Скорлупа из стекловаты

я завещаю первым морозам

жизни пустой перепачканный лист

под небосводом цвета психоза

в городе вкуса серийных убийств.

вымерзли в лужах грез незабудки,

дым над горою наломанных дров,

замки иллюзий сморщились в будки

из-под издохших от голода снов.

остановил мечты и страданья,

в голову бомбами тыщ киловатт —

грохот последнего осознанья:

никто ни в чем, сука,

не виноват.

— «завещаю», алексей пыльная

радуга румянцев

***

Реальность ощущается грязной. Как заснуть в тридцатиградусную жару, укрывшись несвежей простыней, не закрыв шторы и не включив вентилятор. После этого липким ощущается все: тело, слизистая во рту, веки. Кожу покрывает толстый-толстый слой невидимого мазута, и одного холодного душа не хватит. Было бы легче, если бы не Вася. И не мама. — Да-да, вот и я о том же, — бубнит Вася в телефон, наворачивая круги по кухне. — Да, и у нас тоже. Не, пока только всякие массовые штуки закрывают. Ну, знаешь, кино, фестивали. А так обидно, блин, конец лета. А? Не, маски пока не требуют. А у вас что, нужно? Матвею хочется проломить себе голову о стол, лишь бы больше не слушать бесконечное тревожное «бла-бла-бла» про вирус. И лишь бы снова не оказываться в том таймлайне, где весь мир навострил уши и согнулся перед стартом какой-то новой блядской пандемии. Последний нормальный год — две тысячи девятнадцатый. Дальше все потрачено. — Жесть, — продолжает причитать Вася, параллельно разговору протирая стол влажной желтой тряпкой. — Так слушай, мы вот спрашивали, что там с той нашей теткой с работы, помнишь? Ну вот, не говорят вообще ничего. И в больницу не пускают. Да-а, там никого не пускают к ним вообще. Они вроде в инфекционках. А у вас где размещают? На пузатом сером телике, экран которого размером с Айпад, крутится включенный Васей ОНТ. Кадры больниц сменяют друг друга: мазки белых халатов, какой-то криво улыбающейся бабульке меряют давление. Мужик с могучими усами на фоне городской поликлиники дает интервью, но из-за Васиного бубнежа ничего не слышно. Матвей по губам может прочесть, что «ситуация под полным контролем». Потирает виски, тупя взгляд в черную муть растворимого кофе в смешной Васиной чашке с гномами. Не хочется признаваться, что уже как-то совсем и не похуй. Все еще ничего криминального, даже если введут маски, локдаун, изоляцию и вакцинацию. Переживется, не впервой. Просто как же, блять, не хочется. Хватило и одного забега. — Ну да, да, — бездумно трет Вася одно и то же место на столешнице. — А у папы там что? Нет ограничений пока? М-м. Ну вот и у нас так же. Да не шляемся мы нигде, мам. Да, Мотя тоже не шляется. Ну да, вот мы, блин, спокойно сидели дома, а тут пойдем тусить, ага. Не волнуйся, все нормально. Да, давай-давай, пока. Давай. Наконец-то, блять, думает Матвей, поднимая на нее сонный взгляд. — Напизделись? — спрашивает он, подпирая голову рукой, пока Вася тяжко вздыхает. — Ага, — напряженно кивая в ответ. Матвей ждет, когда она начнет пересказывать все обсужденное, даже если он весь их разговор сидел рядом. Но Васька молчит, кладя включенный телефон рядом с этой яркой желтой тряпкой и глядя куда-то по сечению их старенькой кухни. Беда. Последняя стадия тревожности — когда она начинает переваривать все внутри себя самой. — Ну вот и че ты уже? — выдыхает он, качая головой. — Ничего, — отмахивается Вася. — Яблоко и яблоня. Вот оно вам надо? — Ой, Моть, отъебись по-братски, — рыкает, забирая свой телефон и сматываясь в комнату прежде, чем он успевает открыть рот. Вот и поговорили. Значит, совсем все плохо. Матвей задерживает жаркий воздух внутри легких, пялясь то в кружку, то в помехи на экране кое-как живого телевизора. Там вещают об отмене мероприятия по биатлону, и женщина в спортивной форме выдает свою порцию «очень жаль, очень жаль, но все ради безопасности». И можно было бы сказать, что они — телек, ВОЗ, менты, местные администрации — форсируют события. Слишком рано начали вводить ограничения на мероприятия, повышать меры безопасности в больницах, не пускать родственников. Можно. Если бы не дед. По затылку пробегает несмелый разряд тока. Матвей включает телефон и выхватывает их с Антоном диалог. Его «как доехал?», собственное «все ок». И ответное «ну хорошо», почему-то непохожее на Антона, даже если Матвей нихрена о нем не знает. Спустя три дня все еще не удается отмыться, или откреститься, или отлипнуть от ощущения сдавливания в желудке. От его нездоровья. Удушья человечности в красной пленке на глазном яблоке. — Харэ, — бурчит он сам себе, отряхивая голову и вставая, чтобы изо всех сил надавить на круглую кнопку выключения телека. За три дня стандарты падают с глухим ударом о землю. От «лишь бы не масочный режим» до «лишь бы Васька не поехала кукухой». Нужно подохладиться и быть помягче, наверное. А то вдруг еще додумается свалить к родителям в Молодечно, чтобы и там держать все под своим несуществующим контролем. А биатлон Матвея совсем-совсем не волнует.

*

Не-а, все нормально. Ковид — детская травма юного двадцать первого века. Он научил его вставать на дыбы, как только вспыхивает первая искорка. Реагировать быстро, быстрее животных. Осознавать, какой голодной бывает смерть. И именно поэтому все так быстро. Просто повторяется. Они перестраховываются. Чисто на всякий. Даже Беларусь, в которой Ковида не было, потому что вирусов не видно. Опять эти надоедливые тетки на входе в торговики с гадко пикающими электронными градусниками в руках, которые всегда показывают тридцать шесть и четыре. У кассиров появляются маски. И с полок канонично пропадает ебаная туалетная бумага. Нормально. Просто как-то слишком быстро, и у Матвея в голове возникает мысль, что тот конченый дед под подъездом пробил корму, вырвал пломбу, прорвал дамбу, и теперь их снова топит — как котят, а не как из лопнувшей соседской трубы. Новостники с пеной у рта бьются за первенство в актуальной информации, а по телеку всегда все за-е-бок. И вроде нормально. Все еще. Просто странно, что у этой заразы нет смертности. Матвей помнит статистику на главных страницах браузеров. Увеличивающиеся в реальном времени страшные циферки, смертность пытается обогнать заболеваемость, но всегда остается позади, глотая пыль с каждым днем все больше и больше. А сейчас ее почему-то нет. Кажется, никто не умирает. Но как будто бы никто и не выздоравливает.

