикасался ко мне. Просто сжимал пальцы от желания скорее сбежать. А на утро праздника меня выдернули из постели на финальную примерку. Портные пришли с уже готовым костюмом — тяжёлым, расшитым, пахнущим новой тканью и влагой. Они окружили меня, как стая, натягивали рукава, поправляли плечи, бормотали между собой: «шов не тянет?», «ворот лёг правильно?», «пуговицы все на месте». Я стоял босиком на ковре, зевая и моргая от яркого света, и только кивками отвечал на команды: «подними руку», «повернись», «не дыши». Один вставал на цыпочки, чтобы поправить линию плеча, другой бормотал про талию и швы, третий примерял перчатки. Комната, где всё происходило, больше напоминала мастерскую, чем покои наследника. Я даже не пытался спорить с ними. Знал, что это только продлит мои мучения. А когда с портными наконец было покончено, и казалось, что можно хотя бы немного перевести дух и полежать в тишине, в дверь постучали снова. Я даже не удивился, просто перевернулся на бок, уткнулся лицом в подушку, но тут же услышал, как кто-то уже протягивает воду, другой держит рубаху, третий расписывает вслух порядок: гости, ужин, танцы, подарки, речи, благословения. Я поменял положение, сел, медленно провёл ладонями по лицу и позволил себе пару мгновений смотреть в потолок, пока кто-то, без разрешения, уже начал натягивать мне на шею рубаху. Проходя по коридору, я сразу заметил перемены. Воздух стал плотнее и гуще. Пахло мылом, сушёными травами, каким-то редким спокойствием, которое случается, когда всё вымыто до скрипа. Полы отполированы до блеска, в щелях окон свежая ткань, даже тени под потолками казались другими, словно их тоже кто-то снял, вычистил и повесил обратно. Я поймал взглядом обновлённую штору тёмно-синего цвета, с вышивкой по краю, тяжёлую. Металлические кольца на гардине поблёскивали, будто их тоже отполировали в честь праздника. Слуги говорили тише, передвигались быстрее, исчезали в проёмах с ловкостью мышей. Кто-то тащил поднос с кубками, кто-то стопку скатертей, один из мальчишек споткнулся у двери и выругался шёпотом. Всё вокруг казалось не повседневным, а собранным в единое движение, в ритуал, которому нельзя мешать. Я и не вмешивался. Просто шёл. И чувствовал, как весь этот ритм праздника дышит у меня за спиной. Город тоже преобразился. У ворот расставили флажки, на главной улице развесили свежие ткани, возле лавок стояли кадки с ветвями и венками. Кто-то уже к полудню был навеселе. Несколько купцов устроили свою маленькую ярмарку прямо у моста, и там уже раздавали вино из бочонков, закусывали сыром и жареным мясом. Я знал, что день будет долгим. Индро был рядом. Где-то. Всегда чуть в стороне, но не со мной. Он не приближался ко мне, будто и вправду не было надобности. Будто с головой ушёл в дела, которых ему, я знал, навесили с избытком. Я то и дело замечал, как он сверяет списки, получает указания от Гануша, что-то быстро помечает на клочках пергамента. Иногда мельком замечал его руку в дверном проёме, спину, исчезающую в дальнем коридоре, силуэт, ускользающий за поворотом. Ни одного взгляда. Ни одного случайного касания. Всё аккуратно. Всё правильно.  К полудню всё было готово, и я, наконец, облачился в тот самый костюм, ради которого меня всю неделю терзали портные. Тёмно-графитовый бархат, с серебристой вышивкой вдоль манжет и по вороту, плотный, тяжёлый. Линия плеча подчёркивала силуэт, ткань плотно облегала грудь, подкладка приятно холодила кожу. Нити поблёскивали достаточно, чтобы взгляд цеплялся за них. Металлические пуговицы с гербом. Ворот слегка тянул, перчатки давили на костяшки пальцев, но всё сидело празднично и благородно. Так, как и должно быть. Я чувствовал на себе одобрительные, пристальные взгляды, кто-то даже не скрывал восхищения. Выглядел я сейчас именно так, как от меня ждали. Слуги в зале будто затаили дыхание, стояли чинно, молча, выпрямленные, как щепки. На кухне звенела медь, слышался стук ножей, запах жареного мяса добирался аж до входа. Зал вылизали до последнего