Тяжесть долга

Индро

Я спал паршиво, но всё-таки спал. Видимо, тело взяло своё. А вот лицо поутру в зеркале не узнал. Под глазами обнаружились синеватые тени. Веки налились так, будто кто-то ночью прошёлся по ним кулаками. Щетина расползлась неаккуратно, местами редкая, местами слишком густая. Я провёл ладонью по щеке, чувствуя шероховатость и усталую, натянутую кожу под пальцами. Провёл большим пальцем под глазом, оттянул нижнее веко. Встретился взглядом со своим отражением. Нет, не со своим. С кем-то выжженным, тусклым, злым. Белки испещрены красными прожилками, как старая карта трещинами, а в зрачках пробивается только усталость и злость. Я умывался ледяной водой, пока кожа на скулах не перестала ощущаться живой, пока пальцы не онемели от холода. Казалось, если тереть лицо сильнее, то оно просто исчезнет, вместе с усталостью, со злостью и тревогой. Я знал, что вода чудо не сотворит, но попытаться стоило. «Так вот ты какой, настоящий», — подумал я, глядя в отражение, в котором исчезли последние тёплые краски. На меня смотрело чужое посеревшее лицо. Я натянул рубаху, затянул ремень, спрятал руки в перчатки, и вышел в кольцо внутреннего двора. В голове заревом горело только одно: не думать. Ни о нём, ни о вчерашнем совете. Ни о том, с каким спокойствием и принятием он стоял у карты, будто в его груди не шевелилось ничего. Хотя… может, и правда не шевелилось. Может, ему действительно всё равно. Не думать. Не чувствовать. Просто делать, что должен, пока изнутри всё не разорвёт в клочья. Пока не останется только тело, выполняющее приказы. Во дворе было прохладно, густо стоял запах гари и сырой земли. Стылая осень подбиралась к нам окончательно. По утрам плиты становились липкими, как влажная ткань, а мокрый воздух кусал кожу и лез под ворот, беззастенчиво пробираясь внутрь. Я не понимал, что знобит сильнее: ветер или моя злость. Да и какая, к чёрту, разница? Чувствовать холод всё-таки лучше, чем чувствовать пустоту под рёбрами. Я выбрался к мишеням, взял в руки меч и начал работать. Сначала медленно, вхолостую. Повторял связки, одну за другой. Потом ускорялся. Потом начал бить, применяя силу. Каждое движение меча рождалось из злости, в каждом шаге чувствовалась горечь. Я вложил в удары всё, что так и не смог сказать. Наверное, если бы можно было вырезать всё это из груди ножом, то я бы вырезал. Без сожаления, по живой плоти, до хруста костей. Вычистил бы глубокую грязную рану пальцами. Лишь бы, наконец, не чувствовать. Я наблюдал, как на утреннюю смену выходили воины. В серых дорожных доспехах, с кожаными перевязями, в затёртой, привычной форме, которую мой глаз знал наизусть. Практичное снаряжение. Не для парадов, а для выживания. Та, в которую я сам мог бы быть облачён. Та, что пахнет потом, железом и засохшей кровью. Я смотрел, мысленно примеряя её на себя. Как бы сидела броня на свежих ссадинах? Как бы легла ткань на плечи, уставшие от меча? Каково это, просыпаться с рассветом не в теплых покоях замка, а в сырой казарме, где плесень живёт в щелях, а над головой скрипит старая балка? Где на завтрак разносят холодную, безвкусную кашу. Где день проходит не в тёплых коридорах дворца, а начинается с сырой земли, на которую ты падаешь снова и снова, оттачивая удары. Может, там было бы легче. Проще. Когда твой единственный план на день — выстоять и не сдохнуть, то в сердце уже не остаётся места ни для любви, ни для страха. Я работал механически, загоняя себя в рутину, как в кожаную сбрую. Разносил приказы, проверял списки, глядел, как масло въедается в ремни, как железо тускнеет у краёв, как сменяются посты у ворот. Старался не подходить к лестницам, по которым он ходит. Не заходить в залы, где, чисто теоретически, он мог сидеть. Придумывал себе дела подальше. В конюшнях, на нижних дворах, на складе, где стены пахли плесенью и пылью. Лишь бы не увидеть его плеч. Говорил с занудным оружейником хоть о хрен знает чём, лишь бы не молчать и не слышать, как внутри моей головы нарастает тревожный голос. К обеду я уже не чувствовал, что делаю. Руки были в пыли, под ногти въелась грязь, плечи ныли, как будто я ворочал бочку, а не бумажные списки. А голова, предатель, всё так же гудела мыслями. Я повторял, как осатаневшую мантру: работай. не думай. не думай. не думай. Когда вернулся во двор, солнце уже клонилось к западу. Слуги суетились около повозок, переговаривались, тащили ящики. Один, судя по звону, был с оружием. Во втором виднелись ткани: охра, синий, винный. Из третьего, кажется, всю дорогу будет слышен перезвон бутылок. — Только не забудь бочонок красного, — крикнул один. — Пан Лишка любит угощать заезжих, а мы тоже не должны опростоволоситься! — И шёлк! Панна его любит, пусть всё будет при ней, — отозвалась женщина, неся аккуратную коробку. Я остановился. Мимо прошёл оруженосец младшего рыцаря, смеясь с кем-то из служанок. Те шушукались, перекидывались взглядами, болтали без умолку: — Когда поедут-то, знаешь? — Через пару дней вроде. Говорят, Ян поутру к Лишке собирается, окончательно все обсудить. Подмога вроде обещана, а свадьба...хм, говорят, уже и день почти выбрали. Кровь хлынула к лицу так резко, будто словил звонкую пощечину. Я отвёл взгляд, сделал вид, что ищу глазами поводья, хотя уже держал их в руках. В груди раздался тонкий треск. Такой обычно звучит, когда под сапогом проламывается лёд. Тонкая корка, которая даже схватиться не успела как следует, а по ней уже шагнули, чтобы послушать, как красиво она ломается. Меня качнуло. «Через пару дней», — повторилось в голове. «Свадьба». «Шёлк». «Красное вино». Я натянул ремень через плечо и пошёл мимо, как будто ничего не услышал. Как будто этот груз не лег мне меж лопаток. Как будто всё в порядке. Но с каждым шагом становилось тяжелее, будто я сам превращался в груз, который кто-то отправил на чужую свадьбу, чтобы он не мешался в доме. Я знал, что он чувствует моё отсутствие. Так же, как и я его. По перемене воздуха, по шагам, что вдруг стихали где-то за спиной. По тому, как наши маршруты больше не пересекались. Всё стало похоже на старую тактическую игру, где нужно заранее просчитывать ходы на два или три шага вперёд. Я держал темп своей рутины. И только под вечер, когда уже всё, от пяток до шеи, начинало ныть, я снова брал меч. Выходил во двор и бил по мишеням, пока руки не затекали, а в груди не раздувалась тяжесть. Пока сердце не начинало грохотать в висках, громче, чем сталь в руке. Ян не появился на моем пороге ни разу. И, может быть, к лучшему, потому что я бы не знал, что ему сказать. Но, чёрт возьми, я слишком часто ловил себя на мысли “а он скучает?” Нет. Не так, как я, конечно. Не до ломоты под рёбрами и гудящих суставов. Но...