*

Маска на морде душит. Матвей стягивает ее на подбородок, шуруя по тротуару в ближайший Евроопт, и старается игнорировать оглушающую пустоту улиц. Лучше перебздеть, чем недобздеть — люди лишний раз не выходят из дома, постоянно чувствуя отчаянно горькое послевкусие Ковида на корнях языков. Собачий кашель, отсутствие запахов. А потом выпадают волосы, сбоит сердце, шкалит давление — последствия страшнее самой болезни. Не вовремя это все. Пиздец не вовремя — вот-вот, через пару дней, Первое Сентября. Вася с утра ляпнула, что жесть как хочет риса с курицей. Матвей готовит из-под палки, но все равно топает в магазин, чтобы успеть зафигачить ей ужин. Может, хоть так повеселеет. Немножко отвлечется, снова начнет бубнеть на Кричевскую. Путь к сердцу все еще через хавчик. — Эй, молодой человек, — слышно в спину сквозь наушники, и Матвей дергается, оборачивается. Нутро сжимается в природном белорусском инстинкте. К нему медленно шагают два мента, хрен пойми как выживающих такой жарой в своей черной патрульной форме, еще и с плотными тканевыми масками. Сердце у Матвея сбивается от напряга, а зубы сжимаются от заочной неприязни. Вряд ли они подошли пожелать ему легкой готовки. — Да? — сипло спрашивает он, поворачиваясь к ним. — Масочку наденьте нормально, — устало кивает один из ментов, демонстративно ведя пальцами у своего лица. Че, блять? Серьезно? Матвей моргает, не сразу вдупляя в просьбу-приказ, и потом рваным неаккуратным движением натягивает душный кусок ткани обратно на рот и нос. Ахуй плюс трихуй. Во время Ковида ему было пятнадцать — может, хреново все помнит, но даже в пик никто в их крошечной стране не ебал мозг за эти намордники. — Благодарим, — снисходительно бросает мент, щуря яркие голубые глаза. — Куда идете? — А? — снова глупо моргает Матвей. — Куда идете, спрашиваю? — Я, ну, э-э… в магазин, — неопределенно ведя плечами. — А что, нельзя? Менты коротко переглядываются, и Матвей напрягается еще сильнее, сглатывая отчаянный рефлекс съебаться от них куда подальше. Сразу вспоминает, какие гадкие преступления мог совершить, днями торча дома и играя в «Сквад», и нет ли у него в рюкзаке пакетика с травой. Особенно учитывая, что и рюкзака-то нет. — Нежелательно, — бросает второй мент грубым прокуренным голосом. — Лучше лишний раз не выходить из дома. — А что, правда все так серьезно? — спрашивает Матвей прежде, чем думает. И те снова переглядываются. А желание слинять задыхается под громадным весом тяги просто-напросто понять, что происходит. Они наверняка в курсе. Менты, депутаты и врачи — вот кого нужно допрашивать, если становится совсем хреново. — Все под контролем, — говорит первый мент, и от этого ответа хочется закатить глаза. — Просто соблюдайте рекомендации по самоизоляции на время, пока ситуация не стабилизуется. Матвей едва успевает захлопнуть пасть прежде, чем оттуда вырвется рассказ о конченом деде во дворе Антона. А вопросов больше, чем безумия в его нечеловеческих — бесчеловечных — глазах. И этим двум ментам, кажется, даже хочется сказать больше, чем позволено, в простой человеческой тяге разнести панику. Но они молчат. Иногда молчание чуть-чуть дороже золота. Он бросает им сухое «до свидания», прибавляя шаг по пути в Евроопт, который еще, кажется, никогда не был настолько пустым, с одной открытой кассой. Все вокруг становится похоже на Закульсие, на лиминальные пространства, облепленные пустотой вместо обоев, сохранившие лишь видимость жизни и полые внутри. Именно такими кажутся Матвею пустые полки, где обычно скучает рис.

