Тяжесть долга

Ян

Мне кажется, что всё самое важное между нами случилось именно в той темноте, под мерцанием костра, когда лес стал нашим немым свидетелем. Я чувствовал, как он смотрит на меня сквозь ночь. Я лежал с закрытыми глазами, но сон не спешил приходить. Всё моё внимание было на каждом его вздохе, каждом шорохе плаща. Всё во мне было напряжено в надежде, что он не отступит, не испугается того, что уже нельзя было вернуть назад. Я осознавал, что ни одна девушка не вызывала во мне такого жара. Я никого и никогда не желал до дрожи в пальцах, до боли под рёбрами. Я хотел оставить след на его коже, чтобы он запомнил меня не только памятью, но и телом. Так, как запоминают боль от ожога. Он осторожно прикоснулся ко мне. Воровато, как ребёнок, не верящий, что позволено взять запретное. Его рука легла на мою ладонь, и я чуть не вздрогнул. Наверное, он думал, что я сплю, но как можно спать, когда кто-то держит твои мысли на грани, когда всё тело зовёт к нему навстречу? Я сжал его пальцы, не позволяя отступить. Аккуратно, чтобы не напугать, чтобы он не сдвинул свою руку назад, решив, что совершает ошибку. Мне было почти стыдно за себя: взрослый мужчина, лежащий в траве и мечтающий, чтобы его лучший друг, а не женщина, не случайная любовница, провёл пальцами по запястью, чтобы между нашими руками не осталось ни дюйма. Когда он поднял мою ладонь к губам, я едва не выдохнул вслух. Ни одна девушка не целовала меня с таким трепетом, как Индро целовал мою руку в тот вечер. В каждом его прикосновении было что-то невыразимо хрупкое, будто он боялся разрушить этот миг неосторожным движением. Во мне все звенело от страха и теплого желания, от радости, которую стыдно было признавать. Я смотрел ему в глаза и видел как его стыд смешался с надеждой, видел его голод, с которым, кажется, он живет уже долго. Мне казалось, что мимолетное касание его губ к моему запястью, это всё, ради чего мне стоило проживать свою судьбу. Я должен был остановить его, должен был вырвать руку, вспомнить о дружбе, о долге, о приличиях…Но когда он прошептал: «Мой пан», — я понял, что готов отдать всё, чтобы остаться здесь и не возвращаться к прежней жизни, где мы были только друзьями. Я, не находя слов, коснулся его лица. Я хотел сказать «Спасибо». Хотел сказать «Не бойся». Хотел сказать «Давай, только не отпускай меня теперь». Сердце билось слишком быстро, дыхание запуталось, мне было стыдно за собственную слабость перед ним, но вместе с этим я никогда ещё не был так счастлив. Если это грех, я бы не думая согрешил ещё тысячу раз. Потому что никого и никогда не хотел так, как его в ту ночь, под этим чужим небом, у нашего костра, когда он держал мою ладонь у своих губ, будто это последнее, что ценно в этом мире.

***

Гануш уехал с первыми лучами солнца, и вместе с ним растворилось всё, что держало замок в привычных границах. Как только последняя лошадь скрылась за воротами, в воздухе повисла странная, почти настораживающая свобода, которую невозможно было не ощутить всей кожей. Я ловил себя на том, что где-то глубоко надеюсь на то, что Индро забудет о нашем дурацком споре. Ну…почти надеюсь…потому что знаю, что если он что-то задумал, у меня не будет ни единого шанса отбрехаться. Он появился в моих покоях раньше обычного. Вошёл без стука, чувствуя себя особенно уверенно или желая продемонстрировать, кто сегодня будет главным. Ей Богу, я так и знал, что нужно было запираться на ключ. На нём обычная тёмная рубаха, чуть мятая, перехваченная ремнём, волосы небрежно растрёпаны, но взгляд свежий и спокойный. На губах растекалась беззастенчивая усмешка, не предвещавшая мне ничего хорошего. — Вставай, пан Ян, — с нажимом, произнёс он, словно давая понять, что это не просьба, а решение. — Солнце уже высоко, а день исполнения настал. Я не сразу среагировал. Сначала лишь привстал, опершись на локоть, разглядывая его из-под прикрытых век, всё ещё надеясь уловить хоть намёк на шутку, на лёгкое «да ладно, забудь, я прощаю твой долг за красивые глаза, старый друг». Но вместо этого он чуть наклонил голову и посмотрел на меня взглядом, в котором не было ни намёка на сомнение. Всё стало ясно: шуток не будет. Ну или будут, но мне будет не смешно. — Сегодня, значит? — фыркнул я, бросая раздражённо-вопросительный взгляд, но уже ощущая внутри подступающее чувство сопротивления, — Хоть бы дал по-человечески позавтракать. — Позавтракаешь в процессе, — его улыбка расползлась шире, он наслаждался каждой секундой своего мнимого триумфа. В нём было что-то торжествующее и по-мальчишески счастливое. Власть, которой он упивался не из жадности, а как ребёнок, получивший желанный приз. — Кстати, мне нужна панская одежда. Подбери что-нибудь достойное. Сейчас. Он остался стоять у дверей и подпирал косяк, скрестив руки на груди, всем своим видом показывая, что время сегодня на его стороне. Он медленно окидывал взглядом мою комнату: стол, кресло, разбросанные книги и бумаги, накиданные плащи. Иногда его глаза, чуть прищуренные, с ленивой насмешкой, возвращались ко мне. Я ощущал, как его радует сам процесс, это сладкое предвкушение, лёгкая надменность, которую он почти никогда не позволял себе при других. Во мне боролись два желания: встать и сделать всё безупречно, как положено, или бросить ему с вызовом «Сам выбирай!». Но на губах уже появилась кривая, едва заметная улыбка. Я ленно потянулся, подошёл к шкафу, не торопясь вытянулся к вешалкам, принялся перебирать ткани, рукава, цвета, мысленно прикидывая: сейчас ему достанется самое лучшее, но за каждый его взгляд, за каждую самодовольную усмешку я ему припомню. И сегодня, и после. — Привередничать будете, пан? — не оборачиваясь, заметил я, выуживая из глубины шкафа камзол светлее и тот самый плащ, на который он всегда косился украдкой. — Смотри, чтобы сидело как надо, — отозвался Индро лениво. — Не хочу выглядеть хуже тебя. И вот как быстро чужие роли вдруг становятся единственно возможными. Я, выбирающий одежду не для себя, а для него. Он ожидающий, в позе хозяина, которому служит весь дом, но с тем огоньком в глазах, ради которого я готов был терпеть такое унижение. Я тянул время нарочно медленно, с ленивым вниманием выбирал одежды ради этого фарса. Одна ткань казалась чересчур нарядной, другая слишком грубой, третья плохо сидела на локтях. Я комментировал каждую вслух, играя в притворную заботу и вежливость, но из-за этого у меня зудели кулаки. Индро не спешил, позволял мне одевать его как куклу, нерасторопно разворачивался плечом, принимал помощь с видом того, кто давно привык ее принимать. И смотрел на меня так, что хотелось либо засмеяться, либо впечатать кулак в стену. — Этот слишком наряден для такого случая, — заметил я, медленно проведя ладонями по рукавам, нарочно чуть задерживая прикосновение. — А эта? — он небрежно указал на еще одну куртку, не оборачиваясь. — Широка в талии, — буркнул я сквозь зубы, — но для вас сойдёт. Он позволил застёгнуть на себе пуговицы. Когда я задержал руку на его воротнике, он поймал мой взгляд в зеркале, улыбнулся с издёвкой и бросил через плечо: — Потрясно, Ян, отличный выбор. Я шумно вздохнул, но спор есть спор. — Кстати, — добавил он, выпрямляясь, как ни в чём не бывало, — свою роскошную одежду оставь в шкафу. Сбегай в прачечную, возьми там что-нибудь попроще. Слуге не пристало так хорошо выглядеть, у вас всегда есть шанс запачкаться. Он задержал взгляд на мне, словно смакуя каждый миг своей маленькой победы, и, чуть тише, но так, чтобы я точно не пропустил, добавил: — Постарайся выбрать что-нибудь поношенное. Тебе это сегодня к лицу. Я злился, и это чувство только крепло, когда Индро не спешил уходить, а медленно бродил взглядом по комнате, словно не бывал в ней тысячи раз до этого. Будто не только одежду тут выбирал, а присматривал себе новую собственность. — Начнёшь с оружия, — произнес он, будто отдавал распоряжения не другу, а мальчишке на побегушках. — Всё, что найдешь в моем сундуке в оружейной — перебери, начисти до блеска. А когда закончишь с этим, мне понадобится твоя помощь за обедом. Только мы двое, думаю, для тебя это не составит труда. Я скривился, но промолчал, только потуже затянул пояс на своих