хоть немного? Или теперь, когда меня нет в поле зрения, ему стало легче? Меньше неловкости и странных взглядов. Меньше соблазна прикасаться, когда прикасаться нельзя. Меньше хлопот. Проще дышать. Проще спать. Проще думать о своей невесте. О свадьбе. О доме. О детях. О долге. Он ведь точно думает о ней. С таким, как он, иначе и не бывает. С этим его цепким, жадным до смысла взглядом. Он не делает ничего «просто так». Значит, и в ту ночь…тоже не просто так? И поцелуи. И слова. И прикосновения... Всё это было. Было, но теперь ничего не значит. Теперь он в другом месте, с другим человеком. А я… Я сжимаю рукоять меча так сильно, что узлы пальцев болят. Выпад. Скрут. Рез. Снова. И снова. Я не должен об этом думать, но мысли всё равно неустанно просачиваются, как кровь под сорванным ногтем. Я вспоминаю, как он смотрел на меня в темноте, у зеркала. С тем самым взглядом, что теперь неотступно всплывает по ночам, в подушку. Как держал меня не как мужчина накануне брака, а как человек, который нуждается. Который жаждет. Который... может быть, даже любит? Сквозь стиснутые зубы вырывается глухой звук. Я резко отвожу меч, злюсь на него, на себя, на память, что липнет смолой. Нельзя. Хватит скулить, идиот. Всё это — ошибка. Была и прошла. И всё же…если бы он подошёл сейчас… Просто позвал по имени… Я врубаюсь в мишень с такой силой, что дерево трескается. Меч замирает в воздухе, а я тяжело дышу, пар вырывается изо рта клубами. Виски мокрые от пота, ладони дрожат. И я понимаю с отчаянием: чем яростнее я пытаюсь выдрать его из себя, тем глубже он врастает. Сегодня я снова задержался дольше всех. Почти стемнело, когда за спиной послышались неторопливые шаркающие шаги. Я обернулся. Передо мной стояла тётка Анна с кухни. Маленькая, круглая, с залоснившимся фартуком и руками, вечно пахнущими тестом и луком. Смотрела на меня так, как будто я опять вылез в дождь без шапки и вот-вот схвачу воспаление всего и сразу. — Ну вот он и нашёлся, — проворчала она, уперев руки в бока. — Ходишь тут… как неприкаянный. Я уже всю смену перетаскала, думала, в яму упал. — Я…работал, — промямлил я. — Ага, видно. — Она окинула меня взглядом, как опытный лекарь: рубаха слипшаяся от пота, грязь на локтях, тень под глазами. — Впервые вижу, чтобы работа кого-то настолько вымывала изнутри. Щёки провалились, глаза как у филина. Ты что, Индро, ни крошки за день? Я хотел сказать, что не хотелось. Что не лезет. Что просто не мог думать о еде, но не успел. Она уже сунула мне в руки корзинку, решительно сдёрнув с неё тряпицу. — Вот. Суп на бульоне, мясо, хлеб. Тёплое еще, я у очага держала. Ты ешь. И не вздумай отказываться. Молодой ты ещё, растущий. Если желудок пуст, то и мозги за ним идут. Это я тебе говорю, как человек, переживший двух мужей и четверых сыновей. Я дёрнул щекой, почти в улыбке. — Я уже не щусёнок. — Ага. Так я и поверила. Посмотри на себя, руки дрожат хуже моих, а под глазами дыры, как в старой крыше. Поешь. Это приказ. Я сел. Горячий пар поднимался от миски, обволакивал лицо, пальцы, грудь. Пряный, жирный запах бил в нос. Бульон с мясом и ароматными травами. Он был неприлично домашним. Таким, от которого сразу хочется сжаться, свернуться в клубок где-то под печкой и просто лежать, пока кто-то гладит по спине и говорит, что всё будет хорошо. Хотя бы не сразу, но точно будет. Я проглотил первую ложку почти вслепую. Она прошла с трудом. Не потому, что невкусно, а наоборот, потому что слишком вкусно и горячо. Каждая ложка отзывалась в горле оголённым нервом. Я ел покорно, чувствуя, как просыпается эта тихая, голая жажда — ощущать себя нужным. — Спасибо, — сказал я тихо, не глядя ей в глаза. Она махнула рукой: — Поблагодаришь потом. А сейчас ешь. Живот чтоб тёплый был, а остальное приложится. Всегда прикладывается. И ушла по-хозяйски, не оборачиваясь. Я остался на лавке с ложкой в руках и с внезапной, тяжёлой благодарностью в груди. Такой, что её невозможно ни проглотить, ни выговорить. Только носить в груди, как что-то родное. Как тепло, к которому теперь страшно привыкнуть. Так тянулись дни. Словно кто-то намотал их на один и тот же вертел и крутил снова и снова. К ночи оставалась только усталость, не приносящая покоя, и сны, из которых просыпаешься с сухим ртом и сдавленным горлом. Следующий день начинался так же. И ещё один. Они сливались в один большой, тугой ком, где не было ни утешения, ни надежды, ни даже злости. Только тихое, упрямое движение вперёд. Как лошадь под грузом. И только иногда, когда мелькал знакомый силуэт у лестницы, когда в темноте за стеной слышались чужие шаги, я ловил себя на том, что всё ещё надеюсь. А потом выпрямлялся и шёл дальше.

***

Я пришёл к Ганушу ближе к вечеру. Солнце уже клонилось к скатам крыш, а длинные тени падали на плиту внутреннего двора. Я знал, что он занят, как и всегда, но другого времени не было. Завтра мы уезжали. Я просто стоял у двери, прижавшись плечом к камню, пока внутри звучали голоса. Мужские, деловые, там кто-то из старших, возможно, распорядители. Я склонился чуть ближе, приложил ухо к дереву. Разговор был коротким, в полутоне, но отчётливый. Шла речь о провианте. Наконец, дверь приоткрылась, и наружу вышел один из помощников. Он кивнул мне коротко, почти не глядя, и скрылся за углом. Я дождался, пока все выйдут и шаги стихнут, а потом постучал по двери. — Входи, — раздался голос. Я отворил дверь. Гануш сидел за столом, опершись локтем и потирая висок. Утомлённый, выжатый изнутри. Странное это дело — замечать, как стареют люди, которых ты знал всю жизнь. Раньше казалось, что он не изменится никогда. Но теперь… На нём не было верхнего плаща, только кольчуга, туго затянутая кожаным ремнём, да тёмный поддоспешник. Он делал его ещё массивнее. Он не взглянул на меня сразу. Лишь чуть повернул голову к окну, где сгущались сумерки. Лицо каменное. Маска тишины и усталости, отточенная десятками лет походов, переговоров, вынужденных решений. И смотрел он не как человек, а как непроницаемая стена. Та, на которую опираешься, когда всё рушится. Или бьёшься лбом, когда уже не знаешь, что делать. — Ну? — буркнул он, не поднимая глаз. — Говори. — Пан, — я сделал вдох, стараясь не выдать напряжения. — Я хотел попросить…прошение. Перевод в северный гарнизон. Молчание было длиннее, чем нужно. Он поднял глаза, уставился в упор на меня, будто ждал, что я добавлю: «Шучу». Потом медленно опёрся локтями на край стола, пальцы сцепил в замок. — Кто надоумил? — Никто, — ответил я слишком резко. Сгладил голос: — Мысли мои. Мысли не новые. — Угу. Не новые. Но и не срочные, если только сейчас вздумалось приходить. — Он откинулся на спинку кресла, выдохнул, потёр грудь рукой. — С чего вдруг такой пыл? — Я живу под этой крышей слишком спокойно, пан, — произнёс я, держа осанку, будто стоял под взглядом десятка командиров. — Всё, что умею — держать оружие и стоять насмерть. А всё, что я держу — бумага да перья. Я служу пану Яну честно, с малых лет, вы это знаете. Но... мне хватило сытых лет. Я хочу быть полезен там, где руки нужны. Где мои навыки не баловство, а необходимость. Вы сами говорили на совете, что времена не лучшие. — Говоришь красиво, — усмехнулся он без улыбки. — Но ты не казак с тракта. Ты человек, которому мой племянник доверяет больше всех. Единственный, кто рядом. И ты хочешь уйти. Я сжал пальцы, но не позволил голосу дрогнуть: — Именно поэтому я и не прошу уйти сейчас. Я выполню сопровождение, буду рядом до конца поездки. А потом… Он молчал. Лишь ритмично постукивал пальцами по деревянной поверхности стола. Казалось, он прикидывал, сколько ещё я вытяну из него: времени, терпения…или остатков доверия. Наконец он заговорил. — Ты ведь понимаешь, что это не день и не два? Ян с Лишкой будут говорить не только о границах, но и о будущем. Приёмы, обеды, бумаги. И ты нужен там. Даже не как меч, а как поддержка. Тот, кому Ян доверяет с малых ногтей. Понимаешь? — Понимаю, — кивнул я. С трудом сглотнул. — А Ян что? — спросил Гануш. — Он знает? Я выдохнул. — Нет. Ещё нет. — Поговори. До отъезда. Это не приказ, но совет. Я не хочу лезть в твои думы, но ты ему как брат. Уход без слов будет хуже предательства. — Да, пан. Он опёрся о стол, затем устало откинулся обратно в кресло. Лишь потом медленно сказал: — Знаешь, — проговорил, не глядя мне в глаза, — ты не глупый, Индро. Но иногда ведёшь себя так, будто тебе пятнадцать. Ты не телохранитель. Ты, в первую очередь, его друг. И если уйдёшь… — он на миг