*

Первое Сентября — понедельник. Матвей просыпается от сотни истерических сообщений Васьки, где она пулеметной очередью вбрасывает «блять», «пиздец» и «да ну нахуй». Просыпаться — челлендж, на который обычно требуется как минимум полчаса, но сейчас он подрывается моментально, садясь на кровати и пялясь в телефон так, словно и не спал. Пересланный пост, мигом загружающееся черно-белое видео. На нем — толпа мелких невдупленышей, собравшихся в живой двигающийся круг внутри школьного двора. Несуразные букеты в руках, красивые бантики у девочек и не по-детски строгие костюмчики у пацанов. И какой-то мужик, пошатывающийся за спинами первоклашек. Этот мужик подходит ближе, неестественно сгибает корпус. И вдруг со спины хватает маленького мальчика, крепко держащего в руках маленький букетик цветов и чуть отошедшего от общей кучи детей в плотной линеечной толпе. Хрупкие плечи сминаются под давлением ладоней, а никто вокруг не замечает. Шакальное качество школьной камеры видеонаблюдения делает еще страшнее. Матвей чувствует, как сердце срывается с тонких петелек и падает вниз, когда руки мужика с детских плеч перемещаются за детскую голову. Рывок в сторону — щелчка на беззвучном видео не слышно, но он все равно раздается в голове. И обмякающее тельце в белой рубашечке, и подхватывающие его руки, и впивающиеся в свернутую шею зубы. Оттянутый кусок. Рваное чавканье сквозь отсутствие звука. В черепе у Матвея выключают свет, а пространство вокруг, как перед нападением, замирает. Внутренние органы внезапно остро чувствуют гравитацию — она тянет их вниз, в осадок. Нет. Не, не, нет, нет, нетнетнетнетнет. И когда-то казалось, что уже ничего так не дернет. Интернет с самого детства, сотни пабликов с месивом и расчлененкой, кровавые крипипасты, фильмы о жестокости ради жестокости. Но Матвей все равно кладет телефон экраном в мятую простынь, ловя дрожащей рукой вибрацию Васиных сообщений, и крутит по голове номер школы. Видео снято в Молодечно. Общеобразовательная школа. Четвертая.  Он провел в ее зеленых стенах мучительные одиннадцать лет. И это кажется еще ближе, чем гадкое дыхание деда буквально в лицо. Это так рядом, почти вплотную, в физическом и переносном смыслах, и Матвей не может найти в себе достаточно слов, чтобы сходу успокоить Ваську, потому что впервые, кажется, в жизни приходится сначала успокаивать себя. — Да ну нахуй, — шепчет он сквозь стучащие зубы. Оглушающая тишина в голове пульсирует и булькает. Он встает на ноги, делая пару бессмысленных шагов по комнате, словно описывающая круг за собственным хвостом собака. Пытается откопать внутри захламленной башки хоть какое-то вменяемое объяснение, но память сквозь зубы плюется в ответ стоп-кадром этого страшного-страшного видео. Это больно — в голове, за глазными яблоками. Его черепная коробка слишком крошечная, чтобы в нее влезло что-то настолько массивное. И почему-то так хочется прикоснуться к человеку, который знает. Чувствовал, видел. Матвей берет телефон и пишет Антону прежде, чем успевает смутиться с того, насколько это неуместно, неадекватно, бестолково и вообще некрасиво. Вслепую пересылает этот пост, едва не отправляя его в какой-то совершенно левый чат с коллегами по подработке в кофейне или на складе. Вы: Пихдец смотри Вы: Привет Вы: Смлтри Вы: Это я Вы: Мотя в смысле Сердца становится слишком много — его биение перегруженное и навязчивое. Стучит внутрь и наружу, пульсацией подступает к глотке, и приходится сглатывать, сглатывать его рвотные спазмы обратно. Из диалога выходить стремно. На уровне животной памяти всплывает тепло, с которым Антон сжимает его руку, и живой запах, и человечность в карих глазах, и разделенный на двоих страх столкновения с изнанкой, от которой не спасут никакие металлические двери, даже если поставить на них самый хитровыебанный домофонный код. НотнА: блять НотнА: какого хрена От двух всплывающих шторок сообщений Матвей дергается и выдыхает одновременно. На полсекунды чувствует себя всрато — ведь прячется за совершенно чужой спиной, за иллюзорной безопасностью незнакомца вместо того, чтобы успеть просунуть пальцы под затягивающуюся удавку Васиной паники. Но это игра на перспективу. В таком состоянии он сам растревожит ее так, что охуеет вся планета. Вы: Это ж как тот дед да Вы: Бля пизздцй НотнА: а это не ии? НотнА: выглядит как какой-то пиздец Про ИИ он даже не подумал. Наверное, так не издевался даже Чат-ГПТ. Вы: Бля не знаю Вы: Как бцдто бы рил Вы: Жесиь какая-то НотнА: не паникуй раньше времени НотнА: пост выкатили считай только что НотнА: нужно подождать официальных заявлений Матвей хмурится и на секунду даже забывает, что происходит. Вы: Бля серьезно что ли Вы: Официальных заявлений? Вы: Они скажут что это ысе хуйня Антон читает и не отвечает. Секундное послабление снова меркнет, затягивается плотной гнилостной пленкой, и Матвей смотрит на три красных восклицательных знака из смайликов, которые начинают пост с этим видео. «ЧП Беларусь». Васька часто тупит в этот канал — и они обычно, блять, не шуршат по беспонту. Ладно, думает он, прикрывая глаза. Соберись нахуй, вспоминая, что вообще-то не считал себя ссыклом. Пора чутка полицемерить. Выходит из диалога с Антоном и заходит в чат к Васе, игнорируя весь непрочитанный истерический мат. Пишет, чтобы она успокоилась. И чтобы не паниковала. Что пока ничего неясно, и нужно дождаться подтвержденной инфы, и все будет хорошо, даже если будет пиздец. Тыканье в клавиатуру всегда помогает. Вася заметно успокаивается даже сквозь переписку, а Матвей отвлекается настолько, что, выходя из диалога с ней, на рефлексах тянется зайти в любимый канал про игры, чтобы почитать, насколько там в очередной раз обосралась Сони. Реальность по ту сторону их неуютной квартиры смеется в спину. НотнА: не скажут НотнА: [Пересланное Сообщение] Да ну. На. Ху. Й. На еще одном видео Молодечно сменяется Воронежем, а какой-то рандомный мужик — директрисой школы, бросающейся на завуча. Бензиновыми разводами букв: «чувствовала недомогание», «не могла не явиться на линейку», «с утра стало хуже, но все равно пришла в школу», «пострадавшая доставлена в больницу с множественными царапинами на лице». И, как только в голове