штанах, в желании все еще держаться за собственное достоинство. — И к вечеру, — продолжал он, будто распределяя смену между слугами, — хочешь не хочешь, возьмешь мои сапоги, те, что после охоты. Вычистишь так, чтобы я мог себя в них увидеть. Он опустился в кресло, раскинувшись с таким видом, будто это не мои покои, а его собственное маленькое королевство. И смотрел на меня с этим своим мальчишеским самодовольством, будто всё это его трофей. — Надеюсь, пан не забыл, что спор — это дело чести? — Я не забываю, — буркнул я, начиная перебирать рубахи, уже представляя, как буду тереть его проклятые сапоги до самой ночи. — Вот и славно, — довольно протянул Индро. — Сегодня твоя задача быть полезным. Покажи, на что способен. А если не справишься, то не расстраивайся, я всегда могу поручить тебе что-нибудь другое. Работы тут полно. Самодовольный Индро двигался надменно, как на параде, с ухмылкой, от которой хотелось подставить ему подножку. Служанки, мелькая по коридорам, едва сдерживали весёлое удивление, одна прятала смех за рукавом, вторая бросила на меня иронизирующий сочувствующий взгляд. Я держал двери, притворяясь вежливым, с каменным лицом, но внутри всё бурлило от злости. Старший псарь, что присутствовал в лесу при споре, заметив Индро в моих одеждах, едва не расхохотался, спрятал улыбку в кулак, кашлянул для приличия. Повариха, к которой Индро отправил меня «с поручением», посмотрела с тяжёлым вздохом: — Терпи, пан Ян, служба она такая... И сунула мне в руку ломоть черного хлеба, будто я был не паном, а мальчишкой с кухни, впервые попавшим в большой дом. В прачечной я нашёл самый простой комплект, какой только был: грубая рубаха, которая висела мешком, рукава болтались, как у ребёнка в одежде не по размеру. Оделся и снова стал тем подростком, который вечно недорос до чужого платья. Всё сидело криво, не по мне, но другого выбора мне не дали. Когда я вернулся, Индро смерил меня взглядом с головы до ног. Он давно уже не пытался скрыть улыбку. Я уже давно осознал, что он получает от этого не меньше удовольствия, чем я злости на него. Слуги в коридорах начали с азартом подыгрывать. Кто-то специально спрашивал у Индро, что подавать к обеду, а потом, подмигнув, просил меня «принести воды». Кто-то ещё просил «помочь со скобами», «подержать подсвечник», и у всех на лицах было едва сдерживаемое веселье. Было ясно, что ни у кого не получилось остаться равнодушным к этой странной, вывернутой наизнанку жизни замка. Я ощущал себя героем неудачной пьесы, где все выучили свои роли, а мне досталась самая жалкая из возможных. Но сдержать слово в споре значило больше, чем сохранить лицо. Я держался, хоть внутри всё и шипело от обиды и злости. Я устроился на низкой скамье у окна, окружив себя тряпками, бутылочкой масла, щётками и арсеналом, который должен начистить до блеска. На подносе разложены рукояти, в воздухе пахло железом и выветрившимся оружейным жиром. Губы у меня были сжаты в тонкую линию, будто я не чистку вёл, а молитву читал, за упокой собственной гордости. Провожу тряпкой по лезвию, с каждым движением сдерживая желание бросить все нахер. Злюсь: на себя, на фазанов, на кабана, но больше всего на этого довольного ублюдка, который сейчас, скорее всего, раздаёт приказы псарям внизу и играет роль пана с таким остервенением, как будто всегда был рожден для власти. Я шиплю сквозь зубы, почти вслух, не стесняясь, что стены услышат больше, чем хотелось бы: — Вот бы тебя фазаны загрызли… и кабан этот, чтоб за обе ноги… Эти слова яд только для меня самого, ведь если кто и слышит мой бубнёж, то только пустые стены. Черт с ним, если придётся вытерпеть до конца. Главное не дать ему ни малейшего повода подумать, что я сдался или струсил. Такого удовольствия я Индро не подарю. Щёточка скользит по резьбе меча, масло ложится тонкой, ровной плёнкой, и я машинально любуюсь, как лезвие начинает блестеть чуть иначе, чем прежде. Я делаю эту работу на совесть, как должен был бы делать хороший слуга. Пальцы двигаются ловко, уверенно, привычка работает за меня. Чистка занимает вдвое больше времени, чем нужно, потому что каждый раз, когда мне кажется, что уже можно закончить, я нахожу новую царапину, новый потускневший участок, и с остервенением принимаюсь за него. Я мечтаю только об одном: дожить до вечера, дождаться момента, когда смогу отыграться. Когда смогу вернуть всё, что сегодня терплю. А пока пусть он получает своё удовольствие, пусть царит сколько хочет. Его праздник не вечен.

***

Я стою у стола, с полотенцем перекинутым через руку, будто действительно, прости Господи, родился прислугой. Индро, развалившись в моём любимом кресле, ведёт себя как законный пан. Так беспечно, как даже я себе позволял только в полнейшем одиночестве. — Вина? — спрашиваю я через сжатые зубы, наполняя его кубок до краёв. — Благодарю, — отвечает он нарочито вежливо, не потрудившись даже поднять на меня глаз. — Но ты забыл поклониться, Ян. Я медленно поднимаю брови, изображая удивление: — А ещё говорят, будто я один тут балуюсь властью. Он купается в этой роли с головой, словно ждал этого всю жизнь. — Ты никогда так себя не вёл, ты вёл себя хуже, — не удержался он, и даже голос у него сейчас чуть мягче, чем хотелось бы. Я задерживаюсь, смотрю ему прямо в глаза, позволяя на миг вспыхнуть всему, что за день накипело: — Только не забудь, пан Индро: этот день кончится, а вот твоё услужение мне ещё впереди. Он сцепляет пальцы, неприятно усмехается: — Тогда наслаждайся моментом. Кто знает, когда судьба снова так улыбнётся мне? — О, надеюсь, не улыбнётся, — обещаю я с такой серьёзностью, что сам не знаю, шучу ли. Я подаю ему хлеб, силясь не выдать, как мне хочется швырнуть его в стену, а не аккуратно протягивать в ладонь. Каждый раз, когда он требует ещё похлёбки или просит добавить вина, делает это с особым нажимом. — Ты же не плюнул туда, надеюсь? — наклоняется он ко мне и шепчет, когда я передаю ему ложку. — Нет, но проверь, вдруг найдёшь на дне яд, — отвечаю, тоже понижая голос. Он смеется, и на этот раз мне почти нравится его смех. Он звучит так искренне, что сминает последние остатки моего раздражения. Даже в этой нелепой роли прислужника, мне вдруг становится почти тепло. Может быть, оттого что Индро, наконец, перестаёт быть просто строгим паном и в нём проступает нечто человеческое, близкое, и даже смешное. В зал заходят слуги, кто-то из дворни, пара псарей пробирается с делом, все бросают на нас взгляды, словно невидимой ниткой связаны с этим фарсом. Один хихикает, другой подмигивает, третий намеренно роняет ложку, чтобы проверить, кто подберёт. Даже старый повар выглядывает из кухни, чтобы убедиться: наш пан Ян действительно таскает воду и хлеб вместо того, чтобы раздавать указания. — Ну-ну, пан, не забывай про соль, — подзадоривает один из псарей, не скрывая широкой улыбки. — Не забуду, пёс — бросаю через плечо с тем тоном, каким обычно сам распоряжаюсь. Индро криво усмехается, улавливая каждую интонацию: — Ты и в проигрыше не сдаёшь позиций. — А ты умеешь пользоваться чужим терпением, — парирую я, отмеряя ему хлеб и сдерживаю желание добавить что-нибудь погрубее. — Но не привыкни, день не вечен. Он кивает, смакуя ответ, делает глоток вина, будто запечатывает этим весь сегодняшний абсурд: — Так прислуживать — настоящее искусство. Тебе стоит тренироваться почаще. — Когда-то я был мечником, а теперь вот кухарка, — ворчу я, но руки всё равно двигаются отточенно, будто всегда для этого и предназначались. Может, в этом и есть что-то правильное: научиться держать ложку так же ловко, как меч. — Ещё кубок, пан? — спрашиваю, не удержавшись от насмешки. — Да, Ян, — отвечает он так, будто я всю жизнь был у него на службе, — и не забудь тост: за терпение и покорность. Он специально выделяет эти слова, будто выжидает, сломаюсь ли я или выдержу этот маленький, мучительный позор. Я наливаю вино, и тост звучит с лёгкой издёвкой: — За терпение и покорность, пан Индро. Чтоб и завтра у тебя хватило обоих. И в этот момент мы оба не сдерживаемся, смеёмся заливисто. И впервые за весь день я позволяю себе думать: может, не зря я всё это терплю. Может быть, сегодня действительно особенный день.

