Третий день весны

      Когда снег лег на землю в последний раз, и весна пришла вместе с ласковым теплым ветром и шелестом так и не увядших листьев, Тани ступила на пирс. Корабль за её спиной едва качался на волнах. А ноги, привыкшие к качке, стояли ровно, даже не дрожали, и ни один мускул на лице не дрогнул. Она стояла в морском порту, переполненном, как сосуд с вином, шумном, подвижном, но она сама стояла, не шевелясь. Только меч блестел на поясе. Да доспехи из морского шелка серебрились на солнце. И короткий хвост волос словно плавал на волнах бриза.       Затем с корабля «Новая Эра», недавно отстроенного, белого, как кони самой благородной породы, сошла высокая темнокожая женщина, остановилась возле Тани и уставилась перед собой. Тёмные глаза глядели на груды ящиков, которые выгружали моряки на сушу, на пассажиров и матросов, что бегали из стороны в сторону, подобно юрким рыбкам. Смотрели на солнце на красных черепицах домов, на пыльные и мокрые дорожки, переходящие в деревянные мостики и платформы. Порт кипел привычной жизнью, а женщина, одетая как самая обычная южанка, смотрела на него, как на чудо.       Эда не верила, что снова оказалась в Инисе. Совсем близко к Аскалону, городу, который глубоко врос в её сердце — только выйди из моря, сотри с себя ледяную соль, и окажешься в его высоких, толстых, как драконья шкура, стенах. От её рта исходил пар. Руки подрагивали. Глаза, как и сердце, метались, ища что-то, кого-то — символы из прошлого, которое заменяло ей настоящее в течении всего этого трудного года. На ремне все также висел меч, на плечах — оранжевый, как плоды апельсинового дерева, плащ. Она прибыла в той же одежде, в какой отплывала ровно год назад. Словно призывала к себе ушедшие в небытие страхи, волнения и счастье.       Но здесь были только она да Тани.       — Мы вовремя, — заметила восточница. — Третье марта. Эти корабли приплыли со всех краев света, чтобы отпраздновать окончательную победу над Безымянным, — она распростерла руки, словно желая обнять все корабли, причалившие к Аскалону за последние дни, каждого чужестранца в удивительных одеждах и простого мужика в тряпье. — И мы все знаем, куда они направляются. Считаю, это отличный шанс. Затеряемся в толпе, притворимся обычными приезжими… эй, ты слушаешь вообще?       Эда не слушала. Она думала, что явится во дворец под своей истинной личиной, назовется так, как звали её на самом деле — Эдаз ак-Нарой, бывшей или, может, даже действующей виконтессой Нурты, которая, как все знали, год назад всадила в Безымянного древний волшебный меч и закончила начатое тысячелетия назад. Она больше не хотела лжи, во зло или во благо, ради сюрприза и неожиданности. Просто войти — и сразу встретить… её.       Тани вздохнула.       — Эда, — сказала она. — Сабран в любом случае ждёт тебя. Вне зависимости от того, явишься ты официально или с накладной бородой и в плаще бродяги. Боюсь даже, она и устроила этот праздник, лишь бы пригнать тебя во дворец, как лиса загоняет зайца в засаду. Не волнуйся, ладно?       Эда кивнула. Сказала:       — А если ей уже все равно? Ведь мы так редко писали друг другу… по два письма в сезон, — пролепетала она, удивляясь слабости своего голоса. Вмиг она почувствовала себя неуверенной маленькой девочкой, которой неожиданно выдали лук и заставили показать свои умения перед всеми красными девами обители. Ей стало плохо — казалось, ветер забился в костях, остудил сухожилия, и она, превратившись в лист, качается, готовая упасть во тьму. Эда облизала губы, продолжила: — Что, если она обиделась? Или просто разлюбила? Или за это время у неё появился кто-то, кто более достоин её?       Тани фыркнула. Ей до этих сердечных проблем не было дела. Её ни к кому не тянуло более, чем тянет к друзьям, она не понимала ни любовного пламени внутри, ни боли, когда кто-то, кого ты любишь, отдаляется от тебя. Но Эде требовалась поддержка, и она призвала на помощь все свое, в общем-то, скудное сострадание.       — Вы дали друг другу обет, — вспомнила она. — Вы будете ждать друг друга десять лет. А здесь прошла всего одна десятая от срока. Сабран, насколько я знаю, верна своему слову. Особенно, если она дает слово тем, кто любит её и кого любит она.       Сабран… это имя сладостью обволакивало язык, словно фруктово-медовый сок. Душа плавилась, стоило подумать о зеленых глазах, в которых плескалось молоко света, о нефритовых огнях в глубине её взгляда. Так могла смотреть королева, богиня, даже дракана — но не простая женщина. От мыслей о ней Эда разом превращалась и в лужу, и в сталь. И сейчас тоска и любовь, смешиваясь, травили её ядовитыми поцелуями, счастьем и страхом.       — И все же, сердцу не прикажешь, — заметила Эда. — Как вспыхнет, так и затухнет, верно? Меня долго не было, Тани. Она могла… ну… вдруг герцоги снова заставили её выйти замуж?       — Она бы сообщила.       — Она могла влюбиться в другого. Или в другую.       Тани закатила глаза.       — Эда, — прошептала она, держа голос. — Ты прикончила Безымянного. На месте Сабран, будь я хоть немного заинтересована в розовых соплях, я бы отвергала любого, кто даже скажет мне комплимент, держала тебя в ежовых рукавицах и всем говорила, кто моя баба и чья баба я.       Женщина смутилась, словно Тани при всех ударила её ногой по заднице и опрокинула в грязь. Так жестко звучала её тирада — и слишком упрощенно. Будто Тани не понимала всех переменных, и что любовь не строится лишь на желании, а желание — на поступках, которые люди совершают. Эда точно не чувствовала себя знаменитостью, как все те герои, которые потом не знали отбоя от женщин.       — Как-то грубо, не думаешь?       Тани взглянула на неё.       — Зато правдиво.       — То, что я убила врага всех народов, ничего не меняет. Тем более…       — Меняет.       — И что же?       Тани задумалась. А затем с просиявшим лицом заявила:       — Стоит тебе назвать свое имя, тебя пропустят куда угодно. Нам даже не придется сливаться с толпой. И ты… ты можешь прорваться к Сабрин прямо в спальню. Видишь, как я все придумала? — довольно объявила она. — И как только ты жила без нашей дружбы?       Они не общались с тех пор, как война с драконами закончилась, и каждый участник великих событий вернулся к своим делам. Тани стала частью стражи Бурного Моря, Эда — настоятельницей Обители Апельсинового Дерева. Восток и Юг. Между ними не было никаких связей, кроме приливных жемчужин, посему Эда никак не ожидала появления Тани в воротах Обители. Она прибыла на Юг, преодолела пустыню, и все только для того, чтобы позвать Эду на Запад — туда, куда Эда хотела отправиться всей душой, всем телом. Каждая клеточка её естества молила, чтобы судьба занесла её в Инис, во дворец, в покои королевы… целый год — в обмен на один поцелуй. Но она не могла.       Фиридел был на свободе, хуже того — детеныши его сестры вылупились, все верные Безымянному виверны скрылись. Целый год Эда искала их следы. Только вместо того, чтобы идти по этому следу, как ищейка, она блуждала в тумане, не зная, куда делась её добыча. Эда не могла покинуть Обитель. Хотя, может, она просто боялась возвращаться. Боялась, что, когда взглянет в глаза Сабран, не увидит в них былой любви. И этот страх приковал её, как цепями, к Югу, и плащ, и корни дерева, и все её сестры стали звеньями той цепи. Но тут появилась Тани, как старый маг из множества легенд и сказок, пробила дорогу в привычный мир Эды и вывела её на тропу новых приключений. То ли чувствуя, как она гниет в Обители, то ли от балды.       — Действительно, — она впустила в свой голос побольше иронии, и если Тани заметила это, то не придала грубости Эды никакого значения. Схватила её за руку и потащила за собой, словно та была ящиком с рыбой.       Тани чувствовала себя воодушевленной. Сей душевный подъем нельзя было ничем объяснить, он просто был, как бывает дурное настроение, стоит встать не с той ноги. Она думала, что вот-вот они покинут вонючий порт, выйдут на площадь, а оттуда, минуя рынки, окажутся непосредственно в Аскалоне — городе сказаний, мифов, легенд и ложной веры, городе рыцарской доблести и светского света. Там будут благоухать приодевшиеся к весне молодые деревца, первые распустившиеся цветы и домашняя выпечка. Они будут нестись по чистой мостовой и слышать, как тонкой нитью вплетается в человеческие шаги птичья трель — первая птичья трель в этом году.       