пятна. Один из оружейников подмигнул мне. Я только усмехнулся. Кто-то из старших купцов пожал руку так крепко, что у меня хрустнули пальцы. Он пожелал богатства, славы, хорошей партии. Один из соседних дворян привёл жену и сына. Преподнёс серебряный кубок, а мальчишка, лет на пять младше меня, робко протянул кожаный футляр с набором чернильниц. Я принимал, благодарил. Двигался, как учили: сдержанно, уверенно. Почти не ошибался в именах. — С этих пор ты не мальчик, Ян,— сказал старый шляхтич, наклоняясь ближе. — а муж перед родом и Богом. Всё было правильно. И всё же каждое «поздравляю» будто проходило мимо, оставляя внутри только глухой отголосок, будто я ждал совсем других слов и другого взгляда. Но не говорил. Не показывал. Просто держал себя ровно и крепко, как меч в ножнах. — И вот она, — сказал пан Гануш, сдержанно, но с интонацией, в которой слышалась гордость и подтекст: будь внимателен. — Дочь господина Лишки. Я сразу заметил, как ее старик держался — в свежевычищенном камзоле, в высоких сапогах, с горделивой осанкой. Он кланялся низко, говорил чётко, ни разу не запнулся, но я видел по глазам: волновался. Как перед королём, а не передо мной. Благодарил за честь знакомства, будто я и есть удача. Девушка стояла рядом. Не прячась, но и не выпячиваясь. Формально, на полшага позади. Но спина её была прямая, подбородок ровный, без вызова, но с достоинством. Когда я на неё посмотрел, она не отвела взгляда. В её взгляде не было никакого скрытого подтекста и это, почему-то, мне понравилось. Она казалась спокойной. Собранной. Почти невозмутимой. Так не стоят рядом с мужчиной, если их учили бояться. И я сразу понял — с характером. Такие не растворяются в ком-то. Я поклонился, сказал, что рад знакомству. В этом даже не было фальши. Она ответила с лёгкой улыбкой, без жеманства.  К тому моменту, как последние официальные поздравления были приняты, зал окончательно наполнился звуками и ароматами. Музыканты на балконе над входом перебирали струны, свирели и волынки сменяли друг друга, вплетая в воздух танцевальные мотивы. У стены крутились шуты, кто-то жонглировал ножами под аплодисменты, кто-то пускал огоньки из ладоней, ловко спрятанных в мешковатые рукава. Мальчишки с кухни пробегали с подносами: оленина в меду, жареный лебедь с яблоками, похлёбка с дичью, пироги, творожные лепёшки, подрумяненные корки хлеба, ароматный сыр. На длинном столе в центре красовались кубки, вина, мёд, фрукты, дымящийся кабан с розмарином. Всё это переливалось под светом люстр и свечей, отбрасывая тёплые пятна на каменный пол. Гости разошлись: кто к танцам, кто к угощениям, кто к тихим беседам в тени гобеленов. Я, по мере сил, двигался между ними, отвечая, слушая, смеясь. Роль всё ещё держала меня за руку. Вечер лился мягко, как патока из кувшина — густо, неторопливо, сладко. Музыка текла сквозь зал, вплеталась в звон кубков, в смех, в щелчки костей у шутов, в флейты и свирели. Я ел. Пил. Смеялся, когда полагалось. Кивал. Поддерживал разговоры. Хмелел. Отвечал на тосты. Улыбался дочери Лишки, когда она остро шутила. И даже искренне. Она и правда была приятной. Умной. Нескучной. Но всё это — всё — ощущалось как пьеса, в которой я знаю реплики, но давно не помню, зачем говорю их. Что-то будто ускользало из-под кожи. Как если бы я был здесь телом, но душа моя осталась чуть в стороне. Где-то за пределами света факелов. Индро не появлялся. Ни разу. Ни среди танцующих, ни у столов, ни в группе оружейников. Я не слышал его голос. Не ловил силуэт. Не чувствовал его присутствия, и от этого никак не мог успокоиться. Сначала я просто смотрел по сторонам. Потом уже стал ловить себя на том, что взгляд сам ищет: колонны, дверные проёмы, тенистые углы, ниши. Вдруг он просто стоит там, вне света, наблюдает, как всегда? Без нужды. Без слов. Просто...