***

Обедал я сегодня не в панских покоях, а за длинным столом с прислугой, на самом виду у всей кухни. Все делали вид, будто всё по-прежнему, но взгляды бросали украдкой, а смех за столом звучал громче обычного. Время от времени кто-то специально спрашивал, не подать ли ещё хлеба «нашему Яну», а одна из девиц так и вовсе нарочно пересела ближе, чтобы посмотреть, не начну ли я роптать на судьбу. Я ел кашу, запивал водой и все думал только о том, как бы не выдать злость лицом. Не хотелось ни жалости, ни жалких подбадриваний, только бы день скорее прошёл. А он, гад, сидел чуть поодаль, медленно пил чай, тянул удовольствие, и не сводил с меня глаз. Сидел совершенно спокойно, будто ему всегда полагалось наблюдать за бывшим хозяином, оказавшимся на месте простого мальчишки на побегушках. После обеда он еще раз позвал меня в оружейную, не давая ни малейшего шанса на поблажку. — Покажи, как ты чистишь оружие, — сказал коротко, с холодной требовательностью в голосе. — Хочу видеть, на что способен мой новый оруженосец. Я молча потянулся к ящику с треклятым железом, снова достал шомпол, масло и тряпки. Пока руки работали сами, взгляд цеплялся за отражение Индро в металле: он стоял скрестив руки, внимательно следил за каждым движением, словно оценивал снаряжение перед боем, а не меня. — Неплохо, Ян, — протянул он, когда я закончил, — даже лучше, чем я ожидал. Он наклонился чуть ближе, понизил голос, будто готовился раскрыть военную тайну: — Вот только…попробуй не морщиться так страдальчески. Не очень идёт к твоей новой должности. Я скрипнул зубами, не позволяя себе ни слова, только сильнее втёр масло в гарду. Затем он отправился во двор стрелять, как подобает пану, когда за окнами такой ясный день. Я, в новой должности, шёл следом, нес лук, колчан со стрелами, да ещё и мишени, которые пришлось волочить через весь двор. Всё под его взглядом, шаг не в такт — замечание, уронил стрелу — поднять немедленно, не глядя ему в глаза. — Подай стрелу, — коротко бросал он, и я молча протягивал невозмутимо, глядя сквозь него, как будто он не стоит напротив меня. — Натяни лук, проверь тетиву, — ещё один приказ, и снова я делал всё без лишних слов, двигаясь машинально, как будто в этой службе был уже не первый день. — Принеси мишени, — лениво махал он рукой в сторону, не удосужившись даже обернуться. С каждым разом его голос звучал всё увереннее, а моё терпение становилось всё тоньше, как кожа, обожжённая солнцем. В какой-то момент я ловил себя на мысли, что на удивление быстро запоминаю ритм чужой власти. Были короткие моменты между командами, когда он тихо хвалил мою сноровку: — Всё-таки не зря держал тебя рядом. Работник из тебя получился бы отменный. Я едва не бросил в него связку стрел, но только крепче сжал пальцы на древке, не позволяя себе лишнего движения. Хотелось одного: чтобы этот сраный, унизительный день закончился, чтобы я мог снова стать собой. Но Индро, казалось, не спешил отдавать власть обратно, наоборот, в его глазах с каждым часом разгоралась всё та же жадная радость, от которой внутри у меня всё сжималось в узел. Я понимал: впереди будет только больше этих новых испытаний, и почему-то с каждым таким часом мне всё труднее было сказать себе, что Индро мне в этой роли не нравится.

***

Сапоги Индро стояли передо мной, как два немых упрёка, поблескивая кожей в свете закатного солнца. Он раскинулся поодаль, на скамье. Спина прямая, руки спокойно лежат на коленях, а взгляд такой внимательный, будто от моей работы зависит его вид и честь. Я склонился, тру кожу до зеркального блеска, в каждом движении медлительность, будто хочу растянуть последние минуты этой дурацкой игры, а на самом деле лишь избегаю встречи с его глазами. — Наслаждайся, пока можешь, пан Индро, — процедил я сквозь зубы, не пытаясь скрыть ни усталости, ни сарказма. — Солнце уже катится к закату. Не долго тебе осталось надо мной издеваться. Он усмехнулся лениво, но с такой искренней радостью, что я вдруг понял: для него это не просто победа в споре, а редкое, сладкое удовольствие — видеть меня вот так, у своих ног. — Я бы так не сказал, — протянул он, откидываясь чуть дальше. — У нас еще есть время. А ты, оказывается, умеешь работать руками куда лучше, чем казался на первый взгляд. Я сделал вид, что не слышу, продолжая полировать сапоги, может быть, чуть усерднее, чем надо, просто чтобы занять руки и не огрызнуться на его вызывающую усмешку. — Это не честно, — не выдержал я. — Я загадал тебе чистку сапог как единственное желание, а ты меня весь день гоняешь по замку, будто я тебе мальчишка на побегушках. Индро склонился вперёд, опёрся локтями на колени. В его ироничном взгляде не было ни капли жалости ко мне. — Ты мог бы победить и командовать мной хоть до ночи, Ян, — сказал он тихо, но твёрдо. — Но сегодня твой день быть слугой. Сам виноват. Я бросил на него полный досады взгляд, в котором всё равно пряталось что-то другое…хоть я бы и не признался в этом даже самому себе. Он заметил это первым, его улыбка стала шире и наглее. Он вскинул бровь и наклонился чуть ближе, будто специально дразня: — Кстати, ты пропустил пятнышко. Вот здесь, сбоку. Я шумно выдохнул, снова склонился к сапогам, водя тряпкой по и без того чистой коже, и подумал, что это самый длинный день на моей памяти. — Готово, — выдохнул я, наконец поднимая сапоги и аккуратно ставя их к его ногам. Он взял их с грацией победителя, склонил голову, будто оценивая работу, и усмехнулся, так по-хозяйски, что я едва не выругался. — Хороший мальчик, — проговорил он медленно, с этой своей притворной нежностью. — Когда опять проиграешь — подумаю, что бы ещё тебе поручить. Я только фыркнул, заставляя себя не отвести взгляд, и молча пообещал себе: впредь не позволю ему выигрывать так легко, или хотя бы научусь получать от этого удовольствие.

