Я не позволю Вам забыть

      Ранние подъемы были привычкой. Ведь утро — это сырой запах земли и солнечный свет, согревавший кожу, проникавший, казалось, в саму душу, помогая сохранить ее яркость, тепло, простоту. Жизнь в лесах, дикая и необузданная, накладывала свои отпечатки: чтобы выжить, приходилось прилагать множество усилий; учитывая ремесло, со всеми делами удавалось покончить в лучшем случае к вечеру, а иногда лишь за полночь. Но даже не существуй всех этих обязательств, что многие городские почитали за тяготы, Горегляд не изменил бы привычек. Знахарь готов был вставать с рассветом, дабы застать этот миг, когда мир абсолютно спокоен и чист.       Сегодня же веки разлеплялись с огромным трудом, будто налитые свинцовой тяжестью, голова гудела, а всё вокруг было окутано влажным одеялом табачного дыма, растворялось в пасмурности петербургского неба. Христофор Севастьянович сонно осмотрел комнату, восстанавливая в памяти ее очертания, пока блуждающий взгляд не зацепился за восседавшую в кресле фигуру.       Абсолютно обнаженный полковник сидел, подтянув к себе одно колено, на которое он облокотил руку с книгой. Мужчина расположился у самого окна, ловя страницами скудный природный свет. Тот косыми лучами ниспадал на черневшие строки символов, касался бледной кожи... Казалось, в этом дыму и бессветии не разглядеть ничего, но жуткий обитатель мрака кабинетов жандармерии никогда не нуждался в большем. Вторая рука покоилась на спинке кресла, меж пальцев был зажат огонёк сигареты, мерцавший в опасной близости от бархатной обивки. Поза мужчины могла показаться вальяжной, наполненной ленностью столичного франта, но впечатление это было далеко от правды.       Полковник всегда ассимилировал под людскую обыденность со старанной искусностью лесной нечисти, с пугающей дотошностью копируя привычный обстоновке портрет. Однако он никогда не выходил идеальным.       Прысыпуша выдаёт нескладность деревянной куклы.       Змея-любака узнаешь по отсутствию хребта.       Полковник же был окружен замогильным, пробирающим до костей холодом, аурой властной и холодной, ни на секунду не позволяющей забыть, кто он.       Хотя... если так подумать, то кто полковник конкретно, знахарь так и не определился. Сколько ни перебирал в голове описания различных созданий, начальник Шестой экспедиции ни под одно не подходил, а значит, либо был просто человеком, либо же являлся тварью такого порядка, что тягаться с ней витебскому знахарю было не под силу.       Увлекшись любованием чужого тела, Горегляд не сразу почувствовал на себе ответное, не менее пристальное внимание. Полковник искоса наблюдал за лежащим в постели знахарем. В какой-то момент их взгляды встретились. Губы жандарма растянулись в несколько насмешливой и лукавой улыбке.

«Ну, как? Нравится вид?»

      Полковник никогда бы не задал столь глупый вопрос. Прекрасно знал сам, что нравится. Чувствовал по пожирающему его взгляду, что не таясь скользил ниже, вдоль острых скул к четко очерченному углу челюсти, туда, где под тонкой кожей едва различимо трепетала вена пульса. Плечи, ключицы... — Так и будете просто смотреть? — полковник с любопытством склонил голову набок. Его голос низким рокотом растекался вслед за срывающимися с уст клубами дыма от очередной затяжки.       Горегляд встал. Кровать жалостливо скрипнула, прогибаясь под тяжестью его тела. Вчера также изгибался полковник. Он был таким податливым, мягким, принимавшим чужую жадность безропотно, глубоко. Широкие ладони уперлись в подлокотники кресла по обе стороны от подтянутой, жилистой фигуры. Христофор Севастьянович внимательно изучал рельеф грудных мышц любовника, спускаясь вниз к подтянутому животу... Кожа алебастрово-бледная, идеальная, нетронутая. На ней не было рубцов и шрамов, что хранили память битв и столкновений с нечистой силой. Ровно так не осталось ни следа прошлой ночи, хотя никто из двоих не пытался сдерживаться, оставляя засосы, царапины, укусы.       Сознание тонуло в дыму. Табачные миазмы разъедали память, превращая всё в обрывистые серые клочья. Иллюзия, сон. И неясно было, ли то реально. Однако смутных образов оказалось достаточно, дабы низ живота опалил жар. Полковник опустил взгляд туда, где наливалась возбуждением чужая плоть. Что ж, судя по улыбке, открытые его взору виды мужчине тоже оказались по вкусу.       