замолчал. — Ты не просто уйдёшь с поста. Ты уйдёшь из его жизни. Я не ответил. Только стоял, будто на суде. — После свадьбы вернёмся к этому разговору. Место найдём. — Принято, — коротко кивнул я. — Свободен, — сказал он. И сразу отвернулся к окну. Я вышел от Гануша с прямой спиной, с ровной походкой. Но сердце билось так, будто я только что вернулся с поля боя, а не с обычного разговора. Внутри всё колотилось от понимания, что самое трудное теперь впереди. Ноги сами несли к нужной двери. Я шёл бессознательно, пока не оказался в верхней галерее, у знакомого поворота. На шаге к его покоям что-то сжалось под солнышком, и я на миг остановился. Подойти к двери Яна оказалось почему-то труднее, чем к двери пана Гануша. Тогда у меня хотя бы были готовые слова, а здесь осталась только боль. То, что я не хотел произносить вслух, и то, что не хотел услышать в ответ. Ладони предательски вспотели, я вытер их о штаны, как ребенок. Челюсть сжалась. Хотелось отвернуться, вернуться в казарму, спрятаться в работе, но времени больше не было. Выезжаем завтра. Я выдохнул и поднял руку. Стучать не стал, просто приложил ладонь к дереву двери, чуть нажал. Она отворилась без звука. — Могу я войти, пан Ян? — …С каких пор тебе нужно позволение, Индро? Раньше ты не спрашивал. Ян даже не обернулся сразу. Он стоял у окна, спиной ко мне, с руками за спиной, в пальцах зажата сложенная лента. Я увидел, как он медленно выдохнул, и только потом повернулся. Его взгляд был напряжённый, настороженный, как у зверя, который вот-вот зарычит или бросится. — Я хотел поговорить, — выдавил я. — Ишь ты. Ты ведь обычно молча исчезаешь. Прямо мастер в этом стал, — Ян склонил голову набок, в его голосе не было ни капли тепла. — Что, и сегодня решил сначала уйти, а потом уже объясниться? — Это насчёт поездки. Я… — Да, — перебил он. — Я знаю. Мы завтра выезжаем. — Я знаю, — кивнул я. — Я поеду с тобой в сопровождении, как положено, но… — Но? — его голос стал острее. — Давай, Индро. Удиви меня ещё раз. Я замолчал. В груди было пусто, будто перед падением. И всё равно я сказал: — Я попросил у Гануша перевод. После поездки. В северный гарнизон. Молчание. Ян даже не моргнул, просто смотрел. Потом, чуть дернул плечом, будто сдерживал что-то, и сделал шаг ко мне. Его голос был тихим, но звенел сталью. — Ты…что ты сказал? — Гарнизону нужны люди. Я могу быть полезен там больше, чем здесь. — Больше, чем здесь? — он сорвался на смех. Но в этом смехе не было ничего весёлого. Только злость. — А я, Индро? Я не «здесь»? — Ян… — Нет, скажи, а с каких это пор, напомни, твоя великая мечта — сдохнуть безымянным солдатом в грязи, в какой-нибудь забытой Богом дыре под чужими стенами? Это не просто отъезд — это… — Это не твоё дело, — сказал я, тише, чем хотел. — Не моё? — он склонился ближе, глаза горели. — Не моё, Индро? После всего, что было? — Именно после всего, Ян, — выдохнул я. — Именно поэтому. Он поперхнулся воздухом. Отошёл на шаг, прошёлся по комнате, будто не находил, за что зацепиться. Всё тело его было напряжено. — Ты... даже не сказал мне сразу. Просто пришёл ставить перед фактом. Я сжал кулаки. — А что бы ты сделал, если бы я сказал раньше? Упросил остаться? Приказал бы? Или снова полез бы в мою постель, будто этим можно залечить всё? В комнате повисло такое молчание, что даже стены будто застыли. Ян посмотрел на меня. Лицо у него перекосилось, будто я плюнул ему в лицо. — Понимаю, — сказал он тихо. — Всё понял. И этот тон был хуже, чем если бы он кричал. Я опустил глаза, а он шагнул ближе. — А ты думал вообще, что делаешь? Ты подумал, КАК это выглядит? Ты не просто уходишь. Ты бросаешь. Ты бросаешь меня, Индро. Меня. С кем ты вырос. С кем делил хлеб и первые ссадины. Кто знает тебя с пяти лет. Ты сам себе кто вообще стал, а? — Я стал человеком, который больше не может жить с этим грузом, — тихо сказал я. — И с тобой рядом. Он побледнел. — Ты не можешь жить рядом со мной? Скажи это нормально. Громко. Говори, как мужчина. Скажи, что я — твоя проблема. Ну? Я молчал. — Вот и молчишь. Потому что знаешь, что я не врал и ничего не делал просто так. Я не использовал тебя, Индро. И, чёрт подери, даже не думал, что мне придётся доказывать это тебе. ТЕБЕ, БЛЯТЬ. Я знал, что он злится, но не отступал. — Мне нужно уйти, Ян. — А мне нужно, чтобы ты остался! — выкрикнул он. И всё затихло. Я видел, как у него дрожит подбородок. Он отвернулся, будто его вырвало этим признанием. — Ты всегда был рядом, — сказал он глухо. — Всегда. Даже когда я был один, то ты все равно был, а теперь… ты просто уходишь без объяснений. Ты ведь знал, что мне будет больно. Знал…и всё равно… Он резко отвернулся к окну. — Знал, — глухо сказал я. — Конечно, знал. Но, знаешь, Ян… Что бы я ни сделал, тебе всё мало. Он обернулся ко мне, с прищуром. — Что? — Тебе мало было того, что я был рядом всю жизнь. Мало, что я был твоим другом, твоим соратником, твоим укрытием. Ты потащил меня за собой дальше. В постель, в чувства. В то, отчего у меня под ногами провалился весь чёртов мир. А теперь…что ты хочешь, Ян? Я шагнул ближе, глядя ему прямо в глаза. — Хочешь, чтобы я стоял рядом, когда вы с ней обменяетесь кольцами? Хочешь, чтобы я подавал ей накидку? Целовал ей руку перед пиром? Хочешь, чтобы я спал за дверью, пока вы делаете детей? Что мне, блять, делать здесь, Ян? Или вам нужен третий? Он побелел от злости. Пальцы рвано дёрнулись, будто внутри что-то треснуло. — Ты перегибаешь. — А ты не перегибал, когда в ту ночь держал меня? Когда тянул за волосы, шептал мне на ухо, целовал так, будто сдохнешь без меня? Ты же знал, ЧТО я к тебе чувствую. Я говорил это вслух. Молил тебя не ломать то, что у нас было. Но ты полез. Ты потащил. Ты САМ. Ян тяжело дышал. Почти вслепую подошёл ко мне. — Я не думал, что всё будет так…. — Ты не думал вообще. — Я ударил пальцем ему в грудь. — Ты захотел — ты взял. Словно я не человек, а вещь. Словно я тебе обязан. Ты решил, что можно сунуть руку в огонь и не обжечься. Ты всегда так делал. Но знаешь что, Ян? Я, кажется, не вечный. — Индро… — Я ухожу потому что хочу спасти хоть какие-то остатки своего достоинства. Ты уже женишься, ты всё решил. А я должен что? Оставаться? Смотреть? Молчать? — Я не хотел, чтобы всё так обернулось. — Ну поздравляю, Ян. Оно обернулось. Потому что ты перешёл черту, знал, что делаешь, и думал только о себе. Ты. Разрушил. Все. Он отпрянул. Пошатнулся назад. Я видел, как всё, что я сказал, резало его. И пусть режет. — Хочешь, чтобы я остался? Зачем? Чтобы напоминал тебе, что ты натворил? Чтобы рядом со мной ты жил с любимой женщиной, как будто не было той ночи? Ян выдохнул, будто его ударили. — Я любил тебя, Ян, — тихо, с такой яростью, что у меня звенело в висках. — Любил так, что дышать не мог. И, знаешь, больше, кажется, не могу. Больше не хочу. Я развернулся, но он резко, почти болезненно, схватил меня за руку. Его пальцы сомкнулись на моём запястье, как кандалы. Взгляд знакомым, упрямым, обиженным. Но теперь он смотрел не на своего друга или слугу. Он смотрел на человека, которого сам довёл до края. — Не уходи вот так, — выдохнул он. — Мы…мы можем… — Нет, Ян, — перебил я, и голос мой сорвался — хрипом, невыносимо горячим. — Мы не можем. Я вырвал руку. С такой силой, будто отрывал от себя всё, что осталось невысказанным. Он сделал полшага за мной, но не решился догнать. Ну и прекрасно, значит. Уже у двери, я обернулся через плечо. — Встретимся на рассвете. Не проспи, пан. И вышел, не дожидаясь ответа. За моей спиной осталась только тишина и всё то, что мы с ним больше не сможем вернуть.