***

После всего этого, наконец, я дополз до своей спальни. Я стянул с себя ботинки на пороге. Ноги ныли, как после утомительно долгой дороги. Я сорвал с себя рубаху на ходу, штаны стянул там же, не заботясь ни о порядке, ни о приличиях. Пусть валяются где попало, я заслужил этот хаос своим сегодняшним смирением. Свежий воздух из окна, чистая сорочка и исподнее, прохладные простыни. Я лег на кровать и позволил себе впервые за весь день просто выдохнуть. Мне было всё равно, я своё уже отработал. И странное дело, в этой усталости было что-то освобождающее. Индро вошёл ко мне через час, всё ещё в моей куртке, которая сидела на нём по-другому: слишком плотно в плечах, слишком узко в талии, рукава чуть короче, чем надо. Он на миг задержался у двери, скользнул взглядом по комнате, как будто сверял все ли осталось на месте. Потом подошёл к зеркалу, даря усмешку самому себе, и начал поправлять завязки на груди. Тонкие кожаные шнурки, которые я всегда завязывал на двойной узел, чтобы ткань сидела плотнее. — Кажется, твоя одежда не создана для таких, как я, — бросил он через плечо, лениво тянув за шнурок, будто намеренно давая мне время полюбоваться. — Или ты завязываешь их так, чтобы никто не смог снять без посторонней помощи? Я лежал чуть поодаль, смотрел, как он крутится у зеркала, и пытался не выдать, насколько хорошо он сейчас выглядит в моих вещах. Мне определенно доставляет удовольствие наблюдать за ним. Слишком нарочито медленные движения, слишком лениво расправленные плечи, будто он специально искал возможность поддразнить меня. И, пожалуй, я не мог не воспользоваться этим случаем. — Вот потому и завязываю, — отозвался я, с трудом сдерживая улыбку. — Чтобы не каждый встречный справился. Я не стал дожидаться, пока он окончательно запутается в шнурках. Поднялся, подошёл ближе, за его спину, чтобы видеть в зеркале не только его, но и себя в отражении. Не спрашивая разрешения, опустил ладони ему на плечи. Он не двинулся, только чуть сильнее выпрямился, будто не ожидал этого прикосновения. Я склонился к нему, позволяя себе податься вперёд почти вплотную. — Давай покажу, — сказал я спокойно, почти буднично. — Здесь нужен не только узел, но и верная рука. Пальцы уверенно скользнули к завязкам, ловко распутывая то, с чем он возился, и в этот момент мне уже не нужно было придумывать повод, чтобы задержаться чуть дольше обычного. Я почувствовал, как он напрягся с первого же касания, едва мои пальцы обхватили шнуровку у него на груди. Индро держался ровно, усмехаясь, с чуть высокомерным разворотом подбородка, но это длилось ровно до того момента, пока я не склонился ближе, положив подбородок ему на плечо, не выдохнул ему в самое ухо, заставляя кожу покрыться мурашками. — Вот так надо, пан, — шепчу я, тяну шнурок не спеша, чтобы он прочувствовал каждый мой жест, от которого у него невольно раскрылась грудь шире. — Всё у вас не так просто, Ян, — пытается он держать лёгкость, но голос едва заметно изменился, выдавая досаду. — Просто надо делать правильно, — я чуть улыбаюсь ему в отражение, приближаюсь так близко, что его лопатки становятся прижаты к моей груди. — Вот так… — тяну второй шнурок, и в этот момент вижу, как в зеркале его взгляд встречается с моим. В этом взгляде читается удивление, задетая гордость и горячая уязвимость. Он не ожидал, что в этой дурацкой ситуации ему нужно будет ждать, когда я отпущу шнурки, а до того, быть в моих руках и чувствовать спиной мое прикосновение. Я подчеркнуто аккуратно отпускаю завязки, оставляя их идеально ровными. Потом делаю шаг назад, церемонно кланяюсь, не отводя взгляд. Я улыбнулся ему открыто, без всякой фальши, легко кивнул на куртку, в которой он сейчас так непривычно выглядел. — Теперь-то, надеюсь, всё в порядке, пан? — сказал я тихо, почти беззаботно. — Но день-то уже клонится к вечеру. Одежду следовало бы вернуть владельцу. Позвольте я помогу вам. Он, кажется, на миг забыл, как дышать. Только застыл в растерянности, будто и сам не понимал, податься вперёд, сбежать или остаться, не двигаясь вовсе. Я подошёл ближе, на этот раз не пряча намерения ни в одном движении. Взгляда от зеркала не отводил, видел каждую перемену в его лице: от напряжения до смятения, от смятения, к оголённому, беззащитному желанию. Пальцы мои решительно, чуть грубо скользнули к завязкам, одним уверенным движением я распустил их, и куртка легко, почти беззвучно разошлась на его груди, открывая тонкую рубаху. Я видел, как по его шее пробежали мурашки. — Да, пан, — сказал я чуть тише, почти шёпотом, — всё возвращается на круги своя. Индро молчал, крепко сжимая пальцами край рядом стоящего стола. Его глаза в зеркале уже не пытались спрятать ни гордости, ни злости, ни вины. Только чистое, невыносимое желание, которому он впервые позволил быть видимым. Он стоял ко мне спиной уверенно, будто давно привык позволять себя одевать и раздевать чужим рукам. Я подошёл вплотную, просунул руки под его локти, чуть поправил воротник, делая вид, что всего лишь приглаживаю складки. — Вам понравился сегодняшний день, пан Индро? — спросил я тоном мягким, почти покорным, а сам склонился ближе, чтобы дыханием коснуться его уха: — Довольны ли вы были? Всё ли было так, как хотелось? Я видел, как он замер, словно этот простой вопрос сбил его с привычной высоты. Но он упрямо делал вид, что держится с достоинством, не оборачивался в мою сторону. — День…был интересный, — выговорил он, и в голосе впервые за день проскользнула растерянность. — Ты…ты был…услужлив. Даже больше, чем я от тебя ожидал. Я позволил себе усмехнуться, не скрывая в голосе ни яда, ни удовольствия: — Всегда рад превзойти ваши ожидания, пан. Особенно, если вы так хорошо учитесь принимать внимание. Пальцы задержались на его груди чуть дольше, чем следовало, я нащупал край куртки, легко стянул её с его плеч, как будто разоружал его на глазах у самого себя. Ткань соскользнула, открывая тонкую рубаху. Я небрежно бросил куртку на кучу к остальной одежде, чтобы он почувствовал, что теперь между нами нет ни одной лишней преграды. Когда я медленно провёл ладонью по его груди, чтобы почувствовать биение его сердца, Индро ещё пытался сохранить надменность, но уже слабо мог совладать с собой. Я наклонился ближе и сказал: — Вам так идёт эта ткань, дорогой пан. Почти жаль, что вы не мой господин каждый день. Я всё ещё держал руки на нем, не столько приглаживая ткань, сколько позволяя себе значительно больше, чем позволительно даже самому старательному слуге, и с каждой секундой ощущал, как накаляется воздух между нами. Я чуть подтолкнул его локтем, делая вид, что хочу добиться идеального положения складок, а на самом деле, чтобы он не отворачивался, чтобы смотрел прямо, как я задумал. — Посмотрите, пан, — сказал я намеренно сдержанно, будто это всего лишь часть службы, не более. — Смотрите в зеркало. Видите, как вы красивы сегодня? Вот, — я наклонился чуть ближе, чтобы не дать ему уйти ни взглядом, ни мыслью, — настоящий господин. Даже лучше. В его отражении читалось замешательство, смутная досада, отчаянная попытка удержать лицо. Он хотел что-то возразить, я почувствовал это по еле заметному движению подбородка и по короткому вдоху. — Ян… — его голос зацепился за воздух, и я сразу понял, что сейчас у руля уже не он. Я продолжил движение с ленивой