Не твоя кровь

Зима. Глухой лес.

Метель выла, как раненый зверь, засыпая следы их прошлого. Дэрил пробирался сквозь колючие заросли, волоча за собой ветки для костра. Каждый шаг проваливался в снег по колено, а за спиной — София, завёрнутая в три слоя одежды, найденных в брошенном трейлере. Её лицо, бледное от холода, выглядывало из-под капюшона, как луна из-за туч. — Держись ближе, — бросил он через плечо, кивая на следы своих сапог. — Не то утонешь. Она кивнула, но уже через десять шагов отстала, споткнувшись о корень. Дэрил обернулся, застыв между раздражением и тревогой. Девочка сидела в сугробе, с трудом высвобождая ногу, и в её глазах — не страх, а пустота, словно душа ушла греться куда-то вглубь, оставив тело брести за ним. — Вставай, — он протянул руку, но она отшатнулась, будто боялась, что прикосновение обожжёт. Ночью, в пещере, которую Дэрил нашёл под скалой, София не ела. Консервы с тушёнкой стояли между ними, как граница. — Не голодна, — прошептала она, глядя на огонь, в котором плясали тени. Дэрил знал этот взгляд. Так смотрели пленные в фильмах, которые Мерл любил смотреть по пьяни. — Ешь, — он ткнул банкой в её колено. — Или замерзнешь, как та ворона утром. София вздрогнула, вспомнив, как они наткнулись на птицу, вмёрзшую в лужу. Она взяла банку и притянула к себе. Жир застыл желтоватой плёнкой на поверхности, но даже этот вид не заглушал голод. И всё равно она отказывалась брать еду первой, повторяя, как мантру, слова матери: — Взрослые важнее. Дэрил, сидя у чадящего костра из сырых веток, смотрел на неё исподлобья. Его пальцы нервно перебирали перья стрел, будто подсчитывая, сколько их осталось. Десять. Хватит на пару стычек, не больше. — Ешь, — прорычал он, кидая в её сторону камень, чтобы привлечь внимание. — Или вылью в грязь. Она попыталась улыбнуться, как раньше улыбалась Кэрол, когда та сердилась на её упрямство. Получилось криво. Ложка звякнула о банку, будто колокольчик на похоронах. Ночью он не спал. Слушал, как она ворочается под одеялом, сдерживая всхлипы. Иногда её рука вытягивалась в темноте, ища его рукав, и тогда он замирал, боясь шелохнуться. «Не ребёнок уже, но и не взрослая», — думал он, глядя, как её веки подрагивают во сне. У неё были ресницы, как у Кэрол — светлые, почти невидимые, будто припорошенные снегом. Пальцы Софии вцепились в серебряный браслет, и сквозь сон она бормотала: — Не уходи. Дэрил накрыл её своим одеялом, пахнущим дымом и порохом, и сел у входа, слушая, как ветер выстукивает послания мёртвых. Утром она проснулась с температурой. Щёки горели, а губы потрескались от жара. — Всё нормально, — твердила она, пока он прижимал ладонь ко лбу. — Просто устала. Дэрил молча развёл костёр покрепче, растёр ей руки снегом, пока кожа не порозовела, и заставил глотать растаявший лед. Когда она заснула, он вышел на охоту. Вернулся с замёрзшей белкой и корнем лопуха, о котором когда-то слышал как о лекарстве. — Это гадость, — скривилась София, отпихивая чашку с отваром. — Живая гадость, — парировал он, и впервые за месяцы она усмехнулась — слабо, едва тронув уголки губ.

***

Она так и не научилась убивать. Даже после того, как Дэрил вложил в её руку нож и водил им, как кистью, показывая траекторию удара. Её пальцы дрожали, когда лезвие вонзалось в ствол дерева, заменявшего ходячего. — Представь, что это они, — говорил он. — Иначе станешь их обедом. Но когда настоящий мертвец вылез из-под грузовика на заснеженной трассе, София застыла. Ходячий — девочка в розовом платье, с косичками, заплетёнными чьей-то заботливой рукой, — шагнул к ней, скрипя замёрзшими суставами. Дэрил выстрелил слишком поздно: стрела пробила плечо, не остановив. София упала на спину, и тогда он, рыча, как зверь, проткнул мертвецу голову ножом. — Прости… — выдохнула она, глядя на окровавленный снег. — Не извиняйся, — перебил он, вытирая лезвие о штаны. — Учись. Но учиться она не хотела. Ночью, когда он чистил арбалет, София спросила: — А если я никогда не смогу? — Тогда умрёшь, — ответил он, не поднимая глаз. Она замолчала, а он добавил, мягче: — Но я не дам.

***

Они нашли заброшенную лесную сторожку, вмёрзшую в лёд, как корабль в айсберг. Внутри — ржавая кровать, шкаф с тлеющими от времени одеялами и фотография на стене: семья, мальчик с собакой, мир, который сгорел. София спала на полу, завернувшись в занавески, а Дэрил сторожил у окна, где узоры изморози напоминали паутину. Иногда он ловил себя на том, что считает её вдохи — ровные, как тиканье часов. Однажды ночью она заговорила во сне. Он не двинулся, но сердце забилось так, будто пыталось вырваться из клетки груди. Утром она нашла в шкафу старую книгу сказок. Страницы слиплись от влаги, но она разглаживала их пальцами, как драгоценности. — Почитаешь? — спросила она, и он фыркнул: — Не хочу. — Тогда я сама, — сказала София, и в её голосе впервые зазвучало что-то похожее на дерзость. София перелистывала хрустящие страницы, а Дэрил чинил ловушку для кроликов, украдкой наблюдая, как её губы шевелятся, повторяя слова «долго и счастливо». Эти слова висели в воздухе, как насмешка. — Здесь про принцессу, — сказала она внезапно, — её заперли в башне. Как мы тут. Дэрил фыркнул, с силой затягивая узел на проволоке: — Принцессам не приходилось есть крыс. — Но она сбежала, — София упрямо ткнула пальцем в иллюстрацию. — С помощью дракона. Он хотел сказать, что драконов не существует, но вместо этого выбросил в печь сломанную пружину от ловушки. На следующий день Дэрил принёс ей перо вороны — чёрное, с синим отливом. — Для закладки, — небрежно пробормотал он, словно не искал его всё утро в лесу. София взяла перо, перевернула его в пальцах, а потом неожиданно воткнула за ухо Дэрилу, как когда-то делала с отцом в шутку. — Теперь ты как пират, — прошептала она , и в уголках её глаз собрались морщинки — первые следы улыбки за долгие недели. Дэрил замер, чувствуя, как лёгкое прикосновение прожигает кожу горячее костра. Он не стряхнул перо. Не отвернулся. Просто крякнул и потянулся за книгой: — Ну читай уж, раз начала... про эту... принцессу твою. И когда она зашептала слова про волшебные замки, метель за окном вдруг показалась не такой уж холодной.