формируется мысль, день проходит быстро. За ее грязным оттенком, похожим на жир, плохо удается различить мамин голос, когда Матвей звонит ей, чтобы спросить, как там обстановка в Молодечно и что говорят из их школы. Хорошо, что в итоге говорят целое нихуя, а обстановка паническая — на более серьезную информацию ресурсов мозга бы не хватило. Сюрреализм этой мысли приглушает панику вернувшейся домой спустя два часа Васьки. Их объятие практически не ощущается сквозь ватные конечности и нечувствительную от прострации кожу, зато собственный тон оказывается достаточно монотонным, чтобы она более-менее успокоилась и даже согласилась поесть. И страшные пять букв кажутся мозгу информативнее, чем все новости. З-о-м-б-и. Зомби. Натуральные, как вылезшие из экрана мультяшки. Кусачие, злые, бессознательные. Голодные до каждого нервного окончания — или совсем голода не чувствующие, лишь повинующиеся новым искусственно взращенным инстинктам. Укус в шею, царапанье в попытках дотянуться до мяса. Совсем как в фильмах. В играх и книгах. И они — зомби — почему-то не идут атаковать клумбы. Это слово-осознание крутится по башке, пока Вася достает из шкафа как-то привезенную папой бутылку коньяка, пока они расстилают по полу пледы и безрадостно чокаются двумя винными бокалами. Матвей катает по языку терпкое спиртовое тепло вперемешку с «з», «о», «м», «б» и «и». Привкус у этих букв похож на кислоту. И тишина за окном. Липкая, как вмазаться в смолу. Пиздец. Вася изо всех сил обхватывает собственные ноги, поджатые к груди, и пялится широкими глазами в пустоту пыльного пола. Голубой край пледа спадает с ее плеча, и Матвею подсознательно хочется завернуть ее в шаурму самых-самых пуховых одеял, чтобы согреть. Кажется, что ей холодно до обморожения, хотя на улице стабильные двадцать градусов. Васе нужен Матвей, а Матвею — свой Матвей. Всем троим пиздец как страшно. Телефон у бедра вдруг противно жужжит, и Матвей чуть не давится слюной, когда видит там сообщение от Антона. И становится вдруг так приятно — до желания улыбнуться сквозь скованные лицевые мышцы. Сквозняком по голове проносится сопливая мысль, что, какой бы пиздец ни произошел дальше, встретили они его вместе, и Антон это тоже чувствует. Больной бесчеловечный дед у подъезда стал их свахой. — Бля, — выдыхает он, бегая глазами по пересланному из «Лентача» посту. — Что там? — дергается Вася, по-детски быстро моргая. — На, — и он отдает ей свой телефон, сглатывая в резко сухое горло. В голове так пусто-пусто-пусто, словно мозг по-тихому съебался. Вася читает пост, и Матвею удается лишь залипать без концентрации на том, как белый свет экрана делает синяки под ее глазами еще более отчетливыми. Еще более точеным и очерченным делает эту беспросветную панику-осознание, когда Вася, дочитав, поднимает взгляд. Вот как. Матвей думал, что они — и ВОЗ, и государство, и менты, и вообще — разгоняют естественное течение, перестраховываются, наносят один за одним превентивные удары, и в итоге все быстро уляжется, так и не разжиреет. А потом — с-е-й-ч-а-с — Антон скидывает ему свежий репортаж, который сейчас крутят по всем каналам каждого белорусского зомбоящика. Там уже не советуют — досоветовались, блять. Там приказывают оставаться дома, не покидать своих коробок безопасности. Бессрочный трудовой договор на изоляцию, на этот раз настоящую. И все до последующих указаний, до стабилизации. — Моть, — выдыхает Вася, и Матвей уводит взгляд в пол. Вспоминает, как в двадцатом году, в разгар Ковида, специально убрал громкость музыки в ноль, чтобы в маршрутке из Молодечно в Минск услышать весь срач водителя, который настаивал на маске в салоне, и бабушки, которая послала его нахуй вместе с этим тканевым собачьим намордником. И впервые страх поджимает хвост, утихает. Его крепкие лапы подгибаются, и он со скулежом прячется в тени этого страшного осознания. Принятия реальности. Раз и два — больше некуда отворачиваться, не осталось развилок. Матвей, прикрывая глаза и сжимая зубы, наконец-то сам себе признается: все действительно в полной жопе. Без мемов и шуток. Все в полной ебаной пизде. — Ну, — несмело хмыкает он, расчесывая укус на колене. — Ты накаркала. — Что? — пришибленно дергается Вася. — Спизданула про изоляцию в самом начале, — и искренне пытается криво ей улыбнуться. Васино лицо перебирает десяток масок в секунду: удивление, шок, злость, невозможность признать, что он действительно только что это сказал. А потом она, как и всегда, сдается — и смеется хрипло и сдавленно, совсем невесело, едва сохраняя баланс с истерикой. Матвей улыбается по-настоящему. — Еблан, — смеется Вася, подползая ближе. Синим рулетом из пледа и страха сворачивается на его коленях, и он вдыхает ее жаркий запах духов и кокосового спрея для волос, за пользование которым сам пару-тройку раз отхватывал пизды, потому что стоит этот сраный флакончик три-тыщи-мильонов-денег, а он один раз в руки взял — и уже половины нет. — Е-мое, неужели у нас будет нормальный опыт изоляции, как у всего мира, — говорит он, похлопывая ее по плечу. — Переживем, Василий. Вася посмеивается — и молчит, потому что не верит. Матвей и сам себе не верит, ведь несет полную херню. Им всем — каждому вменяемому человечку — понятно, что этот пиздец быстро-быстро перерастает в настоящую трагедию. Просто и в это верить не хочется. Приятнее всего где-то на границе. Между страхом и шоком, страхом и надеждой. Осознанием и «нет, только не с нами». Матвей берет в руки оставленный Васей на полу телефон, упирая кисти ей в плечо, и снова отчаянно хватается за факт, что Антон написал ему первым, хотя вообще охренеть как не должен был. Вы: Пиздец, Тош Вы: Мы в апокалипсисе НотнА: Антон* НотнА: ага, пиздец Ой блять, усмехается Матвей, неосознанно прикусывая губу. Вы: Пиздец ТОШ мы в апокалипсисе какой нахуй АНТОН Вы: Можно хотя бы НотнА Вы: ??? НотнА: можно, только осторожно А ведь мы реально в апокалипсисе, думает, выдыхая и блокируя телефон. Васька на его коленях шумно дышит, глядя куда-то в стену, на свернувшуюся в клубки пыль. И на секунду проносится мысль, что завтра надо будет пропылесосить, чтобы совсем не освинячиться. Спустя еще одну доходит, что вообще-то можно и не заморачиваться.