***

По утрам я уже не ждал тепла. Каждое теперь было серым и немым. Воздух резал кожу, как наждак, сквозняк в коридоре бил по щекам, а камень под ногами казался мокрым, хотя дождей пока не было. Я проснулся задолго до крика петухов. Разлепил глаза с болью, словно веки были налиты свинцом. Спал…если это можно назвать сном. Несколько часов беспокойного ворочания, пульсирующей тишины в висках, обрывков образов и воспоминаний. Но тело хотя бы не ныло от усталости, уже прогресс. Тяжёлые двери со скрипом закрылись за спиной. Я добрел до часовни. Шагнул внутрь и сразу ощутил, как тишина взялась за горло. Я прошёл меж рядов скамей, остановился у алтаря, поднял взгляд. Я стоял в полумраке, перед закопченным образом, где святой с растрескавшимся нимбом, а золото от времени потемнело, как старая кровь. Рядом была Богородица, с глазами, в которых застыла вечная скорбь. Я смотрел на неё, и казалось, она смотрит в ответ, без осуждения, но и без надежды. Сжал пальцы. — Господи… — начал тихо, будто боясь, что голос дрогнет. — Дай мне покой. Хотя бы на немного. В мыслях. В теле. Хотя бы на время пути. Чтобы не сойти с ума. Чтобы просто… дышать спокойно. Я опустил голову. Уши ловили только тишину. Даже свечи не трещали, в канделябрах чернели огарки, оставленные со вчерашнего дня. — Я не прошу многого. Не прошу счастья. Ни любви. Ни ответа. Только тишины внутри. Только чтобы отпустило…хоть на миг. … — Хотя, кого я обманываю. Ты ведь слышал меня тогда. Слышал, когда я молился в первый раз. Когда просил: не дай мне чувств. Не позволь. Не допусти. Я же просил. Я тогда на коленях стоял. Просил не влюбляться. Не рушиться. Не позволить ему подойти близко. Я поднял глаза. — Но ты ведь знал, да? Знал, как он посмотрит. Как протянет руку. Как я дрогну. Знал и позволил. Посмеялся, наверное. Ты ведь такой. Всё видишь. Всё знаешь. Я шагнул ближе к алтарю, уткнулся в край каменного аналоя лбом. — Я же просил, чёрт тебя побери. Не надо было давать мне эту иллюзию. Не надо было пускать его в мои руки, в мою душу. Не надо было делать из него всё моё. Голос стал глуше. В горле стоял ком. — А теперь что ты хочешь? Чтобы я смотрел, как он женится? Чтобы сопровождал его к панне, выслушивал тосты? Чтобы кланялся новой семье, пока сам дохну изнутри? Тоже твой замысел, да? Испытание? Очередной крест? Я отстранился. — Так вот. Я не святой. Я не выдержу. Я не смирюсь. Я не буду молиться больше. Не для тебя. Не для него. Не для себя. Стук сердца в ушах. — Я поеду. Сделаю, как должен. Как велено. Но ты… — я вскинул глаза на расплывшийся лик, — ты больше не проси меня быть сильным. Потому что я… сломан. Гнев плавал под кожей, как тлеющие угли. Обжигал внутри, разгорался до пламени. Но вместе с ним была и пустота. Не тихая и светлая, как обычно бывает после исповеди, а размытая, глухая, как чёрная вода подо льдом. Я встал, поклонился по привычке. Или, может, из-за той упрямой, бессмысленной вежливости, которая осталась во мне, когда всё остальное уже обрушилось. И вышел. Холод утреннего двора ударил в лицо, но я не дрогнул. На мгновение мне даже показалось, что воздух стал легче. Что с этими словами я выбросил хоть часть того, что не давало дышать. И всё же… легче не стало. Просто начался новый день. Такой же, как вчера, и, наверное, как завтра. Во дворе уже собирались. Хлопали попоны, скрипели кожаные ремни, сновали подростки-оруженосцы, натягивая подпруги. Лошади били копытами, выдували горячий пар. Мы ехали впятером: я, Ян, молчаливый рыцарь Гануша, и двое конных стражников. Повозка с вещами ушла раньше, а мы поедем в седле. Два дня пути, если, конечно, не будет дождя и не сломается телега. Я держался в стороне. Работал молча, проверял снаряжение, как будто в нём мог найти хоть что-то интересное. С Яном не пересекались ни взглядом, ни словом, но стоило краем глаза уловить движение у его пояса, как я заметил, что кинжал с гравировкой всё ещё висел на месте. Тот самый, что я отдал ему с глупой надеждой. Гануш вышел в наспех запахнутом охотничьем камзоле. Он шагнул к Яну, похлопал его по плечу, потом повернулся ко мне. Не как к подчинённому, но как к мужчине, который выбрал свою дорогу. — Не встревай в чужие дела, — сказал он тихо. — Но свои решай. Пока ещё можно. Я только кивнул, не стал отвечать ничего. Ян был в седле, держал поводья ровно, спокойно. Глаза не дрогнули. Я тоже не смотрел на него. Сжал колени, хлопнул по шее лошади, и мы тронулись. Замок остался за спиной, как прошлое, которое отрезали топором. Странные ощущения. Дорога заняла на полдня больше, чем мы ожидали. Но двигались мы ровно, и, вроде, без задержек. Погода нас не подвела, люди были собраны, а я…я делал всё, чтобы не смотреть на Яна, хотя видел его постоянно. Его спина передо мной, знакомая до мельчайших изгибов. Он чуть наклоняется вперёд в седле, когда размышляет, это его давняя привычка. И как будто я до сих пор знаю, о чём он может думать. Мы ехали молча, не тратили силы на болтовню. Каждый вечер останавливались в городках, ночевали у трактирщиков. Иногда в них было шумно, а иногда тихо, как повезет. Иногда, засыпая, я ловил себя на том, что прислушиваюсь, слышен ли шаг Яна где-то за дверью. Он, к слову, не подошел ни разу. Я все время ехал позади, держал дистанцию, но не мог оторвать взгляда. За этими плечами я однажды прятался от ветра, за ними шёл в драку. За ними, кажется, хотел провести всю жизнь, а теперь ехал вслед, как телохранитель. Но память — сука упрямая. Она всплывает, когда меньше всего её ждёшь. Мне вдруг вспомнилось, как мы прятались от уроков верховой езды. Ян сказал, что ежедневное седло — это издевательство над его честным задом, и повёл меня на чердак, где хранили старые тюки сена. Мы там устроили «штаб», разбросали пыльные покрывала и жевали персики, которые стащили с кухни. Тогда казалось, что весь мир можно пересидеть в этом тёплом запахе сена. Ян тогда вдруг сказал: — Если я когда-нибудь стану паном, ты ведь всё равно будешь рядом, да? — А кто же ещё, — ответил я. И мы крепко пожали друг другу руки, как взрослые. А потом он расчихался от пыли и мы оба долго ржали, как идиоты. Я тогда думал, что, может, и правда, не страшно взрослеть, если он рядом. Теперь я ехал за его плечом, и никакое «может» уже не имело смысла. Что осталось? Два взрослых хмурых и уставших мужчины. Один остался с долгом перед родом. Второй остался со сквозной дырой в сердце. И всё равно, если бы можно было повернуть коня и поскакать обратно, то я бы не сделал этого. Потому что позади уже не было ничего, кроме боли. А впереди была свадьба, и я обязан быть на ней. Пусть это будет последнее, что я сделаю рядом с ним.