точностью, разглаживая ткань у него на груди, ловя пальцами край рубахи, прижимаясь чуть ближе, чтобы тёплым дыханием коснуться его шеи, будто бы случайно. — Здесь, вот тут, — шепчу с притворной заботой, — не идеально. Позвольте поправить… — и в этот момент не могу не заметить, как у него вздрогнули плечи. Он попытался отшутиться, но вышло неубедительно, почти шёпотом: — Не слишком ли ты усердствуешь, Ян? Я вскинул бровь, смотря ему в глаза через зеркало, позволяя себе едва заметную усмешку: — Просто хочу быть достойным слугой, пан. Разве вы не этого от меня требовали? Каждый мой жест был манерно вежливым, я гладил рукава, касался груди и живота, поправляя ткань, и в каждом касании был немой вопрос: кто из нас на самом деле держит здесь власть? — Вы даже не смотрите в зеркало, — продолжаю я, чуть склонив голову. — А зря. Если бы я был на вашем месте, любовался бы собой дольше. Он пытается отвести глаза, но тут же возвращает взгляд , потому что слишком много невысказанного висит между нами. — Я не привык…к такому вниманию, — выдавил он, явно теряя почву под ногами. Я позволил себе мягкую, почти сочувственную улыбку, но под ней только больше язвы: — Это вы не привыкли, чтобы вами любовались, пан? Или к тому, что вам прислуживают не из спора, а ради удовольствия? Он сжимает пальцы на краю стола, будто он готов сорваться, но не решается. Я подхватываю его страх и ещё чуть поворачиваю его лицом к зеркалу, чтобы не прятался. — Смотрите, пан, — шепчу снова, теперь уже почти прямо в ухо, и делаю голос ниже, мягче, чтобы каждая буква ложилась прямо ему под кожу. — Вы сегодня прекрасны. Да и вчера были не хуже…просто не так близко. Моя ладонь опускается по его боку и я чувствую, как у него учащается дыхание. — Перестань… — почти не слышно, голос глухой, дрожащий. Я отклоняюсь чуть назад, давая ему шанс вырваться, но не отпуская: — Перестать быть слугой, пан? Или перестать смотреть на вас? Я делаю паузу, позволяя каждому слову осесть в тишине. — Вы же сами этого хотели. В этот момент он мог бы отшатнуться, вернуть себе власть одной короткой фразой, но только цепляется за мой взгляд в зеркале оставаясь на месте, и я чувствую, что держу его сильнее любого ремня или приказа. — Не ожидали, что роль пана окажется такой…требовательной? — продолжаю я, не скрывая улыбки. — Не переживайте, я помогу. Покажу, как это — быть настоящим господином. Главное не бойтесь смотреть на себя. В отражении его глаза становятся какими-то совсем не панскими, в них испуганный мальчишка борется со взрослым мужчиной: — Ты слишком много себе позволяешь, Ян, — наконец вырывается у него. Я смеюсь, не отводя взгляда: — Я всего лишь выполняю поручения, пан. Всё как вы любите. Я нарочно медленно веду ладонью по его плечу, чуть сильнее прижимаясь, и шепчу прямо к шее: — А если что-то делаю не так… всегда можете приказать остановиться. Пан. Я не сразу отпустил этот момент, слишком много было в нём власти и скрытого желания, чтобы просто позволить ему закончиться. Мои руки уверенно лежат на его талии, почти сжимают, а он чуть подался вперёд, будто уже готов отступить. Мне нравится видеть себя чуть позади него, словно это моя роль с самого начала, и никакой спор не мог бы иначе расставить границы. — Как жаль, пан, — выдыхаю я ему в затылок, даже не пытаясь скрыть насмешки, — что вам всё равно придётся вернуть эту одежду мне. Всё самое красивое рано или поздно возвращается туда, где ему место. Я подался к нему так близко, что между нашими телами не осталось ни капли воздуха. Мои губы почти скользнули по его уху, а пальцы медленно двигались вниз, к поясу. Я нашёл щель у подола рубахи, позволил себе проникнуть туда чуть глубже, на ладонь. И вдруг его рука резко перехватила моё запястье. Пальцы замкнулись плотно, крепко, почти до боли, и в этом движении был не только запрет, но и отчаянная попытка удержаться на грани, доказать, что ещё остались правила, ещё есть предел. Я встретился с ним взглядом через зеркало и увидел всё. Страх, смущенную растерянность и горечь. — Хватит, — выдавил он глухо, голос сорвался на шёпот, в котором было больше мольбы, чем власти. — Ян, остановись. Я ни на секунду не шелохнулся, не отводил взгляда, позволил тишине медленно сгущаться между нами, давая ему почувствовать иллюзию, будто бы он всё ещё может что-то решить или остановиться. Его крепкие решительные пальцы так и остались на моём запястье, не отпуская и не сдаваясь. Я ждал ровно столько, сколько нужно, чтобы эта невидимая нить натянулась до предела, и только когда его хватка стала ещё крепче, когда в этом движении зазвучало что-то отчаянное, я склонился чуть ближе и тихо, без малейшей тени колебания, произнёс: — Отпусти. Сейчас же. В моём голосе не осталось и следа прежней язвительности, ни намёка на привычную ленивую усмешку, только жёсткая, не терпящая возражений команда, подчиниться которой было единственным возможным ответом. Всё во мне в этот миг стало до рези обострённым. Я знал свою власть, и он её знал тоже. Его пальцы ещё мгновение держат меня, словно надеясь удержать контроль, но вскоре, неохотно, подчиняются. В комнате становится так тихо, что слышно, как оба мы ловим воздух, и я наклоняюсь к уху и шепчу уже совсем иным голосом. Низким, властным, без тени стеснения: — Молодец. Так-то лучше. С подчеркнутой неторопливостью, я скольжу ладонями под его рубаху, раскрываю ткань по шву, будто бы разглядывая нечто новое и драгоценное, и при этом жадно изучаю подушечками пальцев его горячую кожу. Эту самую, которую не раз видел обнажённой, но никогда не касался так, как сейчас. — Смотрите, пан, — шепчу я, не давая ему расслабиться, — а здесь у нас, оказывается, не только панские одежды, но и весьма завидная спина. Ладони идут шире, обнимаю его за талию, потом смелее, по рёбрам, по пояснице, чуть выше, туда, где кожа особенно чувствительна к касанию. — Не знал, что у вас под этими одеждами столько… — делаю паузу, замираю у самой линии позвоночника, потом добавляю, улыбаясь в зеркало, — достоинства. Он вскидывает голову, пытается собраться, поджать плечи, вернуть себе контроль, но выходит только хуже. — Ян, — предупреждающе говорит он, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо, но я слышу надлом, слышу, как ему тяжело сдерживаться, — хватит. Не забывай, кто из нас сейчас здесь пан. Я смотрю на него, чуть прикрыв глаза, с той самой ироничной усталостью, когда уже даже спорить лень: «Ты что, блядь, всерьёз сейчас, Индро?» — О, я помню. Именно поэтому стараюсь так усердно, — чуть сдавливаю его талию, подбираясь выше, под рёбра, скользя почти обжигающе. — Хочу, чтобы вы и в следующий раз доверили мне ваше…имущество. Он хмурится, но не отступает, дыхание его сбивается в который раз. — Я тебе не девчонка с бала, Ян. Не стоит играть со мной в эти игры. Я склоняю голову к его уху, совсем вплотную, и шепчу с издёвкой, но очень нежно: — Да вы мне куда интереснее, чем любая девчонка. Особенно, когда так стараетесь быть строгим. Он дергается, словно вот-вот оттолкнёт меня, но не может решиться. Я ощущаю, как у него напрягается всё тело, пытаясь сохранить остаток достоинства. — Ты слишком много себе позволяешь, — выдыхает он, почти сквозь зубы, упрямо глядя себе в глаза в зеркале, игнорируя мои. Моя ладонь уверенно идёт выше по спине, до лопаток, медленно, чуть царапая