Книга безжалостно отброшена на пол. Вместо нее в тонких пальцах появился галстук. Чёрной змеей обвился вокруг шеи Христофора, резко, грубо притягивая его ближе к полковнику. Жандарм впился в его губы, врываясь напористо и грубо, выдыхая в рот любовнику очередную затяжку сигаретного дыма.       У Горегляда перехватило дыхание, но вместо кашля — сдавленный, сравнимый с предсмертным хрип, что он выдохнул в чужие мягкие губы, не разрывая поцелуй. Он навалился на кресло сильнее, прижимаясь ближе, проникая языком глубже, проводя по дёснам, проводя по верхнему нёбу, ощущая, как чужой стон откликается приятной вибрацией в собственном нутре.       Комната утопала в туманных клочьях табачного яда, источаемого этим человеком. Он отравлял всё, что видел, губил всё, к чему касался. Само его дыхание источало отравляющий миазм, само его существование было смертью.       Раньше Горегляд, не задумываясь, распахнул бы окна, впуская в комнату, в лёгкие свежий, наполненный речной сыростью и вечным преддверием дождя воздух Петербурга, развернулся, ушёл, покинув обиталище гнилостного смрада. Но не сейчас. Теперь же знахарь безропотно пил яд из чужих уст, жадно сминая их, упоённо глотая тошнотворный, горький дым.       Сознание вело, кружилась голова. Одного толчка хватило, чтобы ноги подкосились, и Христофор Севастьянович с грохотом завалился на пол. Полковник встал с кресла, возвышаясь над распластанным на ковре любовником. — Ну что за чудное зрелище, — утробно промурлыкал жандарм. Его ступня медленно, с нажимом провела по длине чужого возбуждённого ствола, на секунду задержавшись на истекающей предсеменем головке. С уст знахаря сорвался хриплый, перетекающий в тихий рык стон. — Вы не помните эту ночь, Христофор Севастьянович, — не вопрос, утверждение, сопровождающееся очередной затяжкой, — Но поверьте, я приложу достаточно усилий, чтобы меня Вы не смогли забыть никогда.       Окурок с шипением гаснет на кончике языка. Полковник небрежно отбросил его куда-то в сторону, опускаясь на колени меж ног Горегляда. Горячий язык прошёлся по всей длине возбуждённой плоти, прежде чем мужчина заглотил член любовника на всю длину. Стенки гортани жарко сжимались, наполняя комнату хлюпающими звуками. Полковник медленно вёл головой вверх, останавливаясь у чувствительной головки, посасывая её, играя с ней языком, после чего резко опускался вниз, вновь принимая толстый, горячий член. Горегляд хрипел, стоны больше напоминали рычание дикого зверя. Мужчина инстинктивно подавался навстречу чужому движению, стараясь проникнуть глубже внутрь чужого жара.       Вскоре полковник отстранился. Горячий рот сменила мозолистая ладонь, более напористая, грубая, непрестанно наращивающая темп, наполняя комнату всё более громкими, похабными, влажными звуками. Свободной рукой начальник Шестой экспедиции притянул Горегляда к себе за всё ещё оплетающую его шею галстук, увлекая в поцелуй. Слюна смешивалась с горечью табачного налёта и предсемени. Жаркая плоть пульсировала в тонких пальцах, грозясь вот-вот излиться. Жарко, грязно, по коже стекает пот, а пальцы утопают в слюне и смазке. Собственный член полковника уже давно стоит колом, изнывая от желания, но не хотелось заканчивать так быстро, просто. Не позволяя Горегляду кончить, жандарм сжал член у основания. Чужой рык рокотом скатился по гортани, вибрируя где-то внизу живота. Острые зубы впились в нижнюю губу знахаря, не позволяя разорвать поцелуй, отстраниться. Рот наполнился металлическим привкусом.       