рядом. Но его не было. И это «не было» вдруг стало тяжелее всего, что я держал в руках за вечер. Гануш, как мне показалось, всё видел. Периодически я ловил его пристальный, считывающий взгляд. Как будто он сверял: всем ли я доволен, не отвлекаюсь ли слишком часто, не смотрю ли куда-то мимо. И чем дольше он так смотрел, тем сильнее во мне крепло что-то упрямое. Я сделал глоток вина, медленно поставил кубок и поднялся. Прошёл мимо гостей, поймал улыбку у одного из оружейников, кивнул знакомым. Делал всё как следует. Всё, как надо. А потом направился к ней. К той, которая стояла в тени свечей, разговаривая с кем-то из девушек. Она обернулась, когда я подошёл, в её взгляде не было удивления. Только спокойное ожидание. — Вы держались сегодня очень достойно, — сказал я, встав рядом. — Особенно на фоне тех, кто будто соревнуется в громкости и важности. Она подняла на меня взгляд, мягко улыбнулась: — Возможно, мне просто не с кем было соревноваться. Но спасибо, пан Ян. А вы выглядели так, будто вам привычно быть в центре внимания. Я усмехнулся: — Иногда проще играть роль, чем объяснять, почему на самом деле хочется сбежать. Она тихо рассмеялась. Сдержанно, но искренне. — Но вы не сбежали. А это уже, как по мне, поступок. — Возможно, — пожал я плечами. — Или вино хорошее. Я чуть наклонился, глядя на неё внимательнее.  — И потом… я бы пожалел, если бы пропустил наш разговор. Вино оказалось действительно хорошим. Мягкое, прохладное, с лёгким пряным хвостом, как у сладких трав, что сушат в печах замка. Я пил медленно, глоток за глотком, и чувствовал, как внутри будто развязывается узел. Тот, что тянул с утра и не отпускал. Мы говорили с ней долго. Не о делах, не о браке, не о будущем, а о простом. О дороге, по которой ей довелось ехать с караваном. О старом учителе танцев, который постоянно путал левую и правую ногу. О том, как кто-то из гостей умудрился пролить суп прямо в сапог Гануша. Она смеялась с теплом, в ее голосе не было подкупа. И это было приятно. Я отвечал ей тем же. Не из вежливости, а по-настоящему. От вина в голове стало мягче, тело казалось чуть легче, будто я проваливаюсь в этот вечер, в музыку, в её голос. Уголки губ сами подрагивали, взгляд то и дело цеплялся за лица вокруг. И, всё же, невольно возвращался к соседнему столу. Я видел, как Гануш, до этого почти не сводивший с меня глаз, начал расслабляться. Откинулся, поднял бокал, обернулся к своим товарищам. Больше не наблюдал. Не проверял меня. И я почувствовал, что с каждым бокалом мне становится чуть легче. Чуть свободнее. И всё же, я всё ещё ждал. Гости уже выпили достаточно, чтобы разговоры сменились танцами. Музыка становилась громче, веселее, ритмы быстрее. Пары начали кружиться между столов, смех отдавался в каменных арках, вино плескалось в кубках от каждого поворота. Я повернулся к ней. — Пойдём? — спросил, наклоняясь ближе, чтобы перекрыть шум зала. — Сейчас самое время. Она кивнула без лишних слов. Мы поднялись, и почти сразу влились в тёплую, стремительную воронку танца, где всё двигалось, как будто само собой. Это было не что-то благородно-медлительное. Музыка звала бежать, кружиться, скакать, ловить друг друга за руки. Я давно так не танцевал, но тело вспомнило сразу. Будто соскучилось. Она двигалась легко. Ни разу не сбилась. Шаг в шаг, поворот в поворот. Я чувствовал, как её пальцы цепляются за мои, как ладонь скользит по моей. Смех её вплетался в музыку, и это было заразительно. Я подхватывал её за талию, отпускал, снова ловил. Мы смеялись вместе. Я улыбался, не для кого-то, не из вежливости. Просто... потому что в этот миг было легко. И, может, даже хорошо. Мы оба знали: на нас смотрят. Гости, Гануш, ее отец, кто-то ещё. Но тогда было всё равно. В какой-то момент, на повороте, когда её рука легла мне на плечо, а наши пальцы уже привычно сцепились, я поднял взгляд. И увидел его. У стены, в тени, чуть в стороне от танцующих, стоял Индро. Стоял с двумя рыцарями, те что-то громко обсуждали, смеялись, взмахивали руками. Он был будто вне всего этого: кубок держал спокойно, почти лениво, отвечал коротко, без особого участия. Плечи расслаблены, нога чуть согнута. Поза человека, которому здесь быть не тесно, но