*

Вася на удаленке — это сложно. Тревожная Вася на удаленке — что-то сверхъестественное. Сидит со своей подружкой Леной в Дискорде, перемалывая одну и ту же тему по кругу. Это все еще лучше, чем когда Лена приходила к ним, чтобы потом из-за двери в Васину комнату прорывался пьяный ночной смех, но все равно давит на голову даже сквозь собственные наушники. Никто не был готов. Не были готовы люди, которым нужно покупать в магазинах еду, зарабатывать деньги и ходить к врачам, если что-то болит. Не было готово государство, выкинувшее на улицы города россыпь патрулей и наглухо заперев народ под домашний арест. Менты, бродящие по дворам, выглядят несмело, докапываются до решивших тайком вылезти из дома неохотно и без гонора. Матвей наблюдает за их редкими парочками из окна и думает, что если страшно милиции, то всему пизда. А еще его подрывает нагло влезть к Васе в комнату и тоже потрепаться вместе с Леной, потому что Дима и Олег на панике совсем не готовы играть. Жаль, что так и не узнал у Антона, катает ли он во что-нибудь. Но тот как будто чувствует — пишет сразу, как Матвей запускает одиночную карту. НотнА: мне пришло НотнА: [Фото] Матвей хмурится, открывая скриншот сообщения от рассылки МЧС Беларуси. «Уважаемые граждане, в связи с режимом чрезвычайной ситуации и введением обязательной самоизоляции с 4 сентября будет осуществляться доставка гуманитарных продуктовых наборов по адресам постоянной регистрации. Доставка продовольствия будет осуществляться еженедельно в районе 12:00. Продовольствие будет оставляться у входных дверей квартир. Фиксация вручения осуществляется видеонаблюдением. Подпись не требуется. Просим обеспечить свободный доступ к входной двери, не контактировать с доставляющими и проверять содержимое до того, как забрать внутрь. На одного гражданина полагается один набор. Примерный состав набора на 7 суток: — крупы (гречневая, рисовая, пшеничная); — макаронные изделия; — хлеб в индивидуальной упаковке; — консервы мясные; — консервы рыбные; — сахар, соль, чай; — бутилированная вода (5 литров); — набор одноразовых масок в размере 10 шт. на человека. Нарушение режима самоизоляции влечет к уголовной ответственности. Следите за официальными каналами связи. Берегите себя и своих близких. МЧС Республики Беларусь». Охуеть, думает Матвей, моргая в телефон. Вы: Ну нихуя себе Вы: Бесплатный хавчик Вы: Всего лишь пришлось дождаться апока Антон читает сразу, но какое-то время молчит — кажется, задумывается, с каким долбоебом общается. Матвей ухмыляется от этой мысли, тут же пересылая сообщение Васе, хоть и сидят они в одной квартире. НотнА: да уж НотнА: вам приходило такое? — Ни-и-и-хуя себе, — тянет Вася, уже заходя в его комнату с телефоном в руке. — Ага, — оборачиваясь через плечо. Васька выглядит глупо и мило в своих розовых пижамных штанах, края штанин которых волочатся по полу, и в папиной выцветшей футболке — едва ли старше динозавров и чуть надорванной на рукаве. Несвежие волосы заколоты крабиком на затылке, и отдельные пряди нагло выбиваются со всех сторон. Она такая домашняя, будто этот дом и не рушится. — Еда на халяву, — хмыкает она, и Матвей улыбается шире Чешира. — Моя сестриня, — гордо вскидывая подбородок. — А чего нам не пришло? — Ты дебил? Мы ж тут не прописаны. — И? — Тут же написано, что по месту регистрации. — Ой, бля, — отмахивается Матвей. — Эта ваша взрослая херня с прописками… — Блин, знаешь че? — Хуй в очо? — Тут прописана мама, — хмурится Вася, перечитывая сообщение. — Ну да. Она же выписалась из Молодечно, чтобы тут прописаться. — А нахуя? Вася тяжело выдыхает, поднимая глаза к потолку-небу, словно старается досмотреться до Бога и попросить избавить себя от этого мучения. Матвей ехидно улыбается, хоть и реально понятия не имеет, на кой черт маме пришлось выписываться. — Потому что, Мотя, коммуналка в пятьсот раз больше, если в квартире никто не прописан. — С какого хера? — глупо моргает Матвей ей в лицо. — Типа. Там же никто не живет. — Ой, все, — отмахивается Вася, садясь на кровать. — Блин. Ща я ей напишу. Надо спросить, приходило ли ей сообщение. По идее, должно. А еще это, блин, значит, что нам придет только один бокс. — Чур сахар и чай мои, — скалится. — А чего Киндер Пингви не положили? — Чтобы срака не слиплась у тебя. Матвей смеется со «срака». Самое недооцененное из слов. За этим дурацким смехом так легко забыть, что им собираются присылать гуманитарные продуктовые наборы, потому что не работают ни магазины, ни курьеры. Вот и справедливость: в Ковид службы доставки обогатились, а сейчас все в одном корыте вместо лодки. И в двенадцать часов следующего дня они беспричинно, от скуки и интереса, стоят у входной двери, толкаясь и пытаясь отвоевать возможность посмотреть в глазок. В подъезде постоянно раздаются шумные шаги с этажей ниже — значит, скоро доберутся и до их пятого. — Ты вот генеральную уборку делала, а глазок не протерла, теперь нихуя не видно, — шипит Матвей, тыкая Васю локтем в бок. — Я работающий человек. Мне что, делать нехуй — глазки протирать? — Ну вот теперь нихуя и не видно. Борьба за глазок заканчивается его победой, как только на этаже показывается человек в белом защитном костюме с большой картонной коробкой в руках. Они оба замирают, как пытающиеся подсмотреть за взрослыми дети, и Матвей щурится в крохотный круглый портал во внешний мир. Белый Комбинезон ставит коробку под их дверью — в эффекте рыбьего глаза пластиковая маска-забрало на его голове выглядит почти смешно. На весь мрачный подъезд разносится блик вспышки, когда он фотографирует коробку, и Матвей жмурится, пропуская момент, как за Комбинезоном открывается соседская дверь. — Что там? — шепчет Вася, реагируя на звук, и Матвей шикает. Сердце ускоряет ритм, а потом, боясь быть обнаруженным, замирает. Комбинезон у Комбинезона наверняка громко шуршит, из-за чего он не сразу слышит, как скрипит медленно открывающаяся входная за спиной. Оборачивается — и дергается, едва ли не врезаясь боком в их с Васей дверь, и Матвею приходится собрать все яйца и органы в кулак, чтобы не дернуться вместе с ним. — Мужчина, вернитесь в квартиру, — громко говорит Комбинезон, и краем глаза видно, как у Васи широко распахиваются глаза. — Слышите, нет? Вернитесь в квартиру. Это не предупреждение. В полумраке — еще и сквозь пыль на глазке — совсем не видно, что происходит в раскрытой пасти соседской квартиры, Матвею лишь остается следить на моментально напрягшейся стойкой Комбинезона. А потом — как и сам конец света — все случается быстро. Из квартиры кто-то подается вперед, чем-то замахивается, совсем как дед в начале конца замахнулся на них с Антоном камнем. Кто-то грузный и бледный, под сопровождение неприятных гортанных звуков. Комбинезон пытается отскочить в сторону, но реагирует слишком поздно — и в итоге кричит, шурша и путаясь в ногах. По площадке разносится оглушительный лязг чего-то металлического. Они оба пропадают из поля зрения, лишь слышен отчаянный топот вниз по ступенькам, а Вася инстинктивно хватает Матвея за локоть. — Что там, блять, произошло? — шепчет-скулит она, сжимая и сжимая пальцы. — Там… Сердцебиение накатывает одной волной, раздается сразу и в ушах, и в груди, и в шее. Матвей сглатывает горький приступ тошноты, продолжая завороженно смотреть в глазок и привыкшими к темноте глазами с обостренным зрением различая на подъездном полу свежую россыпь капель. В полумраке они почти идеально черные. Страх сжимается в такт хватке пальцев на своем локте, и он заставляет себя оторваться от двери, отойти на пару шагов назад, утягивая Васю глубже в квартиру, как будто металлическая дверь — единственный гарант безопасности — вот-вот исчезнет, не останется шансов. — Там, бля… — сдавленно выдыхает Матвей, когда они оказываются в другом конце коридора и утыкаются спинами в стену. — Кто-то из соседней вышел. И вроде как напал, я не знаю, с ножом. — Из квартиры напротив? — шепчет Вася, вцепляясь в его плечо уже двумя руками. — Ага. — Там же этот живет, ну как его… Валерьевич какой-то. Он однажды приходил спрашивал, есть ли у нас свет, когда у него пробки выбило. Такой здоровый мужик, да? — Ну не то чтобы прям… здоровый, — панически усмехаясь. Антону повезло жить в квартире с окнами на подъезд. Их с Васей окна выходят на тыльную сторону дома, а сейчас не хочется ничего больше, чем понять, успел ли убежать Белый Комбинезон. Был ли вообще у Валерьевича шанс его догнать в таком состоянии. Умеют ли они вообще бегать. Это теперь и правда «они». Спустя часа два, когда в подъезде стоит душащая тишина, а они с Васькой уже перегрызли эту тему до обглоданных костей, Матвей решается затянуть коробку в квартиру. Они — ими, а бесплатный хавчик на пороге не валяется. Разве что сейчас. Васька нервно мнется в конце коридора, а он максимально по стелсу крутит барашек замка. Приоткрывает дверь — тишина подъезда впитывается в барабанные перепонки. Опускает взгляд на пол, сглатывает. Чуть поодаль от коробки по полу хаотичным созвездием раскинулись кровавые капли, неровная дорожка которых уходит к ступенькам. Соседская дверь открыта настежь, а недалеко от нее бликует в тусклом свете из маленькой форточки на лестничной клетке лезвие ножа. Обычный кухонный. Деревянная истрепанная ручка. Пиздец, думает Матвей, шумно, зато быстро затягивая тяжелую коробку в квартиру. Старается тихо закрыть дверь, но та в итоге хлопает от сквозняка — да и хуй с ней. Главное, что свои крупы-чаи отвоевали. Вот бы это еще было единственным, что пришлось отвоевывать. — Ура, — выдыхает Вася, подходя ближе и садясь перед коробкой на колени. — Герой. — Ну а то ж, — хмыкает Матвей, стирая со лба пот. — А что они имели в виду под «проверить»? — Не знаю, — пожимая плечами. — Может, пересчитать, хватает ли в гречке крупинок. — Дебил, — усмехается Вася, доставая подготовленный канцелярский нож, чтобы разрезать плотные слои скотча. Не наебали. Крупы, чай, сахар, макароны. На кой-то хер маски — видимо, чтобы и дома быть на корейском стиле. Тушенка даже нормальная — такую папа регулярно берет на рыбалку, чтобы делать в небольшом котелке самые вкусные в мире макароны по-флотски, аппетит к которым просыпается только у воды. Но Матвей замечает, как Вася медлит, прежде чем разложить все это по полкам на кухне. Он и сам медлит с осознанием, в какой пизде они оказались.