***

Когда на горизонте показалась крепостная стена, вытянувшаяся над равниной, я заметил, как головы поднялись выше, а в строю словно загорелась искра. Замок Лишки был не столько величественным, сколько ухоженным. Чистые линии кладки, ровные башни, по которым сразу было видно, что здесь не страдали от нехватки средств. Свет скользил по стенам, цеплялся за флюгеры, и из-за легкой дымки казалось, что мы въезжаем не просто в чужой замок, а другую жизнь. Подъезжая ближе, я услышал, как кто-то из стражников за моей спиной довольно фыркнул: — Ну вот и всё. Радуйтесь, паны, мы живы, а это уже кое-что. — Гляньте, Ян, — другой подался вперёд, чуть привстав в стременах, — это ж ваши будущие владения. Вы рады, пан? Ян усмехнулся, не оборачиваясь: — А разве у меня есть выбор? Раз мое, значит, рад. Тут уж либо с честью, либо без ужина. Они засмеялись. Кто-то щёлкнул поводьями, лошадь фыркнула. Я сохранял молчание, только наблюдал за ним и за стенами башен. Ян держался расслабленно. Долгая дорога не смогла утомить его ровных плеч и спины. А лицо было спокойным, решительным и, кажется, довольным жизнью. — Я бы тоже мечтал сейчас оказаться у юбки своей любимой жёнушки, — усмехнулся один из стражей, шлёпая ладонью по шее гнедую лошадь. — Обещался ей чего-нибудь привезти из этой поездки. Хотя бы платье новое, если не перо павлина. — Перо павлина? — Ян обернулся через плечо. — С такими пожеланиями тебе лучше в Пршеров, там и платья, и павлины, и, если повезёт, жена новая. Смех прошёл по строю. Мужчины стали оживлённее, предвкушая тёплую еду, мягкую постель, девичий смех. Я только слушал, не смеялся и не встревал в разговор. Сердце билось ровно, а я научился дышать сквозь боль. У ворот нас уже ждали. Несколько людей на стене подали знак и ворота распахнулись. Замок принял нас с тем торжественным спокойствием, которое всегда витает в домах, в которых готовятся и ожидают. А я просто въехал следом и сказал себе мысленно: держись. Когда мы въехали под арку главных ворот, солнце, будто нарочно, вынырнуло из-за туч и залило двор светом. Каменная мостовая под копытами лошадей была свежевыбелена, почти слепила. Флаги на башнях развевались на ровном ветру, и весь замок казался вырезанным из какой-то старинной баллады, где по сюжету ещё не проливалась кровь. Во дворе собрались люди. Слуги, воины, оруженосцы в новой, ещё не запылённой форме, с выправкой и напряжённым радушием. В первом ряду стояли старшие, мужчины в тёмных камзолах с серебряной вышивкой по вороту и рукавам. В центре стоял сам пан Лишка. Высокий, грузный, с лицом, которое даже при улыбке оставалось серьезным. Он смотрел на нас с уважением, но и со счётом. Мы были не просто гостями, мы были ходом в большой игре, залогом союза, ставкой на мир и силу. Ян спешился первым. Сделал это плавно, отточенным жестом. Снял перчатку, подошёл к Лишке и поклонился неглубоко, но достаточно, чтобы не усомнились в уважении. Я спешился следом. — Пан Ян, — громко и довольно проговорил Лишка, подходя ближе. — Я рад приветствовать Вас. Рад видеть, что долгая дорога не выжала из Вас дух. — Дорога была доброй, — спокойно ответил Ян. — И вид замка стал лучшей наградой после неё. Лишка довольно усмехнулся. — Позвольте представить — мой верный спутник и телохранитель, Индро, — добавил Ян. Я только кивнул. Пан Лишка коротко взглянул с интересом, оценивая глазами. Улыбнулся уголками губ, будто отметил для себя что-то. Возможно, заметил тень на моём лице. Я старался не вертеть головой по сторонам, а почтительно смотреть на Лишку, но всё равно почувствовал движение на балконе и поднял глаза. На верхнем этаже стояла она. Панна. Светлое платье, убранные в причёску волосы. Она подняла руку, чтобы помахать Яну. Скромно, без лишней жеманности. Я не видел её глаз, но было в этом движении что-то…трепетное. Она, очевидно, ждала. Ян ответил ей так, будто всё вокруг исчезло и осталась только она. Он сделал шаг вперёд, неторопливо, будто под музыку, которой никто, кроме него, не слышал. Лицо осветилось обворожительной, почти мальчишеской улыбкой, той самой, что когда-то заставила меня забыть, где я и кто я. Он склонил голову чуть ниже, чем перед Лишкой, с особым вниманием, как будто кланялся принцессе из сказки. Одну руку изящно прижал к груди, с тем достоинством, что идёт лишь тем, кто родился, чтобы завоёвывать сердца. Его глаза сияли, отражая осеннее солнце и, кажется, её взгляд. Всё в нём в этот миг говорило: «я ваш, целиком». Я стоял, а к горлу уже подбиралось мерзкое ощущение тошноты. Пальцы в перчатке инстинктивно напряглись, захотелось сжать кулак до хруста, но я не позволил себе ни движения. Слуги потянулись к лошадям, началась беготня, нас сразу взяли в оборот. Нам кланялись, нас приветствовали. Кто-то приносил питьё, кто-то суетился у грузов, а я только глядел на стены, на флаги, на балкон, где её уже не было. И думал о том, как быстро всё в моей жизни стало чужим. Слуги окружили лошадей со всех сторон, ловко подхватывая поводья, помогая с седельными сумками. Один молодой парень подскочил к моему коню, бросился взглянуть на мои руки, проверяя, стоит ли предлагать помощь. Я отдал ему поводья молча. Он кивнул и увёл животное, хлопая по шее. Всё происходило с чёткой отлаженностью. Было видно, что в этом доме умеют встречать важных гостей. — Пан Ян, ваши покои уже готовы, — проговорила служанка с лёгким поклоном. Девушка была смуглая, с выразительными глазами и голосом, который был пропитан почтением. — Позвольте мне проводить Вас. Ян вежливо кивнул ей и улыбнулся. Я пошёл за ними, немного сбоку. Не стал спрашивать, позволено ли, просто шёл. Мало ли что может произойти. Это чужой дом, пусть и союзнический, всегда есть риск. Слишком много раз я слышал, как из-за пренебрежения мелочью рушатся самые прочные договорённости. Они свернули в центральное крыло, выложенное гладким светлым камнем. Вдоль стен раскинулись гобелены, подсвечники, тонкие арки и даже цветные стекла. Золотые пятна света от окон ползли по полу. Служанка кивнула на дубовую дверь, около которой мы остановились. — Всё будет приготовлено. Тёплая вода, одежда, умывальня. Если что-то понадобится, то просто дёрните за шнур, и я приду к Вам. — Благодарю, — сказал Ян. Голос у него был ровный, почти беззаботный. Он встретился со мной взглядом, но я отвёл глаза первым. Потом она обернулась ко мне. — Вас, господин, попрошу за мной. Ваши покои располагаются в южной галерее. Там же, где размещаются остальные господа из охраны. Я кивнул. Всё было так, как и должно. Шли мы долго. По тёплому коридору, по лестнице, потом ещё по одному. Эта часть замка была значительно проще. Без особых изысков, больше камня, меньше ковров. Здесь пахло воском, оружейным маслом и потом. Где-то внизу слышался