и не особенно нужно. Взгляд его не был случайным. Он смотрел на меня. Слишком прямо. И когда я поймал его взгляд, он улыбнулся. Тепло, как улыбаются тому, кого искали глазами весь вечер. Открыто. И в этой улыбке было всё: узнавание, радость, будто он увидел меня впервые за долгое время и просто рад, что я здесь. А потом чуть приподнял бокал. Как тост. Только для нас двоих. Я не сразу понял, что сжал пальцы девушки чуть крепче, чем следовало. Я поблагодарил её за танец и галантно подал руку, провёл обратно к столу. Она с доверием оперлась на мою ладонь. Я налил ей ещё вина, сам пригубил, надеясь, что глоток поможет скрыть рассеянность, которую я перестал контролировать. А она продолжала говорить. Спрашивала о праздниках в детстве, о любимых блюдах, о мечах, которые я держал в руках, кажется, с шести лет. Я отвечал. Улыбался, уже, как мне казалось, натянуто. Слушал. Но с каждой минутой ловил себя на том, что не здесь. Я отмечал каждое движение на краю взгляда, каждый голос, похожий на его, каждый смех, в котором мог быть он. Хотел встать. Подойти. Просто уйти, так, как умею, без объяснений. Но не мог. Не позволял себе. Не прерывал её. Она заслуживала внимания, и я давал его. Но внутри меня жгло ожиданием. Музыка сменилась, стала еще задорнее, резче, с перекатом барабана и раскатом свирели. Гости засмеялись, кто-то зааплодировал музыкантам, где-то за спиной раздался стук опрокинутого кубка. Я как будто проснулся от наваждения, моргнул и обвёл взглядом зал. И тогда заметил неспешное движение сбоку. Он появился и сразу занял всё пространство вокруг, без шума, без жестов. Просто подошёл и перетянул все мое внимание на себя. На нём был тёмный костюм, скроенный просто, без лишних деталей, но подчёркивающий фигуру. На плечах чуть натягивалась ткань, и я вдруг поймал себя на том, что смотрю слишком пристально. Его волосы были аккуратно зачесаны, лицо спокойное и доброжелательное. Он остановился в шаге от нас и чуть поклонился. — Панна, — произнёс он с лёгкой улыбкой и мягким наклоном головы. — Рад познакомиться. Индро. Она протянула руку спокойно, как будто знала: её не оттолкнут. Как будто была уверена в себе настолько, что не требовалось ни жестов, ни слов, только этот лёгкий, уверенный наклон запястья. Тонкие пальцы, ровная спина, ожидание в глазах. Индро почтительно склонился, коснулся губами её кожи. Как будто он и не кланялся, а просто замыкал ритуал, в котором не было ни тени подчинения. Только ровная, спокойная вежливость. — Ваш танец был одним из лучших, что я видел за вечер, — сказал он, всё так же вежливо и сдержанно улыбаясь. Я вдруг стал отчётливо осознавать каждый вздох, каждую тень на его лице, каждый миллиметр между нами. — Благодарю вас, — отозвалась панна. Голос её был мягкий, но с оттенком удовольствия, как у женщины, чью привлекательность только что подтвердили. — Мы старались. Она посмотрела на меня с лёгкой улыбкой, а я всё ещё не мог перевести дыхание так, чтобы не чувствовать в груди странную, глухую пульсацию. — Простите, панна, — сказал он, вежливо, тепло усмехаясь. — Одолжу у вас пана Яна ненадолго. Обещаю вернуть невредимым. Он не стал объяснять ничего больше. Она кивнула, чуть удивлённо, но с той же спокойной уверенностью, с какой и танцевала. Ни капли обиды. Ни попытки удержать. А мы с ним уже шагали прочь, между колонн, туда, где звук приглушался, как будто нас сдвинули в сторону из шумного мира. — Решил всё-таки появиться? — бросил я, глядя в бокал, будто он сейчас важнее. Индро едва качнул головой, с тем выражением, в котором всегда смешивались ирония и что-то совсем неуловимое. Потом наклонился чуть ближе, и тихо, почти заговорчески сказал: — Прости, пан, мне нужно тебя на минуту. А то ты же любишь прерывать чужие разговоры с этой фразой. Решил попробовать, каково оно звучит со стороны. Я вскинул брови, сдержал улыбку, но не ответил сразу. Потому что в его голосе звучало больше, чем шутка. И взгляд у него был немного дерзкий, немного уставший. Такой, от которого внутри