*

НотнА: [Пересланное Сообщение] НотнА: охуеть Уже примерно два дня Матвею хочется, чтобы Антон просто прислал ему мем. Хоть один. Хоть самый-самый нормисный, про Гарри Поттера или как тяжело по утрам до первой чашки кофе. К сожалению, у Антона мемы только на футболке, а в переписках — новости, которые он умудряется читать как будто бы раньше, чем каналы их постят. Но он прав. Действительно охуеть можно. Моментально закрытые границы Литвы, Польши и Латвии — база, удивляться было нечему. А вот с гуманитарного коридора с Россией, которая официально принимает огромные потоки белорусов, не высадиться невозможно. Не нужны никакие приглашения или причины для пересечения границы. Просто плывите, сосиски. Матвею кажется, что его взяли двумя пальцами за шкирку и бросили в разрушающий поток параллельной реальности. Тело рвется на молекулы, расщепляется на атомы, а он все несется, несется сквозь это радужное течение и видит тысячи вариантов развития событий, которых в их мире существовать не могло. Вы: Какого хуя НотнА: вот и я о том же Просто пиздец. Какой-то доисторический абсурд. — Ва-а-а-сь, — тянет Матвей достаточно громко, чтобы она услышала. — А? — Иди сюда. Вася что-то бросает Лене, звук ее шагов быстрый и тревожный, и Матвей протягивает ей телефон с открытым постом вслепую, пытаясь понять, через сколько окончательно отлетит колпак. Интересно, способен ли мир сойти с ума — или сумасшествие только в глазах на этот мир смотрящего. — Ты что, с Антоном общаешься? — спрашивает Вася. — Читай, — рыкает Матвей, и она недовольно цокает. И практически слышно, как по мере чтения в ее башке останавливаются шестеренки. — Что, — выдыхает она тихо, и Матвей кивает. — Пиздец. — В смысле, это, ну… это не мем? — и наверняка лезет в другие каналы. — Какого хера? — Слава богу, Василий, что ты тоже это видишь. Я думал, что кукухнулся. — Что происходит? — и Васька нервно усмехается. — Они там что, ебу дали? Я же, ну, то есть на «Лентаче» том же постоянно пишут, какая там у них жопа, нападения постоянные, тоже изоляция. Какие, блять, беларусы? Типа? Лишняя пара миллионов человек? — Ты у нас эксперт-политик, не? — Я… — тяжело выдыхая. — Я щас вернусь, — и мигом вылетает из комнаты. Оставленный ею на столе телефон все еще горит своим тусклым экраном, способным транслировать только конец света, и Матвей позволяет себе задержать дыхание и нырнуть в прострацию, где невозможно думать. Нечем думать. Тянет поговорить с Антоном, но не по поводу конца света, а как в фантазии из первой встрече. В голодной темноте ночного балкона, за сигареткой-жвачкой. Чтобы щеки немного подпекало от пива, воздух из окна был душный и влажный. Поговорить о жизни, играх, универе. Айти, бог его простит. О нормальном, которое когда-то было. Которое кто-то по стелсу украл. Вася возвращается спустя минут десять, шумно топая и вихрем проносясь по комнате, взбудораженная и румяная на этот раз не от солнца — от стресса и волнения. Пару раз тяжело вздыхает, как делает всегда перед мини-лекциями, и говорит одним потоком: — Я почитала новости. Россия говорит, что делает это ради помощи Беларуси, так как у нас не хватает ресурсов, чтобы выдержать эту изоляцию, мол, Европа отвернулась, спасает только себя, а мы наших не бросим и поможем. Ну, братские народы, почти одна семья, все дела. У них есть какой-то экспресс-контроль на границе, а дальше — во временный лагерь, а потом даже расселять планируют где-то на изоляцию. Америка отреагировала нейтрально — там придерживаются мнения, что насрать на мотивы, лишь бы реально помогли людям, потому что, к-хм, нас все считают чмонями, а Литва-Польша-Латвия не рискнут влезать по понятным причинам. А в Европе все бомбят, что это чисто выебон, типа, гляньте, спасаем всех слабых, такие мы сильные и классные, понты простые. Вот. Но охуели все. Нет. Нет, блять, хватит. Матвей вменяем — это мир пизданулся на голову. — Серьезно? — выдыхает он, поднимая на Васю уставший взгляд. — Что именно? — моргает та в ответ. — То есть на планете происходит ебаный зомби-апокалипсис, а весь ебаный мир в это время ебет, что и почему делает ебаная Россия? — вскидывает он руку, и Вася от неожиданности приоткрывает рот. — Правда? Рот ее закрывается. Открывается снова — и опять захлопывается. До Васьки будто стрелой сквозь голову доходит, что происходит на самом деле. За монолитными стенами политики, любых государственных границ, ВОЗ-а, Минздрава и армии. В том крохотном измерении реальности, едва приоткрытой форточке, которую человечество все пытается запереть. — Блять, — выдыхает она наконец, и плечи ее опускаются. — Ты правда так сказал. — Что сказал? — Зомби-апокалипсис. Блять. Он и правда это сказал. Перед Васькой, ей в лицо. Ситуация патовая, дела его плохие, все совсем-совсем неважно, но исправлять уже поздно — и, в конце концов, иногда честность тоже является методом защиты. Поэтому Матвей лишь криво улыбается. — Ну ты че, — усмехаясь. — Я же столько зомби-игр прошел. «Даин Лайт», «Лэфт фор Дэд», «Проджект Зомбоид», «Ласт оф Ас». Всех «Резидентов». «Зомби против Растений», в конце концов. Вася невесело, но искренне улыбается, и миссия выполнена хотя бы на двадцать процентов. Разрушающее давление в башке спадает, оставляя на черепной коробке лишь тонкое сплетение трещин. На несколько секунд даже становится весело, ведь кто бы мог подумать, что поп-культура прорвет хрупкую материю и проползет внутрь настоящего мира. Матвей в вопросе пиздеца планете делал ставки на восстание машин. Между Коннором и Щелкуном выбор очевиден. — Ты шаришь в этой теме? — улыбается Васька, щуря свои голубые глазища. — А то ж, ебать мой рот, — гордо вскидывая подбородок. — Я почти как Леон Кеннеди. — А из зомби в реальной жизни падают патроны? — Ну, я не проверял, но наверняка, — кивает Матвей. — Правда, у нас нет оружия. — Блять, — и она посмеивается, качая головой. Матвей больше балерина, чем Леон Кеннеди, а в «Резиденте» рядовые зомби не кидались камнями и не сворачивали шеи, но так легче. После долгого игрового запоя начинаешь воспринимать рандомные бутылки под подъездом как лут — может, если прикинуться, что это все игра, то так и окажется. А в играх есть сохранения, чек-поинты. Чит-коды, спидран. Даже самую сложную ебаку в «Дарк Соулс» можно захуярить, если достаточно раз сдохнуть и выучить ее повадки, и второе прохождение всегда идет на хардкоре, чтобы не было скучно. По карманам у зомби раскиданы гранаты и патроны, в рандомном серебристом ящике сто пудов найдешь винтовку. Зомби должны были тихо сидеть в играх, фильмах и комиксах, их неживые тела — оставаться пиксельными, шарнирными, загримированными. Так, чтобы можно было убить пятью патронами из пистолета, двумя из дробовика, одним — винтовкой с оптическим прицелом, ровно-ровно в середину лба. В играх тонуть приятно. Ты там всемогущ, даже если умираешь, и все делается для тебя. Матвей часто не замечал реальный мир за играми, даже когда тот был нормальным. И помнит все папины упреки, мамины угрозы, Васькины закатанные глаза, когда она к семи утра встает на работу, а он еще не ложился, потому что с клавамыши невозможно пройти одну конкретную локацию в шестом «Резиденте», а в играх не должно быть невозможного. И сейчас, когда жизнь сама переключается на хардкор, ему совсем не хочется выныривать. А страшно до усрачки было даже Леону Кеннеди.