собачий лай. Чуть дальше послышался грубый, но очень искренний смех. Моя комната оказалась на втором уровне. Узкая, но чистая. Деревянная кровать с матрасом и шкурой поверх, стол, умывальня, сундучок у стены. Из окна открывался вид на задний двор и крыши конюшен. — Воды для Вас натопят, — сказала служанка, кивнув. — Отдыхайте. Сегодня вы вольны, а завтра Вас будут ждать. Я остался один и плотно запер дверь. Скинул плащ, провёл ладонью по затылку, потом по шее, кожа горела от усталости. Внутренняя поверхность бёдер ныла, поясница отзывалась тяжестью, как всегда после долгой дороги в седле. Я медленно опустился на край кровати, чувствуя, как матрас принимает вес. Снизу доносились голоса: кто-то пел, кто-то смеялся, звенела посуда. Замок жил, праздновал прибытие гостей. А я… я просто сидел. Не раздевался, не двигался. Только дышал и изо всех сил старался не представлять, как в соседнем крыле пан Ян распаковывает сумки, снимает камзол, раскладывает вещи. Как он, быть может, уже улыбается той, кому принадлежит этот дом. И, по всей видимости… он сам. Я не стал долго копаться в вещах. Развязал сумки, выложил на край стола всё необходимое: чистую рубаху, свежую куртку, ножны, запасные перчатки. Остальное, без лишних размышлений, спрятал в сундук. Когда вода оказалась готова, я быстро разделся и вылил её на себя по частям. Сил на полноценное омовение у меня не нашлось. Хотелось только сбросить с кожи дорогу, пот, каменную пыль. Пол под ногами туго скрипнул, от окна тянуло холодом. Но когда шероховатое полотенце скользнуло по плечам, всё же стало чуть легче. Как будто с меня, наконец, стекла хоть капля усталости. Я лёг в кровать почти не раздумывая. О, какой же она оказалась мягкой. Даже скрип матраса прозвучал, как музыка. После трёх дней в седле, после ночей на жёсткой соломе, после дорожных ухабов, эта постель казалась роскошью, настоящим даром. Я вдавился в неё спиной, вытянулся, уставился в деревянный потолок и впервые за много дней позволил себе уснуть и ничего не чувствовать. На пару часов. Проснулся я оттого, что в щель между ставнями скользнул мягкий, вечерний свет. За окном небо уже выгорело до лилового, с прожилками золы и тонким налётом грядущего холода. Ветер доносил запах хлеба, костров и чего-то печёного. Я поднялся. Натянул чистую рубаху, пояс, поддёвку, накинул на плечи куртку. Волосы наскоро зачесал ладонью. Не хотелось думать о внешнем виде. Я вышел в коридор и, не особо раздумывая, спустился вниз. Просто пройтись и подышать. Посмотреть, где мы. Понять, на чьей земле мне теперь жить, хоть и на короткое время. Двор замка оказался гораздо просторнее, чем казался снаружи. Множество галерей, сквозных проходов, деревянные мостки, выведенные к маленьким пристройкам. В центре раскинулся сад. Ухоженный и красивый, обложенный камнем, с тисами и лавками у стен. Здесь жили с достатком, и, похоже, со вкусом. Где-то играла флейта. Звонко, чуть насмешливо. Кто-то играл для себя, без толпы. Служанки сновали с корзинами через плечо. В этом замке не чувствовалось тревоги. Или, возможно, она просто пряталась под шелками и полами, за привычными жестами и приторной вежливостью. Я прошёлся вдоль стены, обогнул сад, вышел на задний двор. Там, под шум голосов, местные натягивали тент над шатром. Они говорили громче, смеялись живее. Здесь всё текло по своим правилам. Я просто шёл и смотрел, не искал глазами Яна. Хотя бы пытался этого не делать. Но внутри всё равно щемило от того, что я здесь, в этом чужом замке, как гость в чужой жизни. Как случайный прохожий на празднике, куда пригласили не по имени, а по нужде. Я вышел во внутренний двор, и в уши тут же ударили знакомые голоса. Смех, хлопки по плечу, звон фляги, чей-то приглушённый окрик. Наши мужики уже явно освоились. Сидели у колодца, кто-то прислонился к стене, кто-то стоял, покачивая кружку. Рядом с ними были и местные, человек пять. Все в добротной форме цвета тёмного кедра, с золотой окантовкой и гербом замка на груди. Вид ухоженный, ровный, самоуверенный. Один из них держал на коленях лютню и лениво перебирал струны, подыгрывая чьей-то байке. — О! — окликнул один из наших. — Индро! Индро, подойди! Мы тут с братцами познакомились, люди славные. Я кивнул и двинулся ближе, приглаживая ладонью ткань на боку. Один из местных поднялся с лавки. Рослый и плечистый. Волосы тёмные, с проседью у висков. Он шагнул навстречу и первым протянул мне руку. — Янек, — представился. — Служу у пана Лишки. Местный, так сказать. — Индро, — ответил я, пожимая руку. — Путник. Не местный, очевидно. Они доброжелательно рассмеялись. — Мы наслышаны о вашем приезде, — сказал другой, светловолосый, с козлиной бородкой. — Тут все только и говорят, какие люди к нам приехали! Говорят, пан Ян взял хорошее сопровождение. Вы его оруженосец? Я усмехнулся. — Сопровождающий. Сейчас скорее… грузчик с опытом верховой езды. — Да ладно тебе, — хлопнул по плечу наш. — У нас на весь замок ни одного такого, как ты. Слыхали, как он был пьяный в сопли, а сиганул на скаку в седло, будто трезвее всех? — Он повернулся к Янеку. — Слыхал, слыхал, эту байку нам с вашего приёма передали, — усмехнулся тот. — У нас тут один дурень решил повторить — так ключицу себе вывернул. Теперь в повязке ходит, герой. — Все с опытом! Местная форма, кстати, у вас хороша, — сказал я, кивнув на темную ткань. — Плотная, прошита добротно. В вашем климате не жарко? — В самый раз, — кивнул Янек. — Зимой мы шьём подкладку, а в остальное время, вроде, терпимо. Да и красиво, — ухмыльнулся он. — Девки любят, когда плечи под золото. — Вот и скажи после этого, что мы сюда не по делу приехали, — хмыкнул кто-то из наших. — А то всё “переговоры, переговоры”. Да тут и без слов понятно, что замок крепкий, воины ладные, девки, поди, и вовсе... Я стоял среди них, позволял себе быть частью этого простого, земного круга. Плечи чуть опустились, дыхание выровнялось. Обычные мужчины, обычные разговоры. Никто не спрашивал про Яна. Никто не знал, чего я притащил с собой в сердце. Хотя один из них, тот, что возился с лютней, вдруг поднял на меня взгляд: — А вы, пан Индро, давно при дворе пана Яна? — спросил он вроде бы небрежно, но с явным интересом. — С малых лет, — кивнул я. — С тех пор, как помню себя. — Значит, вы видели, как рос будущий пан? Редкая удача, пан Индро. Не каждый может такое рассказать. Он кивнул сам себе и больше не спрашивал. И я остался рядом с ними. Слушал байки, наблюдал за выражениями лиц, рассматривал форму, знакомился по именам. Смеялся не громко, но от души. — Пан Индро, — снова подался вперёд Янек, как оказалось, один из младших рыцарей, — сегодня после караула идём в корчму за западными воротами. Конечно, не пир, как у пана, — он усмехнулся, — но мясо жирное, кости