что-то невольно откликается. — Ты хочешь сбежать? — спросил Индро, глядя на меня в упор, но голос у него был слишком тихим для этой какофонии вокруг. Я сделал вид, что не понял сразу. Прислонился к колонне, чуть наклонив голову. — Сбежать от чего? От танцев? От вина? От… — я скользнул взглядом в сторону, где по стене гулял свет. — От праздника, на который меня так красиво нарядили? Я отстранился от колонны, вытянулся в полный рост, провёл ладонью по лацкану камзола, щёлкнул пальцем по вшитой пуговице. — Ты только посмотри на это. Бархат, вышивка, герб на груди — как с витрины. Грех покидать зал в таком виде. Я усмехнулся, глянув на него из-под бровей: — Но, может, ты знаешь место, где он будет смотреться ещё лучше? Индро чуть приподнял брови и наклонился ближе, будто собирался прошептать заговор: — В моей комнате, у огня. На спинке кресла. Или на полу, аккуратно сложенный, чтобы не мялся. Сказал это спокойно, без нажима, почти как шутку, но глаза у него не смеялись. Я вскинул на него взгляд. Прямой. Внимательный. — Ко мне, — добавил он, уже выпрямляясь. — У меня есть кое-что. Подарок.  Я молчал с полминуты. Сделал глоток из бокала, который прихватил с собой. Выдержал паузу, позволяя себе сыграть в равнодушие и только потом сказал: — Подарки вручают в зале. На виду. — Этот — не для всех, — отозвался он, не отводя взгляд. Я прищурился. Хотел было спросить, что за подарок, но передумал. — Тогда веди, — выдохнул я. — Пока я не передумал. Мы вышли незаметно. Ни взглядов, ни окликов, будто просто вышли на воздух, будто всё было частью вечера. На самом деле я чувствовал, как сердце стучит в горле, как в висках звенит вино, как будто сбежать с собственного праздника — это самое дерзкое из всех решений, что я принимал в жизни. Мы не говорили. Только шагали. Быстро, почти слаженно, как в бою. Он шёл чуть впереди, не оборачиваясь, но я знал, что он чувствует мой шаг за собой. Я шёл следом, не отставая, и, странное дело, в первый раз за вечер чувствовал, что иду туда, куда действительно нужно. Воздух в коридоре казался прохладнее, чем в зале. Чище. Почти трезвящим. Или это просто рядом с ним становилось легче дышать. Как только дверь за нами захлопнулась, шум праздника остался где-то далеко, будто утонул в воде. Ни музыки, ни голосов, ни света. Только полумрак, прохлада и тишина, в которой, клянусь, впервые за весь день стало так легко дышать, что я почувствовал, как с плеч медленно, почти неохотно сползает напряжение.  Тепло от вина, которое раньше едва касалось щёк, теперь разлилось по телу, в груди стало пусто и мягко, голова слегка поплыла. Я понял, насколько я пьян. Не от кубков, а от усталости, тишины, и, быть может, от его присутствия рядом. Я вошёл в комнату по-хозяйски, будто в свою. Даже не подумал. Просто прошел и почти сразу опустился на край кровати. Точнее, упал. Скинул с плеч всё, что держал весь день, раскинул руки, запрокинул голову. Кровать стояла у стены, возле стола и окна, в полосе света. Она была чужой, но сейчас, казалась единственным местом, куда я хотел. Я вытянулся, прикрыл глаза, выдохнул глубоко, с хрипотцой, как будто держал этот воздух в себе весь вечер. И впервые за день позволил себе не делать ничего. Ни улыбаться, ни благодарить, ни следить за выражением лица. Просто быть с ним  рядом. — Клянусь, этот костюм медленно убивает меня, — пробормотал я, не открывая глаз. — Стоит чуть двинуться — он тут же тянет, колет, давит. А если сидишь — жмёт так, будто на мне доспех. Я толкнулся локтями, приподнялся, тяжело выдохнул и потянулся к пуговицам. Одна, вторая. Ткань послушно разошлась, но этого было мало. Я расстегнул камзол полностью, раздвинул полы в стороны, стащил рукава. Остался в одной рубашке и жить мне стало легче. Я откинулся снова назад. В висках ныло от вина и усталости. Было жарко и невыносимо приятно. Алкоголь дал о себе знать. Раньше он било по языку и щекам, сейчас по затылку и плечам, затопил тело вязкой, почти сладкой тяжестью. Ноги казались чужими, пальцы