ногтями. Он сжимает край стола до белых костяшек. — Ян, — глухо, почти умоляюще, но упрямо, — я серьёзно. Я останавливаюсь, прижимаюсь губами к его затылку: — Я тоже. Но, знаете, уважаемый пан, у вас, с таким…растерянным видом, удивительно плохо выходит врать. Я почувствовал, как его тело выдает желание отступить, мышцы напрягаются, словно он собирается вырваться из-под моей ладони и спрятаться за границами собственного достоинства. Я не позволил. Быстро, чуть резче, чем нужно, перехватил его волосы у затылка, удержал, не давая отвернуться от зеркала. Мягко, но настойчиво подтянул голову назад, чтобы он видел нас обоих. — Не спешите, пан, — почти шепчу, дыханием касаясь его уха, ощущая, как напрягается его шея. — Рановато ещё убегать. Я чувствую пальцами, как кожа у него на животе покрывается мурашками. — Ян… — его голос глух. — Прекрати. Это не в твоём праве… Я чуть сильнее сжал его волосы, чтобы не дать ему повернуться и уйти в себя, и, глядя в зеркало, заметил, как он закрывает глаза. Точно пёс, который, зарыв морду в лапы, верит, что если он не видит, то и сам стал невидимым. — Пан, — тихо, язвительно, — вы ведь сами выбрали такую игру. Теперь время учиться проигрывать достойно. Я наклоняюсь ближе, позволяя нашему отражению стать ещё реальнее, чуть поворачиваю его лицом к себе, чтобы видеть глаза, в которых метался гнев, смущение, желание, растерянность. — Ты забываешься, — находит он в себе остатки упрямства, голос ломается, звучит почти зло, почти моляще. — Отпусти меня, Ян. — Нет, — отвечаю спокойно, абсолютно серьёзно. — Смотри на себя. На нас. Ногти лениво, чуть дерзко царапнули кожу и он не выдержал, дернулся всем телом, будто этот невинный жест оказался для него слишком откровенным. — Что такое, пан, — язвлю я, не ослабляя хватки на его волосах, — не нравится видеть, как потерял контроль? А ведь это куда интереснее твоих приказов. Он дышит тяжело, едва разомкнув губы, ещё пытается держаться, но я вижу, что сопротивление уже тает, остается лишь этот напряжённый, хрупкий надлом. — Это… перебор, Ян, — выдавливает он наконец, но неуверенность в его голосе слышна куда лучше, чем запрет. Я медленно веду ладонь выше по коже. Останавливаюсь на соске, задерживаюсь, позволяя себе мягко обвести его пальцем, сначала кругами, неспешно, а потом подушечкой большого пальца чуть сильнее надавливаю. Сердце его колотится, я ощущаю этот ритм под ладонью. Я скользну ногтем по самому центру, чуть царапая, а потом сжимаю сосок между пальцами, сначала легко, затем чуть грубее, не отпуская ни на миг. Он стискивает зубы, как будто готов прокусить губу, чтобы не выдать себя. Но сдержать тихий, глухой выдох не может, он срывается непроизвольно, почти как стон. — Вот как… — шепчу я ему в ухо, не убирая руки, — не думал, что ты такой чувствительный, пан. Пальцы мои продолжают играть с соском, то щипаю чуть сильнее, то нежно разглаживаю, не давая привыкнуть ни к боли, ни к ласке. Я чувствую, как он весь напрягается, поддается, пытается отвернуться, но я крепко держу его волосы. В этот момент его гордость кажется мне особенно красивой. — Всё хорошо, пан Индро, — говорю я чуть добрее, но не ослабляя хватки. — Просто позвольте себе быть настоящим. Хотя бы сейчас. Его тело дрожит под моей ладонью, и я чувствую, что все слова сейчас, это жалкая попытка скрыть то, что между нами происходит на самом деле. Мне нравится ощущать власть над его гордостью. Я опускаю голову ниже, губами легко касаюсь мочки его уха, и шепчу, чуть растягивая слова, чтобы каждое из них вонзалось в него медленно, как тонкий нож: — Пан, — выдыхаю прямо ему в ухо, чувствуя, как он вздрагивает от этого шёпота, — а вы помните, как той ночью… целовали мою руку? Я видел, у вас не дрогнула ни одна жилка. Целовали так нежно, будто думали об этом очень давно. Он пытается отвести взгляд от зеркала, но я держу его за волосы чуть сильнее, не позволяя отвернуться. — Ян… — он выдыхает, срывается, будто этот простой звук — всё, что у него осталось от прежнего самообладания. Пальцы моей свободной руки скользят по его животу, играют линией пояса, поднимаются выше, снова задерживаясь на груди. — Как вы думаете, кто из нас честнее, пан Индро? — шепчу я ему в самое ухо, так что мои губы касаются его мочки. — Тот, кто требует покорности, или тот, кто умеет сдаваться только тогда, когда сам этого хочет? Он пытается говорить, но не находит нужных слов, плечи опускаются, но я не отпускаю, не позволяю ему уйти в себя. — Я могу быть твоим слугой хоть до самого утра, если хочешь, — продолжаю, на этот раз почти ласково, но с хищным поддразниванием, — но стоит мне захотеть и всё меняется. Твои губы всё ещё помнят вкус моей кожи, пан? Или ты уже все забыл? Он всё ещё пытается бороться, глупый. В голосе у него смешались злость и мольба: — Это…это был всего лишь момент, Ян, ты не должен… — Не должен? — перехватываю я, заставляя его снова встретиться со мной взглядом через зеркало. — Пан, мы оба слишком давно перестали быть должны. Всё, что происходит сейчас, это только то, что мы оба хотим. Только признайся себе в этом, и мне тоже. Провожу языком по мочке его уха, ощущая, как его тело выдаёт больше, чем любые слова, и вновь спрашиваю: — Скажи мне, Индро, чего ты хочешь на самом деле? Только честно. Индро упрямо молчит, как будто рассчитывает пересидеть этот пожар внутри, спрятаться за молчанием и стыдом. Всё его силы и упрямство сейчас в том, чтобы не издать ни звука, когда я прикасаюсь. Я отпускаю его волосы, только для того чтобы скользнуть ладонью к его шее, не сжимая, а, наоборот, легко обвивая пальцами, прижимаясь к ямке под затылком. Он не знает, чего ждать, но не сопротивляется, только выпрямляет спину, словно готов принять любой мой каприз. — Вот так, — шепчу ему в шею, чуть касаясь губами его кожи. — Не уходи никуда. Я хочу, чтобы ты всё видел. Я перемещаю предплечье на его плечо, чуть прижимаюсь сбоку и плавно тяну вверх рубаху. Ткань ползёт по его спине, скользит по лопаткам, обнажает живот и грудь, пока не собирается складками у самого горла. Теперь его тело почти целиком отражается в зеркале. Кожа, с едва заметными следами прежних ран, рёбра, плавная талия. Я смотрю на это и не скрываю восхищения. — Смотри, пан, — говорю я ему, голос стал ниже, почти хриплый. — Ты даже не представляешь, как идет тебе эта покорность. Вторая рука задерживается на дорожке из темных волос, что начинается под пупком и уходит ещё ниже, туда, куда взгляд сам собой скользит чаще, чем я бы признался вслух. Пальцы чуть застревают в мягких завитках, я позволяю себе задержаться там подольше, чтобы он почувствовал, насколько мне нравится владеть каждым дюймом его тела. Моя ладонь чуть крепче ложится ему на живот, большой палец рисует круг у пупка, пока вторая рука удерживает рубаху у шеи, чуть надавливает. — Скажи хоть слово, пан, — язвлю я, наслаждаясь этой тишиной. — Или ты решил молчать до самого утра? Всё равно тело тебя выдаёт. Я провожу пальцами вниз по дорожке волос, не спеша, пока он снова не вздрогнет, и задерживаюсь на границе дозволенного, осознанно не переходя её, чтобы он сам выбрал, сможет ли еще больше терпеть. — Ты всё ещё хочешь, чтобы я остановился? — спрашиваю я, чуть улыбаясь, — или признаешься наконец, что это ты проиграл мне, а не я тебе? Он по-прежнему молчит, но в