азартные, и пиво течёт, как из родника. Не отказывайтесь. — Будет весело, — подхватил второй, с каштановой бородой. — Мы в прошлый раз чуть не подрались за копченые ребра, но всё по-доброму. А потом пели так, что аж девки сбежались с кухни! — Я бы не сбежался, а сбежал, — хмыкнул я, позволив себе почти улыбку. — Бросьте! Туда стоит заглянуть! — кивнул Янек. — Заодно и со всеми познакомитесь поближе. У нас тут народ крепкий, да разный: есть кто с севера, есть бывшие столичные. Я снова кивнул ровно, без комментариев. — Ну так что, будете? — Посмотрим, — сказал я. Они ещё что-то обсуждали, перекидывались словами про караулы, дороги, лошадей, а я стоял чуть поодаль и впитывал тепло этого двора, грубые и весёлые подначки, эти незатейливые, но настоящие мужские разговоры. И, как ни странно, почувствовал, будто на миг стало легче. Как будто здесь, среди тяжёлых голосов, жёстких ладоней и простых шуток, мне позволялось быть не частью чего-то надломленного, а просто человеком. К исходу дня я успел привести себя в порядок. Разобрал остатки вещей, натёр сапоги до мягкого блеска, умывался до тех пор, пока кожа на лице перестала казаться чужой. Всё, что осталось в зеркале, было моим. Уставшим, поцарапанным, но всё же моим. Перед ужином я вышел во двор. Зашёл в конюшню, чтобы навестить свою лошадь. Она встретила меня привычным фырканьем, ткнувшись носом в ладонь. Я усмехнулся. Достал из кармана яблоко, разломал надвое и протянул ей половину. Мягко жевала, глядя сверху вниз, как будто всё понимала. Ну, или хотя бы пыталась понять. — Ты, по крайней мере, не спрашиваешь, как я, — пробормотал я, гладя её по шее. — И за это тебе отдельное спасибо. Рядом тихо переступала лошадь Яна. Такая же красивая, как и её хозяин: тёмная, статная, чуть упрямая. Я подошёл к ней, протянул ладонь, дал ей понюхать. Она фыркнула в ответ, ткнулась носом в запястье, узнала. — Ну здравствуй, — сказал я, вытащив вторую половину яблока. — Не скучала по хозяину? Она мотнула головой, будто поняла. Осторожно взяла угощение с ладони, захрустела. — Он тоже упёртый, как ты. Может, вы поэтому и нашли общий язык, — почти усмехнулся я, проводя ладонью по её широкой морде. — Береги его. В этом замке, кроме тебя, ему и остаться-то, по правде, некому. Я постоял ещё миг в тишине. Потом развернулся и ушёл, не оглядываясь. В город я пошёл один. Была ещё не ночь, но улицы уже начинали светиться. Факелы у трактиров щёлкали искрами, дым тянулся тонкими нитями над крышами, а вдоль дороги лениво разносились звуки вечерней жизни. Где-то грохотали ставни, кто-то наспех загонял скот, кто-то спорил с торговцем о цене куска мяса. Женщины переговаривались, мальчишки пронеслись мимо, бросив шутку, в которую не успел вслушаться. Корчму нашёл по шуму, голоса лились наружу, будто это была не постоялая хата, а растревоженный улей. Через приоткрытые окна струился свет, из щелей пахло дымом и чем-то поджаренным до корочки. Я остановился, просто чтобы подумать, стоит ли заходить. Я толкнул дверь. Меня ударом в грудь встретил жар и грохот. Музыка с дальнего угла лилась сумбурно, но с весёлой злостью. Кто-то терзал струны, кто-то бил в бубен, а в углу одинокий певец пытался взять ноту, которой не существовало. Воздух гудел от разговоров, звенел смехом, пах луковой корочкой, мясом, мужским потом и вином, в которое, кажется, кто-то нарочно клал корицу. — Индро! Эй, Индро, иди к нам! — окрик ударил с правого края. Я сразу узнал голос. Один из наших. Его лицо сияло жаром и пивом. Он махал кружкой, оставляя за собой дождь капель. — Давай, не стесняйся, здесь не война! Я прошёл внутрь. Протиснулся между телами, чьи запахи сливались в одно общее. У очага было тесно и горячо. Рукопожатия, хлопки по плечу, восклицания вроде «живой же!» и «а я думал, ты к монахам подался». Мне сунули кружку, тяжёлую, тёплую от пальцев. Кто-то вручил ломоть хлеба, кто-то мясо. Небогато, зато сытно. — Рад, что выбрался, — хлопнул меня по плечу кто-то из местных. — Особенно такой, как ты, — добавил другой голос, слева. Он прозвучал теплее и глубже. С хрипотцой, будто простуженной, но притягательной. Я обернулся и увидел его обладателя. Он сидел, чуть откинувшись назад, локоть небрежно покоился на столе, пальцы обхватывали бок кружки. На вид лет тридцать, может, чуть больше. Широкоплечий, плотный, с кожей, потемневшей от солнца. Темные волосы чуть отпущены, лоб высокий, а глаза карие, внимательные, с лукавым прищуром. Улыбка добрая, без насмешки, как будто он тебя давно знает и рад видеть снова. — Якуб, — протянул он руку. — Руковожу стражей и гарнизоном замка. А ещё… умею налить пиво так, чтобы у гостя пропала грусть. — Индро, — ответил я, пожимая ладонь. Рукопожатие приятное, без лишнего давления, как это часто бывает в корчмах. Он чуть склонил голову, разглядывая меня. Не нахально, а просто с лёгким интересом, будто выискивал знакомые черты. — О тебе уже слышал от твоих соратников, — сказал он. — Мол, ты лучший мечник из всех, кого привёз пан. — Врут, — отозвался я, отпив из кружки. — Но приятно. Якуб рассмеялся, откинувшись на лавку. Смех у него был низкий, густой, с тем бархатистым звучанием, что остаётся в ушах даже после того, как стих. — Скромность — редкая штука. Особенно у тех, кто и впрямь хорош. Мы оба улыбнулись. Вокруг всё гудело: весёлые крики, звон кружек, стук костей о столешницы. Кто-то затянул похабную песню, а другие тут же её подхватили, хлопая в такт и отбивая ритм каблуками. Люди здесь были простые, живые, то вспыхивали смехом, то разливались в песни, то кружились в пьяных танцах между столами, придерживая кружки, чтобы не пролить ни капли. Девушки сбились в стайки, звонко смеялись, бросая взгляды поверх кружев и лифов. Кто-то нарочито поправлял волосы, а кто-то скользил пальцам по чужому плечу. Я смотрел на всё это, будто сквозь дым. И впервые за много дней… мне не хотелось вставать и уходить. — Будь осторожен, — бросил один из наших с усмешкой, когда одна из местных девушек, проходя мимо, метнула в мою сторону откровенно хищный взгляд. — Тутошние дамы умеют пленять не хуже сабель. — Пока не готов быть пленником, — отозвался я, скользнув губами в почти невольной улыбке. — Жаль, — вмешался Якуб, всё с тем же мягким тоном, с лёгкой насмешкой, но без укола. Он теперь сидел ближе, чем раньше, и пахло от него приятно. Кожаной курткой, пивом и чем-то свежим, вроде мяты или лесной хвои. — Мы как раз собирались освободить стол и перекинуться в кости. Чтобы ты, как почётный гость, не заскучал. — А это предложение заманчивее, чем плен? — приподнял я бровь. — Зависит от компании, — его улыбка была не широкой, но цепляющей. — Но мы стараемся. Я кивнул. Голова чуть звенела от шума и выпитого, кружка была наполовину пуста, а настроение…пусть и не