ленивыми. Я чувствовал: если остаться так ещё немного, я просто усну. — Надо было прийти в кольчуге, — выдохнул я. — Было бы легче, честно. Где-то сбоку послышался голос Индро: — Тогда бы тебя точно не пустили на собственный праздник. Я закатил глаза и уронил голову обратно на подушку. — Значит, точно стоило прийти в ней, — пробормотал я, чувствуя, как губы сами складываются в полуулыбку. Я слышал, как он зажёг одну свечу. Щелчок кремня, мягкое потрескивание фитиля. Потом вторую. Свет растёкся по комнате, заполняя углы, выхватывая из полумрака линии мебели. — Так лучше? — тихо спросил он. Я не ответил. Только глубже втянул воздух и позволил себе остаться в этом тепле ещё чуть-чуть. — У вас был красивый танец. Она выглядит достойно. И, кажется, тебе подходит. У вас получились бы красивые наследники. Я фыркнул и тяжело выдохнул, не открывая глаз. — Я видел её всего один раз, Индро. Ты же знаешь. Он усмехнулся с сухой иронией, которую можно себе позволить только с тем, кого знаешь слишком давно. — А Гануш сказал бы, что этого более чем достаточно. Я услышал, как он медленно двинулся вперёд — шаг, ещё шаг, — и встал напротив. Почти впритык. Я чувствовал его взгляд, будто тепло от камина. Он молчал, но мне не нужно было видеть его лицо, чтобы понять: он смотрел. На меня. Смотрел, как я лежал на его кровати, на расстёгнутом камзоле, раскинув руки, откинув голову, с вином в крови и беспомощным теплом под кожей. — И всё же… — сказал он, чуть тише. — Я рад. Правда. Надеюсь, ты найдёшь с ней то, что ищешь. Я не ответил. Просто лежал, чувствуя, как между нами нарастает тишина, натянутая, как лук. И внутри все сжималось. Не от слов. От взгляда. От того, что он не отводил глаз. Я открыл глаза и застонал, не сдержавшись. Коротко, глухо, почти разочарованно: — И ты туда же? Индро улыбнулся в ответ спокойно, мягко, как улыбаются старому другу, которому от души желают счастья, даже если внутри всё протестует. А потом, немного помедлив, он сказал: — Ты знаешь...ты очень красивый, Ян. Просто. Спокойно. Будто действительно ничего особенного. Но мне показалось, что это признание прозвучало куда громче, чем все поздравления, что я слышал за сегодня. Я сглотнул, чтобы сбить жар в ушах, чтобы не выдать, насколько точно это попало в меня. — Ты правда так считаешь, или это потому, что тебе нравится мой новый камзол? Индро качнул головой: — Камзол, конечно, хорош. Но дело не в нём. — А в чём же тогда? — я приподнял бровь, не вставая, вытянул ногу и лениво положил руку себе на живот, будто приглашая смотреть. — В том, как я стонал под его весом? Он чуть склонился к столику и сказал, глядя на меня: — В том, как ты развалился на моей кровати, будто она всегда была твоей. Пауза. Уголки его губ дёрнулись.  — Или в том, что даже ворчишь ты как благородный лентяй, которому всё должны. — Потому что мне действительно всё должны, — заметил я лениво, перекатываясь на бок. — Особенно ты. Хотя бы за все сегодняшние мучения. — Вот теперь звучишь как настоящий именинник, — пробормотал он, и в голосе его было что-то такое, что греет. Словно он и правда рад, что я здесь. — Ну, тогда слушай дальше, — сказал я, прикрывая глаза. — Мне ещё сапог давит, вино тянет в жар, а подушка у тебя слишком плоская. Я очень страдаю. Он засмеялся тихо и низко.  — Ты невыносим. Я хотел сказать ещё что-то. Какую-то колкость, возможно. Но сказал другое: — Так ты это всерьёз? — спросил я наконец, глядя на него из-под полуприкрытых век. — Что именно? — То, что я красивый. Он смотрел прямо. И, как ни странно, не отвёл взгляд сразу. Улыбнулся уголком рта. — А ты ещё не понял? Я не ответил. Просто смотрел. Наверное, именно в этот миг моё лицо выдавало всё. Индро, кажется, это почувствовал. Он отвёл глаза и, будто намеренно меняя тему, сказал: — Кстати. У меня ведь кое-что есть для тебя. Он подошёл к столу, взял свёрток, обёрнутый плотной тёмной тканью. Разворачивал его сосредоточенно и неспешно. Под тканью оказались ножны. Кожа, чёрная, гладкая, с прошивкой по