Христофор навалился на мужчину, заваливая его на спину, подминая под себя, оказываясь сверху. Грохот, боль в плече. Кажется, они завалили кресло. Где-то на краю зрения мелькнул свалившийся оттуда портсигар. Но это мало волновало. Возбуждённая плоть терлась о тугое колечко мышц. — Не-ет, — протянул полковник, левой рукой проводя по смуглой груди знахаря, играя с покрывающими ее темными волосами. Правая спустилась к тугому входу. Влажная, мокрая, перепачканная слюной и предсеменем. Он без труда ввёл в себя сначала один, потом второй палец, растягивая. Собственные зубы скрипели от нетерпения, но промедление было слишком сладким. Член Горегляда нетерпеливо пульсировал у входа, но слишком толстый, он не мог войти, соскальзывая, терся о тыльную сторону ладони, только больше пачкая руку, — Нельзя, — утробное мурлыканье. В ответ — нетерпеливый рык у самого уха, скатившийся током по позвоночнику. — Нетерпеливый, послушный песик. Так жаждет оттрахать меня как последнюю суку, — грязные слова срывались сиплым дыханием. Потому что полковник и сам этого хотел. И когда он почувствовал, что растянут достаточно, с улыбкой прошептал любовнику на ухо простое: — Можно.       Горегляд вошёл сразу на всю длину. Резко, грубо, заставляя выгнуться и зашипеть. Тонкие пальцы жандарма вцепились в смуглую кожу, оставляя кровавые отметины. Христофор врывался в него грубо, быстро, практически полностью выходя и тут же вгоняя член на всю длину, заставляя задохнуться от чувства заполненности. Полковник хрипел, извивался под его горячей тяжестью, чувствуя, как его вдавливает в колючий ворс ковра. — Твою мать... — стон, сорвавшийся на непривычно высокой ноте. Возбужденный член терся о подтянутый, покрытый жесткими волосами живот любовника, грозя вот-вот излиться. Слишком хорошо... быстро... — Твою мать, твою мать, твою мать...       Он опустился рукой к своему стволу, надавив у основания, не давая излиться уже себе. Напряжение и желание наполняли до предела, чередуя волнами боль с блаженством. Сознание туманилось, и с губ даже сорвался несвойственный короткий всхлип, вновь перетекающий в хриплое: — Да, да... да... боже... б...блять...       Будь под Гореглядом любой другой, он бы уже давно сломался, сорвал голос от криков и стонов, но полковник лишь подмахивал бедрами навстречу, принимая его так глубоко, так жадно. Христофор Севастьянович осыпал блудную кожу поцелуями, оставляя вязь красных отметин, прикусывая нежную кожу на ключице до крови, грозя раздробить саму кость, спускаясь ниже, терзая бусины сосков. Полковник хрипел проклятия, царапал чужую спину, поднимался выше, зарываясь пальцами в чужие спутанные волосы.       В какой-то момент он уже не скрывал хныканья от того, насколько его распирало изнутри от жаркой, вдалбливающейся в него плоти, от болезненно истекающего тяжелого собственного члена. Всё внутри взорвалось жаром. Что-то медленно стекало по внутренней стороне бедра. Полковник убрал руку, изливаясь на живот, пачкая кожу горячим липким семенем.       Пару секунд в комнате не было слышно ничего, кроме сбившегося дыхания двух людей. Потом жандарм потянулся за портсигаром. Но нашарить его так и не успел. Горегляд оттолкнул его в сторону, уводя из зоны досягаемости полковника. Тот тоскливо проводил улетающую к самой стене вещицу взглядом. — Тва-а-арь, — устало протянул мужчина, всё ещё пытаясь дотянуться до коробки, хоть и сознавал всю бесполезность: он до сих пор был придавлен к земле громадной тушей, да и устал настолько, что даже слезь с него Горегляд, двигаться бы не стал, — Какая же Вы все-таки, Христофор Севастьянович, тварь.       Знахарь отозвался лишь басистым "угу". Одну руку он подложил любовнику под спину и теперь методично ощупывал напряженные мышцы. — Христофор Севастьянович, — спустя минуту молчания обратился к знахарю полковник, — Будьте человеком, дайте покурить. — Вам столько паліць вредно, — бескомпромисно заявил мужчина, после чего слегка нахмурился и покачал головой, явно недовольный результатами своего маленького "осмотра", — Да и сношаться на дыване тоже неполезно.       Полковник несколько глупо хлопнул глазами. Оглядел комнату. После чего стал выглядеть ещё глупее. — На каком диване?       Губы Христофора расплылись в неожиданно тёплой улыбке, придавая его лицу той самой очаровательной, какой-то особой добродушности, свойственной немногим. — Дыван, — он постучал пальцами по укрытому ворсистым покровом полу, — "Ковёр" по-вашему. — Черт, — хмыкнул жандарм, проводя по лицу чистой рукой, смахивая застилавший глаза пот, — Твой сраный язык сведет меня с ума. — Узаемна, вашбродзь. Узаемна.       Пробасив это, знахарь все же встал и наконец-то распахнул окна.