*

Дрон снимает подъезд к границе с огромной высоты, и поток машин похож на муравьиную колонну. На таком расстоянии кажется, что их не так много, но стоит приблизить, попытаться разобрать каждый отдельный корпус Киа, Ниссана или Мерса — и создается ощущение, что скоро вместо ста сорока шести миллионов Россия разжиреет на все сто пятьдесят. И, пока Матвей решает оставаться внутри иллюзии пикселей и сгенерированных уровней, люди вокруг него почему-то продолжают играть в политиков. Вася говорит, что Россия с этим гуманитарным коридором выебывается, но на безрыбье и выебон счастье, хоть и совсем непонятно, что они там творят в этих проверочных лагерях. Папа и мама — что все это очень подозрительно и выглядит как политическая манипуляция. Антон называет всю эту дичь спасительным решением. Матвей считает, что они все ебанулись. Он один остался вменяем — последний герой. Вася сошла с ума на политике лет в шестнадцать. Он тоже пытался отыскать ее следы, но каждый раз натыкался на тупики одного простенького ощущения: меня наебывают с обеих сторон. И вспоминал слова училки по обществу: вы никогда ничего не знаете — вам лишь дают на обозрение одну десятую часть, а из этой десятой вы выбираете видеть конкретную половинку. Папа как-то назвал эту позицию «удобной». Но папа по жизни делал все, чтобы жить было неудобно. И вот они где в итоге. Ебанулись. Наглухо, все. И ему непонятно, совсем как маленькому ребенку. Непонятно, почему все вокруг — родители, Вася, Антон, Дима и Олег с их семьями, люди с телека и комментаторы под постами — вдруг перестали замечать за официальными заявлениями, что мир рушится. Почему Вася залипает на обсуждение под постом о гуманитарной помощи из Китая в Европу больше, чем на видео, где женщину на улице кусают в руку. Почему мама звонит ему и негодует, как можно запрещать свободное перемещение по стране, но разрешать выезд в Россию, пока по миру носятся новости о первых детях с симптомами заражения. И почему Антон скидывает ему посты о попытках людей прорвать границу с Литвой вместо того, чтобы задуматься, почему эти границы перестают что-либо значить. А Матвей, кажется, единственный варится, стараясь дотронуться до дна кипящей кастрюли. В Ковид было страшно. Обнаженный хрупкий мир, только привыкший называть себя современным, был не готов. Испуганно вжимался в стены, жмурил глаза. Но люди умирали. Пачками, один за другим. К сожалению тогда. И к счастью бы сейчас. Потому что теперь больные не умирают. Вообще. И от осознания становится жутко, даже если воспринимать себя главным героем глупой экшен-игрушки. Ковид справлялся сам, снисходительно забирая ответственность с некрепких плеч человечества, пока оно истошно пыталось наклепать вакцину и лишь вело счет. А сейчас вакцина не клепается. На нее не хватает ни времени, ни рук. Вокруг все умирают, просто остаются живыми.

*

Впервые это случается, пока Матвей, устало потирая лицо, читает статью какого-то доктора. Еле-еле что понятно на этом всевышнем медицинском английском, и приходится забивать отдельные абзацы в переводчик. В какой-то момент тот перестает переводить, лишь крутит колесиком загрузки. Крутит. И крутит, и крутит. — Моть, — зовет его через минуту Вася. — У тебя вай-фай работает? И он понимает, что проблема не в ноуте, еще раньше, чем встает и перезагружает роутер, на котором больше не загорается зеленая точка подключения к сети. Они вдвоем стоят напротив этой белой пыльной коробочки, словно стараясь загипнотизировать ее на работу, и Матвей вспоминает глушение интернета во время митингов. Мобильного, вай-фая. Пришлось вспомнить, что такое смс-ки. — Да ну не, — сглатывает Вася, моргая на роутер. — А ты оплачивал? — Ага, — кивает Матвей. — А точно нормально перезагрузил? — Ага. — А мобильный работает? Матвей знает, что не работает, еще до того, как достает из кармана домашних шорт мобилу и пытается зайти хоть куда-нибудь. Хоровод крутящихся колесиков и троеточий, грустная Е-шка в уголке экрана. Вася шумно выдыхает, вдыхает с надрывом. — А мобильный оплачивал? — Ага, — и Матвей блокирует телефон, бросает взгляд в окно. А ведь хотел как-то проснуться в семь утра, чтобы улыбаться шурующим в школу детям. Украли все: и школу, и школьников, и возможность куда-то шуровать. Скоро тайком прихватят улыбки. Однажды за пять минут до рассвета украдут и утро. Вася срывается с места в свою комнату, и громкая связь разносит телефонные гудки по всей квартире. Сердце застывает, легкие сами по себе задерживают дыхание — вдохнуть удается только с маминым голосом по ту сторону трубки, сквозь разделяющие дом и Минск километры. — Да, Васен? — Господи, слава богу, — шумно выдыхает Вася, садясь на кровать, и Матвей ступает на порог ее комнаты, плечом опираясь на дверной косяк. — У нас отрубился интернет. И мобильный, и вай-фай. — Боже. Это глушат? — Да, наверное, — нервным подрагивающим голосом. — У вас есть? Матвей обводит взглядом ее отчаянные попытки модернизировать свою советскую старенькую комнату. Однотонное постельное, пастельного цвета ящички для вещей, два купленных в мебельном светильника с обволакивающим теплым светом. Ровный рядок кремов в однотонных коричневых банках. И красная лава-лампа, которую он дарил ей на какой-то Новый Год, у изголовья кровати. Неужели это все… — Да не знаем. Мы телевизор смотрели. Сейчас. Саш. Саша! Что-что, проверь, есть у тебя интернет? Ну где-где, на телефоне. Нет? А мобильный? Блин. Ты точно включил? Ой, все, хорошо, хорошо. Нет, Васен, и у нас нет. — Бля, — негромко говорит Матвей, потирая переносицу, и Вася бросает на него ты-че-блин-взгляд. — Ладно, — выдыхает она, съеживаясь на кровати. — Главное, что связь работает. Ее вряд ли отключат, а интернет, ну… чтобы не распространяли информацию. И дезинформацию. Соцсети, все дела. — Да уж. Ну ты не волнуйся, Васен. Пройдет. Вы там как? Как Матвей? — Я гуд, ма-а-м, — тянет Матвей, улыбаясь Васе и телефону. — Господи, подслушивает, что ли, стоит? — Ну да, — пожимает он плечами. — Хочу разгадать, что такое это ваше «о нашем, о женском». Мама смеется, а Вася добродушно закатывает глаза, и Матвей почему-то резким ударом по затылку чувствует, что этот момент отпечатается в памяти, окостенеет перед глазами — как проплешина в плотной ткани нового разрушенного мира, сквозь которую можно заглянуть в прошлое. В этом прошлом казалось, что должно быть лучше. Оказывается, все познается в сравнении с тем, как может быть хуже. — Вы только это, мам, — тянет Вася, катая между пальцем нитку от пододеяльника. — Не выходите там никуда. Сидите дома. Как послабления пойдут — мы приедем обязательно сразу. И, главное, папу не выпускай никуда. Ни на какие рыбалки. — Я стараюсь. Знаешь, как это сложно? Он уже сидит на удочках. И от этого так же, как после видео с ребенком, сжимается желудок. Васька мягко посмеивается, и становится еще больнее. Это чувство нарастает, поднимается от низа живота вверх, к грудной клетке. Опоясывающее и дробящее, распирающее хрупкую грудную, и Матвей сглатывает, сглатывает еще раз, хотя, возможно, стоит засунуть два пальца в рот и выпустить наружу. — Ну вот и старайся, — улыбается Вася. — Ладно, давайте там. Позвоню еще вечером, ок? И, если вдруг у вас появится интернет, позвони сразу. Возможно, вскоре его вернут. Ок? — Добренько. Давайте там, у меня «След» начинается. Матвей, не твори глупостей. — А че я? — и собственная улыбка под такт Васиного смеха ощущается лезвием.