Когда она вернулась на Восток, сразу после страшного сражения над Бездной, когда сгорело столько кораблей великого союза и ушли на дно храбрые воины, Тани чувствовала и счастье, и непреодолимую тоску. Она нянчилась со своей драканой, когда у той болели заживающие раны, возвращала доверие клана Мидучи, восстанавливала свою умершую честь и искала любые сведенья о Непоро, своей прародительнице. И все равно, сколько бы ни было забот, нечто, особенно ночами, возвращало Тани и на Запад, и на Восток — и к сладости апельсинов, дарующих силу, и к чопорному великолепию дворца. Быть может, друзья, которых она обрела за время странствий, а может, жажда приключений. Потому, стоило ей вспомнить, что намечается годовщина величайшей битвы, когда либо случившейся, Тани поняла — пора наведаться к старым знакомым и отпраздновать.       Так они и шли: одна приунывшая, сгорбившая под тяжестью обязанностей и страха, другая сияющая, как утренняя звезда. Холод пронизывал их кожу, как иглы, забивался в густые волосы, задувал в уши. Словно змея, он скользил по ним, но молодые женщины не сбавляли шага — они шли против ветра, дыша паром, пряча руки в рукавах, но не сдаваясь. Нескончаемая и плотная людская толпа киселем замедляла их движение, и то Тани, то Эда кого-нибудь толкали, порой скользя по мокрому настилу. Их, людей, было так много, словно их нарочно созвали сюда, только чтобы остановить гостей, все ради одного — чтобы помешать Эде, втайне этого и желавшей, зайти в город.       Но вот они выбрались из порта и тотчас, словно ступили в другой мир, оказались в Аскалоне, столице славного государства Инис. И Инис встретил их радушно, с отцовскими объятиями — знакомыми запахами, знакомым говором, знакомыми улочками. Всем, что напоминало Эде о времени, когда она была всего лишь камеристкой. И весна, не так давно царствовавшая в городе, подумала первым теплом. Касание ветра, согретого людьми, каменными стенами домов и чем-то неуловимо уютным и домашним, напомнили о королеве.       «Сабран, Сабран, Сабран…», — кружилось в голове, как праздничный хоровод, одно лишь имя. Эда не могла от него отделаться. Будь её голова шкатулкой, из которой можно выудить любую мысль, она бы вытащила Сабран, дабы на короткое время перестать думать, ведь не думать — значит, не волноваться. Собраться с мыслями, сосредоточиться, войти в поток, как при охоте на дракона, когда есть только лук, и ты с луком един. Но королева Иниса, и их последняя ночь, их последние слова друг другу, они ломали систему внутри и снаружи, рушили всю невозмутимость, которую создавала Эда на своем лице все эти двенадцать месяцев, пробыв настоятельницей.       Холод и расчет. Сильный громкий голос и спокойные пронзительные взгляды. Одноручный меч, лук и пара стрел. Только это и требовалось Эде в обители. Сейчас ей требовалось гораздо больше, и она не могла понять — для того, чтобы вернуть себе себя, как женщину обители, или вернуться к себе настоящей.       Как поломники, люди со всех концов планеты стекались на главную площадь города, напрямик к раскрытым воротам дворца. Высокие башни, увенчанные сиреневыми зубьями с флагами, широко распростертые, точно крылья, черепицы на сильных мраморных стенах, отливающие солнцем каменные кирпичи и железные решетки окон и кольца на дверях, все сливалось, но Эда поняла, все осталось таким же, как раньше. Она наблюдала за дворцом сначала из длинной очереди из знатных господ, перемешавшихся с простым людом, карет и телег, а после и когда вошла во дворик — почти идентичный тому, где Белый Змей обрушил башенку. Тани тащила Эду за собой, когда та останавливалась для осмотра, как мешок, волочащийся по земле, так что она то сяк, то эдак заезжала кому-нибудь по лицу. Однако и старания Тани не могли заглушить рокота мыслей…       Когда они вошли в двери дворца Аскалона, Эда думала о Сабран, их