этом молчании слышен такой жар, такая мольба, что я почти готов поверить, что он отдал мне куда больше, чем хотел бы признаться даже самому себе. Индро всё-таки находит в себе силы заговорить, голос его звучит сдавленно и хрипло, каждое слово достаётся ему с боем: — Ян…Стой. Ты не понимаешь, чем это может обернуться. Он сглатывает, не решаясь встретиться со мной взглядом в зеркале. — Ты… вспомни о Боге, о церкви. Ты же знаешь, мы не имеем права… Я усмехаюсь, качаю головой одобрительно. — Хочешь поговорить о церкви? — тихо смеюсь, ведя пальцами по его животу. — Давай завтра, когда ты будешь молиться за прощение. А сегодня молчи, принимай грех как мужчина. Он замирает, на лбу морщина, во взгляде тревога и жалкая надежда, что я всё же остановлюсь. — Мы друзья, Ян. Всю жизнь. Ты не можешь…вот так. Я чуть сильнее обвиваю его шею рукой, чтобы не дал задний ход, вдыхаю запах у самой линии его волос: — Друзья, значит? — усмехаюсь я, чуть покусывая ему мочку. — У меня не так уж много друзей, которых я раздеваю и трогаю вот так, у зеркала…Может, тебе стоит уточнить, что мы с тобой за друзья такие получаемся? Он закрывает глаза, тяжело дышит, борется за остатки достоинства: — Ты у меня в услужении. Ты сам согласился. Не смей… Я перебиваю его, не давая закончить фразу, нежно процарапывая ногтями от груди дорожку вниз: — Если я слуга, значит, должен делать всё, что угодно господину, — язвлю я, почти мурлыча в ухо. — Но посмотри на себя. Разве это я сейчас подчиняюсь? Он вздрагивает, открывает глаза и встречается со своим отражением и моим взглядом в нём, жадным, наглым, чужим, но слишком честным. Я чуть наклоняюсь к его уху, голос становится твёрже, уже не шутка, а команда: — Подними руки, — говорю я, не оставляя сомнений, кто тут главный. — Дай мне снять с тебя лишнее. Он чуть мнется, но подчиняется, поднимает руки и я стягиваю с него рубашку одним уверенным движением, оголяя тело до конца. Ткань с шелестом скользит по коже и я бросаю рубашку к остальной одежде. — Я… — выдыхает он, — Ян, я не должен этого хотеть. Я скользнул самыми кончиками пальцев под край его ремня, но все еще не пересекая грань: — Не должен — это про церковь. А я хочу услышать, чего ты действительно хочешь. Не для Бога, не для долга, а для себя. Я почти смеюсь, зарываясь губами в его шею: — Или мне читать тебе молитву прямо сейчас? Вдруг тогда тебе станет легче? Он слабо мотает головой, стиснув зубы, но тело предаёт его полностью. — Не богохульствуй. Твои руки… — шепчет он сдавленно. — Это неправильно. Мы же всегда… Я легонько прикусываю зубами мочку его уха: — А мне всё кажется, что правильно как раз то, что сейчас между нами. Ты знаешь это не хуже меня, Индро. Я слышу, как Индро тяжело дышит, и от каждого его нового возражения внутри у меня становится только теплее и злее. Он цепляется за слова, за дружбу, за правила, а я только улыбаюсь. Я опускаю ладонь ему на бедро, прижимаю крепко, но не спешу идти дальше. Веду по складке ткани, чуть надавливаю, потом смещаюсь так, что рука ложится опасно близко к тому месту, где желание уже невозможно скрыть. — Ты говоришь о Боге, о церкви, о дружбе, — язвлю я, не убирая руки, чувствуя, как его мышцы под кожей становятся каменными. — А у самого стоит передо мной так крепко… — Я двигаю ладонь ещё ближе к паху, но не прикасаюсь напрямую, просто провожу вдоль складки, — …и это ты называешь дружбой? Тогда боюсь представить, как ты любишь. Вижу, как он резко втягивает воздух сквозь сжатые зубы. — Ян…— почти умоляет он, голос срывается, но в нем нет уже ни силы, ни запрета. Только жар. — Смотри, — продолжаю я без лишнего давления, но не отступаю, — это же не ложь. Ты ведь не притворяешься сейчас, правда? Я чуть сжимаю его бедро, веду рукой по внутренней стороне, до самого края, где ткань уже давно бессильно натягивается. — Всё, что ты не хочешь сказать вслух, твоё тело давно кричит. Я притягиваю его к себе за талию, одной рукой всё ещё придерживая его шею, заставляю смотреть на наше отражение: — Зачем себя мучить, Индро? Ты всё равно дрожишь в моих руках. А мне, если честно, больше не интересно играть в догонялки со стыдом. Вижу, как его лицо пылает, взгляд мечется между отчаянием и тем самым признанием, которого он всегда боялся. — Скажи мне, что ты этого не хочешь, — прошу я тихо, даже не улыбаясь, — и я остановлюсь. Но соври мне, и я почувствую это сразу. Я чувствую его прерывистое дыхание, словно он боится вдохнуть полной грудью и сдаться окончательно. И в этот момент скольжу губами к его шее, чуть ближе к загривку, и впервые позволяю себе поцеловать его по-настоящему, не дразня, а медленно, с нежностью. Губы долго задерживаются на коже, чувствую, как под ними бешено стучит его пульс, а Индро тихо, почти жалобно выдыхает. То ли стонет, то ли молит о чём-то большем. — Ну-ну, пан, — мурлычу я ему в ухо, продолжая нежно, но требовательно касаться его губами, — с таким голосом, и вправду не скажешь, что ты способен отдавать приказы. Сейчас кажется, будто ты создан, чтобы умолять. Слышишь себя? Ты почти скулишь. Он сжимает мои руки, тело само тянется навстречу каждому прикосновению, вся его поза — абсолютная капитуляция, желание и страх вперемешку. Я вижу, как он, не выдержав, поворачивает голову в мою сторону, ищет мой рот, тянется за поцелуем, словно это всё, чего он когда-либо ждал. Но я не позволяю. Ловлю его губы своим дыханием, но не дарю поцелуя. Только усмехаюсь и, мягко перехватив его за подбородок, останавливаю: — Ты не спеши, — шепчу я с улыбкой, — не зазнавайся, пан Индро. Ты ещё слишком легко забываешь своё место. Он вздрагивает, но не спорит, только губы у него дрожат, а глаза растерянные, почти разбитые моим ответом. Я продолжаю осыпать его шею влажными поцелуями, долго, лениво, с удовольствием. Кусаю чуть ниже уха, оставляю засос на самой видной точке, чтобы не мог забыть, кому он принадлежит. Вижу, как вся его гордость рассыпается до самого основания. — Вот так, — говорю я ему в шею, скользя пальцами по оголённому боку, — пусть каждый раз, когда будешь смотреть в зеркало, вспоминаешь, чья ты собственность. Пан. Он снова тянется ко мне, ищет хоть малейший поцелуй, но я не позволяю, только держу его голову у себя на плече, не даю приблизиться к губам. — Потерпи, — шепчу я, голос становится глубже, — ты слишком хорош, когда умоляешь. Не торопи. Индро тихо скулит, тело его предаёт полностью: он прижимается ко мне крепче, забыв про церковь, про долг, про дружбу. Всё, что осталось — это мой рот на его шее, моя рука, жадно изучающая тело, и его признание в каждом вздохе. Я продолжаю осыпать его шею влажными поцелуями, чувствую, как он чуть склоняет голову набок, открывая мне всё больше кожи, дрожит, но наконец находит в себе силу заговорить хрипло, неуверенно, словно каждый звук режет изнутри. — Ян…— голос у него сбивается, почти срывается на шёпот, — я…я не знаю, что со мной. Я так грешен. Ты даже не представляешь, сколько раз…сколько ночей я не спал, думая о тебе. О твоих руках. О том, как ты смотришь. Как ты улыбаешься…Я хотел…хотел тебя поцеловать раньше, чем сам себе в этом признался. Хотел твоих прикосновений, мечтал о них, когда мы были совсем ещё мальчишками. И мне было так стыдно, не за грех, а за то, что я позволял себе думать это…о своём друге. О лучшем друге. Я слышу, как у него