праздничное, но впервые за долгое время не напоминало кованый ошейник. Я встал вместе с остальными, плечи приятно налились тяжестью. — Пошли, Индро, — позвал кто-то. — Проверим, кто из нас сегодня удачливей. Только учти, у Якуба кости гладкие. Уж не знаю, с кем он их в постели греет, но кидает, как чертов Бог. — Просто рука лёгкая, — усмехнулся Якуб, вставая. Мы перешли в соседний зал. Здесь было тише, стены глушили корчемный гул. Меньше свечей, больше полутени. Стол грубый, с потёртой поверхностью, уже ждал. Медяки блеснули в кучке на середине, кто-то сходу заказал ещё пива. Я почувствовал, как Якуб, устраиваясь напротив, случайно задел моё колено своим. Лёгкое касание, но ощутимое. Он не отодвинулся. И я тоже не стал. Хотя, наверное, мог бы. Вечер гудел, как старый колокол, а кости теплом отдавали в ладонь, словно только выпали с чужой руки. Постепенно мы остались вдвоём. Остальные разбрелись по сторонам, кто — к девушкам, кто — за новой кружкой, кто — к другим столам. А мы… просто играли. Бросали кости неспешно, и я даже не считал очки по-настоящему. Я следил за тем, как напрягается его кисть перед точным броском. Чернёное кольцо тускло поблёскивало на пальце, когда он чуть наклонялся вперёд, и этот металлический отблеск мерцал в такт движению. Скулы чётко очертились светом и тенью. А чуть выше левой расположился тонкий шрам, похожий на трещину в стекле. — У тебя рука надёжная, — пробормотал я, перекатывая кость между пальцами. — Должно быть, ты лидер по очкам в гарнизоне. — Только если не считать одного старого мерзавца, — ответил он, не глядя, — который играл, будто колдовал. Умер, оставив мне свою удачу. Говорил: «Ты, Якуб, по натуре не воин, а игрок». — А ты сам что думаешь? Он задержался с ответом, наблюдая, как я бросаю. — Думаю, я тот, кто не любит застаиваться. Мне нужно движение. Или, по крайней мере, новые лица. Он прищурился. — Ты, к примеру. — Я? — усмехнулся я, не поднимая взгляда. — Ага. Ты смотришь так, будто у тебя под кожей всё время что-то горит, но при этом держишься, как человек, который годами учился молчать и терпеть. Он чуть склонил голову. — Такие люди интересны. Я не ответил сразу. Просто выпрямился и взял ещё пива. Горло обжигала тишина, но руки были спокойны. — Что тут есть, кроме корчмы? — спросил я, сменив тему. Якуб откинулся на спинку, закинув руки за голову. — Есть озеро. Говорят, в нём когда-то утопили ведьму, что умела читать судьбы по глазам. И теперь, если прийти туда до рассвета и всмотреться в воду, можно увидеть своё будущее. Или умереть со страху. Особенно, если совесть нечиста, — он бросил на меня взгляд. — Так что туда лучше не всем. — Я бы не рискнул, — хмыкнул я. — А ещё? — Ристалище. Наши там тренируются по утрам. Всё как положено, хорошее оружие, зрители, иногда даже ставки. Он подался чуть вперёд, в глазах сверкнула затея. — Если, конечно, ты не боишься помять своё молодое лицо, Индро. Я скосил на него взгляд, приподнимая бровь. — Думаешь, оно стоит того, чтобы поберечь? — Я лишь констатирую факт, — пожал он плечами, не отводя взгляда. — Но если что, я подскажу, где у нас лучшие травы от синяков. Или, — его губы изогнулись, — могу приложить руку сам. Лекарей у нас дефицит. Я качнул головой, пряча улыбку в кружке. — Посмотрим, кто кого, — сказал я, бросая кости. — Хотя если у тебя рука такая же тяжёлая, как и счастливая, то мне придется несладко. Он рассмеялся. Смех был открытый, густой, как зрелое вино, и в нём не было ни показной бравады, ни нужды понравиться, только искренность. Пока один из воинов отошёл за новой кружкой, Якуб слегка наклонился ко мне через стол: — Ну, как тебе наш новый пан? — Ян? — я оторвался от кости в руке, усмехнулся. — Он… хороший. Прямой, решительный. Иногда упрям до тупости, но, пожалуй, в этом его сила. — М-м, — кивнул Якуб, откинувшись назад. — Наверное, человек держит меч и слово одинаково крепко. — Так и есть, — подтвердил я. — Он толковый мечник, хороший командир. И, несмотря ни на что, остался верным замку и людям. Он многое на себя взял. Может, даже слишком многое. Якуб помолчал, потом сказал, внимательно глядя в кружку: — Похоже, ты уважаешь его. — Уважаю, — просто сказал я. — Мы знакомы с детства. Я был тем мальчишкой, что провел с ним всю жизнь и стал его другом. А теперь... теперь мы оба взрослые. И у каждого своя дорога. Он снова кивнул, подбирая слова. — Панна у него, говорят, достойная. Она здесь выросла, у всех на виду. Высокая, светлая, с тонкими чертами. Улыбка у неё… тихая, редкая, но запоминающаяся. Он на секунду замолчал, потом добавил: — Её одну даже за стены не пускают без охраны. Пан Лишка бережёт её, как святыню. Она у него одна, и вся надежда на династию. Так что и жених ей нужен не просто знатный, а настоящий оплот. Он посмотрел на меня чуть внимательнее. — Кажется, пан Ян как раз такой. — Улыбка, значит, — пробормотал я, опуская взгляд. — И не глупая, что редкость, — добавил Якуб. — Слуги о ней отзываются уважительно. Не груба, не кичлива. Он сделал паузу, потом негромко, почти по-доброму закончил: — Надеюсь, у них выйдет крепкий союз. Ян, кажется, заслуживает хорошей спутницы. Слова осели во мне тяжело, словно кто-то с размаху швырнул меня обратно на землю. Где нет ни тепла огня, ни мягкой пелены пива, ни стола с тёплыми костями. Где есть только Ян, и её имя, не произнесённое, но уже звучащее между нами. Корчма продолжала греметь, кто-то за соседним столом громко расхохотался, где-то вдали с грохотом треснула кружка. Но звук слов Якуба звенел в ушах яснее любого шума. — Да, — сказал я, кивнув. — Будем надеяться. Я поднёс кружку к губам, но так и не отпил. Горло будто сжалось ремнём изнутри. — А Вы, Индро, — Якуб говорил спокойно, не давил, будто просто хотел знать, — останетесь при замке после свадьбы? Я не сразу ответил. Взгляд скользнул в сторону, пальцы невольно сжались на краю стола, так что ногти впились в шершавое дерево. — Нет, — произнёс я глухо. — После свадьбы меня ждёт гарнизон и служба. Он чуть поднял брови. — Север? — Север. Якуб выдохнул, чуть медленнее, чем обычно. — Не каждому по плечу. Тяжёлое место. Холодное, голодное. Я кивнул почти не глядя. — Зато без иллюзий. Он не стал возражать. Только немного подался вперёд и, сдержанно улыбнувшись, поднял кружку. — Тогда пусть дорога будет ровной, пан Индро. Для нас с тобой, кажется, она только начинается. Я медленно кивнул в ответ. Поднял свою кружку и почти бесшумно, коснулся ею его, но так и не отпил. Внутри снова было глухо. Словно я смотрел на вечер, на Якуба, на корчму, через толстое стекло. Видел, но не чувствовал. Не мог достучаться обратно. Какая там дорога, Якуб. У тебя — может быть. У меня… у меня нет пути. Только направление. Только точка отсчёта, от которой я ухожу.