краю и отполированной пряжкой. Индро на мгновение задержал пальцы на поверхности, будто вспоминая каждый стежок, каждую неровность. Потом вытащил кинжал. Тяжёлая, сбалансированная рукоять с тиснением, прямое, обоюдоострое лезвие — крепкое, уверенное, синим отливом отражающее тусклый свет свечи. На металле тонкая, едва заметная гравировка, не для чужих глаз, но глубокая, цепляющая взгляд, как клеймо. Я поднялся и подошёл ближе. Протянул руку, провёл пальцами по лезвию медленно и осторожно, будто это была не сталь, а нечто живое. Подушечками ощутил резьбу надписи. Там были слова на латыни: Cor in umbra. Металл был прохладным, но под пальцами отзывался теплом. Я вздохнул глубоко, почти невольно. От самого вида этого оружия. Оттого, как оно легло в ладонь, как точно было вымерено, как будто срослось с пальцами. Оттого, как сталь поблёскивала в свете свечей, упрямая, честная, красивая. От тех слов, что я ощущал подушечками пальцев. Я не скрывал восхищения. Не мог. Это было не просто оружие, это было что-то личное. — Сам делал, — сказал он. — Ковал его почти неделю, ночами, когда в кузне было свободно. Потому и пропадал. Хотел успеть к твоему дню, закончить до праздника. Так что на нём мой пот и, может, даже немного крови. А днём работал с кожей, пришлось самому выделывать её для ножен и рукояти. Не сразу вышло...— он потёр затылок, слегка смутившись. — Запорол два куска, пока добился нужной мягкости. Но хотел, чтобы всё было от начала до конца моим. Я осторожно отложил кинжал на стол, будто он был не оружием из закаленной стали, а чем-то хрупким и уязвимым. На вдохе шагнул к Индро и без колебаний заключил его в объятия. Не просто ободряюще, не по-дружески, а крепко, всем телом, будто замыкая нас обоих. Как будто в его плечах я мог спрятаться от шума, от долгого дня, от всего, что не было им. Как будто искал в нём тишину, покой и опору. Моя правая рука скользнула ему на шею, а левая на затылок. Пальцы зарылись в волосы, и я прижался к нему лбом, почти уткнулся.  Индро дёрнулся едва заметно, будто не ожидал этого от меня. Плечи у него чуть напряглись, дыхание оборвалось на полуслове. Но потом он поддался. Позволил. Его руки обвили меня: одна осторожно, но крепко, легла мне на талию, другая чуть выше, на спину. Сделал глубокий вдох, будто впуская меня ближе. И я прижался. Не отстраняясь. Просто стоял так, дышал, чувствовал его. Носом почти уткнулся в шею, в то самое тёплое и уязвимое место, куда чужие взгляды не добираются. — Я скучал, — выдохнул я, сам не зная, как вырвались эти слова. Тихо. Без подготовки. Почти нечаянно. Дыхание у меня всё ещё было спутанным, как после долгого бега. Я чувствовал себя захмелевшим, но не мог точно сказать, от чего. От вина? От духоты? От долгого дня, в котором не осталось сил? Или от него. От его дыхания, от его рук, от нашей тайной близости. В этой неподвижности было что-то…терпкое.  И вдруг в голову ударила мысль. Резкая, как глоток крепкого. Сейчас, если просто чуть наклонить голову…провести носом по его шее, вдохнуть запах кожи, коснуться губами… Я почти почувствовал, как это было бы. Его кожа тёплая, чуть влажная, пульс под ней. Его резкий вздох или, наоборот, затянутый, как будто он не решился бы выдохнуть сразу. Его пальцы, сжимающиеся за моей спиной. Я подумал, как бы это выглядело со стороны. Мои губы на его горле. И как это чувствовалось бы изнутри. Под кожей. В груди. Ощутил, как можно было бы задержаться там дольше, прикусить, не до боли, но с нажимом, чтобы на коже остался след. Красный, влажный, как клеймо. Чтобы каждый взгляд на него напоминал: мой. Мысль обожгла меня. До дрожи. До того, что пришлось крепче сжать его, будто, если не удержусь, то точно сорвусь. — Я устал, — прошептал я. — Всё это. Все эти взгляды. Мне просто хотелось, чтобы ты был рядом. Он ничего не сказал сразу. Но я почувствовал, как он носом едва коснулся моих волос. А потом глубоко вдохнул. Осторожно. Тихо. Будто вор, который не крадёт, а возвращает себе утраченное. С затаённым