перехватывает дыхание, ощущаю, как в груди у него стучит сердце. Он почти плачет от переполненности. — Я всю жизнь смотрел на тебя…— продолжает он, уже не сдерживая дрожи, — и не мог насмотреться. В каждой женщине я искал твой взгляд, твои руки, твой голос. Я пытался…но не смог, я не чувствовал ничего, Ян, ни к одной. А к тебе…— он глотает, почти захлёбывается признанием, — стоило только тебя увидеть, как у меня в голове ничего не оставалось. Я замер, впитывая каждое его слово, не прерывая, не позволяя ему замолчать или отвести глаза. А он выговаривает всё, что так долго носил в себе, и с каждой новой фразой я чувствую, как в нём рушатся стены и уходит страх. — Я люблю тебя, — шепчет он почти беззвучно, — и мне стыдно. Я так этого боялся. И так этого хотел. Я ничего не отвечаю. Ни шутки, ни язвы, ни поддразнивания. Только молча смотрю на наше отражение и держу его крепко. Тогда я медленно скольжу ладонью с бедра ещё ниже, обхватываю его пах через ткань, не спеша, почти почтительно, словно принимаю это признание как высший дар. Второй рукой мягко глажу его шею, большой палец скользит по кадыку под кожей. Я вижу, как он зажмуривается, весь подаётся мне навстречу, а в зеркале отражается человек, который впервые позволил себе сказать правду. И в этой тишине и напряжении, я понимаю, что большего доверия никогда не получал ни от кого. Я наклоняюсь ближе, чуть касаюсь губами его щеки, потом шеи, и шепчу ласково: — Какой ты молодец, Индро. Я даже не знал, что в тебе столько мужества, чтобы признаться в таком, даже мне, даже сейчас. Мои пальцы легко находят его ремень, растёгивают пряжку медленно, чтобы он мог слышать каждый щелчок металла. Я глажу его бедро, прижимаюсь к спине, ловлю в зеркале его взгляд и уже не требую слов, только слушаю, как дрожит его дыхание, как он наконец отпускает страх и просто говорит: — Я не мог иначе, Ян… — выдыхает он тихо, — я сгорал. Ревновал тебя к каждой девушке, к каждому твоему взгляду не на меня. Ночами…я трогал себя, представляя, что это твои руки, твое тело…Думал, что с ума схожу от этого стыда. Каждый раз, когда мы оставались одни…я хотел, чтобы ты дотронулся до меня не как друг. Я задерживаю дыхание, чтобы не сорваться, вжимаюсь в него плотно. Я двигаюсь, прижимаюсь бедрами к его ягодицам, едва не зарываясь носом в его шею, чтобы хоть как-то сбить собственное напряжение, чтобы не дать себе потерять над собой контроль. Я горю изнутри от каждого его движения, от того, как его спина выгибается под моей рукой, как он сдается, дышит так же рвано, как я сам. Я трусь о него, словно надеюсь хоть немного унять собственный голод, чувствую, как мое возбуждение стыдливо и нагло прижимается к его телу сквозь ткань, и не могу насытиться этим касанием. Но всё же наклоняюсь к его уху, говорю низко, просто выдыхая всё, что не могу больше утаить: — Ты думаешь, ты один такой? — шепчу, позволяя бедрам скользнуть снова. — Я столько раз думал о тебе… Представлял, как ты смеёшься, как держишь меня, как целуешь…Не было ни одной женщины, рядом с которой я хотел бы быть сильнее, чем с тобой сейчас. С этими словами я мягко, но решительно опускаю его штаны до колен, осторожно освобождаю его член, беру его в ладонь, сжимаю медленно, с лаской и наслаждением, чтобы он прочувствовал каждое движение. Я глажу его, скользя ладонью по стволу, чувствую, как под пальцами горячая кожа становится влажной. Провожу большим пальцем по чувствительной, гладкой головке медленно, круговыми движениями, собирая с неё прозрачные капли, размазывая их по всему стволу, чтобы скольжение стало ещё легче и острее. Пальцы крепко обхватывают у основания, и с каждым разом, когда я сжимаю сильнее, его бёдра невольно дёргаются назад, словно он сам не может себя контролировать. Почувствовав, как его член пульсирует в ладони, я меняю ритм, то быстро и плотно веду вверх-вниз по всей длине, то задерживаюсь у самой головки, чуть сдавливая пальцами вену на нижней стороне, чтобы он почувствовал себя на грани. Мягко накрываю подушечкой большого пальца самую вершину, провожу по прорези. Он стонет, почти хрипит, весь отдается в мои руки, прижимаясь спиной к моей груди так, что я чувствую каждой клеткой его дрожь. Я чуть разворачиваю его к зеркалу, чтобы он видел, как мои пальцы скользят по его напряжённому, скользкому члену, как его головка становится ещё краснее, тяжёлой и влажной. — Помоги мне, — шепчу низко, — сплюнь на мою ладонь. Сделай, как я прошу. Я вытягиваю перед собой руку, не спуская с него взгляд. Индро не сопротивляется, только тяжело, прерывисто дышит, его затуманенный взгляд с повиновением поднимается ко мне. Я подношу ладонь к его губам, и он наклоняется вперёд, обжигая мою кожу дыханием, а потом медленно опускает подбородок. Его губы размыкаются, язык выскальзывает наружу, и густая, тягучая ниточка слюны падает мне на ладонь, тянется между его губами и моей кожей, не обрывается сразу, а красиво блестит в свете лампы. Я задерживаю этот момент, провожу пальцем по его подбородку, подхватываю остаток слюны, растираю её между пальцами, чтобы стало скользко. Я обвиваю его ладонью, сжимаю крепко и плотно, скольжу сразу по всей длине, чтобы он почувствовал, что нет больше никаких границ между тем, что можно и что нельзя. — Теперь намного лучше, правда? — хриплю я, ловя его стоны. Я не даю ему и секунды для сомнений, ловлю его за подбородок, поворачиваю к себе лицом, заставляю смотреть мне прямо в глаза. В его взгляде столько жажды и смятения, столько беззащитного, невыносимо сладкого подчинения, что меня самого трясёт от возбуждения. Я обрушиваюсь на его губы жадно, до боли, влажно, с напором, будто хочу вобрать в себя всю эту жажду, в которой мы оба боялись признаться. Его рот тут же раскрывается, язык сам ищет мой, вжимается, цепляется, наши дыхания сливаются в одно, всё вокруг уходит в белый шум. Моя рука не отпускает его ни на миг, я скольжу быстро и жадно, не давая опомниться. Скользкие пальцы двигаются по всей длине, особым нажимом работаю по самой головке, чувствуя, как из неё уже вытекает всё нетерпение, которое он не решался выдать наружу. — Давай… — выдыхаю в его рот, между поцелуями, языком ловя его стоны, — я хочу тебя всего, до самого конца. Для меня. Мне нужна твоя покорность, вся твоя похоть, Индро… Я чувствую, как он содрогается, как дрожь накатывает волной, тело выгибается, мышцы живота и бёдер становятся каменными. Его член у меня в руке кажется тяжёлым, как раскалённый металл, и когда я ловлю большим пальцем край головки, он уже не сдерживается. В следующую секунду он содрогается у меня в руках. Как горячие толчки проходят по всему телу. Его сперма густо проливается мне на ладонь, стекает между пальцев, пачкает мою руку и кожу, тёплыми каплями попадает на пол. Я крепко удерживаю его, не даю вырваться, не отпускаю ни на миг. Он дышит прерывисто, жадно хватает воздух губами прямо у моего рта и шепчет что-то невнятное. — Дыши, грешник… Всё так, как должно быть. Я покрываю его шею поцелуями, добираюсь до подбородка, до влажных, раскрытых губ, не даю ему ни секунды одиночества. Держу крепко, пока его тело не перестаёт дрожать, пока он не становится совсем мягким и послушным в моих руках. Между нами уже нет ни стыда, ни страха. Только истина, выстраданная обоими и, возможно, первая за долгие годы свобода.