последней встрече и как была изгнана и вернулась ради неё. Тани не догадывалась о мыслях подруги — а если и догадывалась (так и есть), то ничего не комментировала. И потому Эда считала, что Тани невдомек, какого это, возвращаться сейчас, спустя год не самой активной переписки. Тани не знала страха, тем более страха перед любимой женщиной. Она перла напролом, как бык, как судьба, и Эда судьбе нехотя повиновалась. Затем они остановились — это случилось в приемной зале, где легко, как пушинкам среди снега, удалось затеряться в толпе. Тани закатила глаза, обернувшись к Эде, а Эда, стушевав, опустила глаза в пол.       — Ты что же, не хочешь встретиться с любовью всей своей жизни? — с подозрением спросила Тани. Эда подняла глаза на неё, и Тани с удовольствием отметила как она их выпучила. Признаться, Эда не так уж и часто думала о Сабран, как о любви всей своей жизни, как о неком предназначении. Но думать об этом было легче, нежели слышать от чужих людей, тем более, от прямолинейных и грубых, как Тани. Это её разозлило.       — Я хочу этого больше всего на свете, — процедила она.       — Так в чем проблема? — с вызовом спросила Тани. — Боишься, что Сабран упадет в обморок от твоего запашка? Да поверь, хоть ты и пахнешь, как задница Фиридела, Сабран знавала запахи похуже. Или ты думаешь, что будешь фригидна в постели? — на этом моменте Эда посерела, и ей показалось, что сейчас она ослепнет и, больше собой не управляя, набросится на Тани — так набросится, что они вылетят из окна. — О, ты и об этом можешь не беспокоиться! Те пару дней, что мы путешествовали вместе, я только и слышала, как ты жестко дерешь её во сне, и молилась своему восточному богу, чтобы он оглушил меня. Тем более, твоя фригидность будет не так заметна, потому что у тебя нет ч…       Тани абсолютно точно переходила любые границы, и Эда даже заподозрила, что нарочно. Возможно, она слишком хорошо запомнила свое недолгое нахождение в инисском дворце и выучила, насколько здесь не любили крики и вульгарщину. Поэтому Эде пришлось срочно зажать ей рот и прошипеть:       — Ладно! Твоя взяла! Я прямо сейчас пойду, найду Сабран и… не знаю, что сделаю, но сделаю! Ты довольна?       Тани широко улыбнулась. Если дело касалось подруги, с которой они были едва знакомы, но Тани уже считала её близким человеком — то да, она была довольна. Она отняла руку Эда ото рта, довольно ухмыльнулась и сказала спокойным тоном:       — И ты больше не подозреваешь её в измене?       Щеки Эды вспыхнули от возмущения.       — Я… я никогда не подозревала её ни в чем подобном, Тани! — она даже повысила голос, а когда поняла, что и сама переходит границу — вдруг почувствовала, что что-то в душе её надломилось, некая преграда, в которой она увязла. Она замерла, подумала хорошенько. А потом опустила плечи, расслабила напряженную спину. Она почувствовала себя вставшей. И хуже того — почувствовала себя ещё большей дурой. — Я верю в Сабран. Верю больше, чем в саму себя. В её верность. Но не в то, что меня можно целый год любить на расстоянии. Желать дотронуться до меня, даже если нас разделяет океан, и мечтать поцеловать, даже если она с Запада, а я — с богомерзкого Юга.       Тани ласково улыбнулась ей.       — Я ничего не смыслю в отношениях, — сказала она. — Но скажу, как хранительница приливной жемчужине такой же хранительнице, — твое неверие в себя делает хуже вам обеим. Именно это я и пытаюсь сказать.       И Эда поняла. Она окончательно пришла в себя, вдохнула побольше воздуха, дабы наполнить сжавшиеся лёгкие. И также ласково улыбнулась Тани. Она с поразительной ясностью осознала что должна делать и как, а главное, что оказалась здесь не случайно — может быть, эта чокнутая всадница драконов была послана кем-то свыше, чтобы привести обратно на Запад. Эта мысль даже заставила рассмеяться, и вместе со смехом пришло облегчение.       — В твоих словах есть смысл, — призналась Эда и виновато пригладила волосы.       — Конечно, есть, — фыркнула Тани. — А теперь — марш искать Её Величество, и чтобы я тебя до следующего утра не видела!