страхом, что его снова этого лишат. — Я тоже. Очень, — услышал я почти в ухо. Его голос был сдержанным, низким, но прозвучал так, что я ощутил его не ушами, а где-то в солнечном сплетении, внизу живота, в кончиках пальцев. Волной. Я не ответил. Только крепче прижался. И этого оказалось достаточно. Мы не двигались. Объятие не слабело, а, наоборот, будто продолжало медленно набирать силу. Он не отстранялся, и я не хотел отпускать. И в какой-то момент Индро, будто забывшись, сделал почти незаметный шаг, и наше сцепление сместилось. Я почувствовал за спиной стол. Дерево было прохладным, гладким. Я опёрся о него бёдрами, чуть подался назад, будто тело само искало точку опоры, чтобы не утонуть в этом касании. Он остался близко. Я чувствовал, как ровно движется его грудь. Его руки не остались на месте, они скользнули по моей спине чуть ниже, потом выше, будто старались запомнить форму, плоть, присутствие. В этом движении не было ни робости, ни просьбы. Только странное, притягательное ощущение, будто для него не осталось ничего важного, кроме этого касания. А потом, почти незаметно, будто случайно, он шагнул ближе. Его бедро медленно, уверенно вошло в промежуток между моими ногами, и колено протиснулось вперёд, скользнув выше, чем стоило бы. С тёплым, медленным нажимом, от которого у меня перехватило дыхание. Он не отдёрнулся. Оставался там, между моих бёдер, как будто и вправду имел на это право. Я почувствовал как напряглись мышцы живота, как внизу всё сжалось, как тело само пошло вперёд, чуть ближе, чуть глубже в этот контакт. Словно хотел впиться в него. Удержать. И ничего из этого не казалось неправильным. Я не отстранился. Только уткнулся лбом в его плечо крепче, пряча лицо. Наше дыхание стало тяжелым, медленным, почти синхронным. Словно каждый вдох давался усилием. Словно каждый выдох был признанием. Мы дышали так, как будто боялись сорваться. Говорить не хотелось. Возвращаться — тем более. Здесь, в тишине, в этом почти запретном прикосновении было слишком хорошо. Смущающая, острая, непривычная близость. Но вместе с тем, пугающе правильная. Словно всё в этом мгновении встало на свои места. Я ощущал, как внутри всё сжимается от осознания где я, с кем, и как близко это всё подобралось. И вместе с этим ещё кое-что. То, что тело замечает раньше мыслей. Ответ слишком острый, слишком явный. От такой реакции уже не получится отмахнуться. Я отстранился. Медленно. Неохотно. Словно выныривал из воды, в которой желал утонуть. Словно разрывал тонкую ткань чего-то важного, чего ещё не осмелился назвать. Воздух казался другим, более сухим, менее терпким. Тишина вокруг вдруг стала громче. — Нам стоит вернуться, — сказал я, прочищая горло, хрипло, будто это слово долго не пускало себя. — Пока нас не хватились. Я выпрямился, сделал шаг назад, не отводя от него взгляда. — Как в старые времена, а? — пробормотал я. — Может, выберемся через пару дней? На охоту. Возьмём псарей. Постреляем. Просто... выдохнем. Он кивнул. Без слов. Но в этом кивке было всё — да, конечно, да. Было облегчение. Было тепло. И что-то неясное, дрожащее. Он отвернулся первым. Я взял кинжал и шагнул за ним. Мы вышли в коридор. Больше не касались друг друга. Не говорили. Но шаг шёл в шаг. Дыхание в унисон. Между нами оставалась та самая тишина, в которой уже не требовались слова. Мы всё уже сказали. Лишь дойдя до поворота, я вдруг заметил: на плечах только рубашка. Камзол остался в его комнате, с полами, небрежно распахнутыми на кровати, пахнущий свечой, вином и мной. Я на миг замедлил шаг. Не потому что хотел вернуться. Просто...позволил себе вспомнить, как близко мы были только что. Как легко всё происходило. Как будто так и надо. Как будто это не было ошибкой. Может, я просто пьян. Так легче объяснить, почему всё казалось таким нужным. Почему хотелось остаться. Почему мысль о поцелуе — та, что вспыхнула и сгорела в груди — до сих пор не отпускает. Просто вино. Просто усталость. Просто...праздник. Я не стал возвращаться. Пусть побудет там.