*

Акция невиданной щедрости заканчивается быстро. Очень короткая «черная пятница». А зомби-апокалипсис всегда происходит быстро — это канон в любой из вселенных. Чума, Эбола, Ковид — сплошные трагедии потерь. Эта херня тоже про потери. Но, как в анекдоте, есть один нюанс. Не война ведь — зараженным не нужны никакие границы, ресурсы, влияние. Их не-жизнь поддерживают человеческие мораль и милосердие. Им самим похуй. Интернет то есть, то нет, и то выборочно: у них с Васькой редко, как на праздник, а у Антона с Гришей, хоть и живущих недалеко, в основном грузят соцсети, где количество постов резко сокращается, потому что со связью проблемы вообще везде. И теперь абсолютно похуй, какие там у Гриши часы, какие шутки он шутит и куда смотрит. Все простительно, если с помощью его регулярных звонков Васе они узнают, что происходит в мире. Однажды Матвей за бутылкой дешевого джина закусился с Димой насчет сценариев зомби-апокалипсиса в реальном мире. Было так давно, года три назад, а все равно помнит собственную позицию. Сначала переполнятся больницы, потому что никто не будет убивать больных, которых невозможно и вылечить. Врачи — герои, но не смертники, и они бросят свои халаты, оставят прокаженные инфекционки. После врачей всегда идет армия. Солдаты — смертники, но не герои, и они бросят свое оружие, покинут посты. Дима затирал, что всех просто начнут стрелять. Он проебал в споре, даже если это уже не имеет смысла. Зато с семьей успевает выехать в Россию к дальним родственникам за день до того, как гуманитарный коридор закрывается. Выебываться братством, оказывается, можно, но недолго. Дело пары дней, и в одну ночь толпу машин на границе просто разворачивают. Мол, теперь впускаем только по приглашению. На следующий день Антон скидывает чудом загружающийся пост о том, что приглашения из России, как и временные регистрации, начали продавать, и Матвей впервые за последние две недели ржет так громко, что Васе с испуганными глазами приходится бежать в его комнату и проверять, не ебанулся ли он окончательно. И в тот вечер, когда Гриша звонит Васе и говорит, что по Телеграму гуляют многочисленные видео солдат, убегающих от неадекватной толпы, впервые раздается громогласный вой городских сирен. Они будто дышат своими бездонными металлическими легкими — дробящий перепонки вой спадает и нарастает, спадает и нарастает. Кажется, будто должно быть темно, лить дождь, но их громкий-громкий вой подсвечивает мягкое солнце сентябрьского заката. Они вдвоем — Васька опять цепляется за его предплечье длинными ногтями — стоят у окна, щурясь от солнечных стрел-лучей, глядя на залитый остатками тепла пустой двор. И слушают. Внимание! Внимание! Граждане! На территории Республики Беларусь действует режим полной изоляции. Немедленно вернитесь в свои дома. Выходить на улицу строго запрещено. Оставайтесь в помещении. По кругу. По кругу. Каждые десять минут. Матвей сжимает в ладонях округлый край подоконника, на котором в гору свален всякий хлам. Какие-то тряпки, губки на случай, если разлил молоко на пол. Старый прабабушкин блендер, которым никто не пользовался лет десять, и журналы с желтыми страницами разгаданных кроссвордов. Старый мусор. Но под монотонное нытье сирены мусором кажутся и его новый игровой ноут, и Васькина кольцевая лампа, и хлеб в этой блядской индивидуальной упаковке. — Боже, — шепчет Вася, когда серый монолит соседней девятиэтажки прячет за собой красное солнце, и ее глаза смотрят строго вперед. В разводы на окне. — Что? — дергает головой Матвей. — Всему пиздец. В плане. Правда пиздец. Матвей задерживает дыхание, стараясь аккуратно притронуться к ощущениям внутри солнечного сплетения. Натыкается на липкий панцирь, скрывающий под собой привычный страх, тревогу, панику, невозможность поверить. Шершавый, шипастый. Панцирь простой тоски. Смотрит на спальный район за окном, чувствует под пальцами подоконник, ощущает давление Васиных ногтей на предплечье и слышит приглушенный звук скачанного на ноутбук «Властелина Колец», который они оставили, когда начали выть сирены, а уже почему-то скучает по этому всему. Уже кажется, что ничего нет. Что все — от кроссвордов до утра — украли, пока он спал.

*

Мамин голос из телефона сначала барахлит, а потом замолкает. Ровно в момент, когда Вася просит их оставаться дома и ни при каких обстоятельствах не покидать квартиру, даже если та уже девять тысяч раз повторила, что никуда они не собираются. Так впервые отрубается сотовая связь. А потом и во второй раз, третий, четвертый — сначала не удается дозвониться Грише, потом Лене, а затем и Антону. Они пытаются раз в двадцать минут. Почти перестают от отчаяния и отсутствия надежд, когда наконец удается достучаться до Гриши — связь хреновая и прерывистая, пунктирная насквозь, но есть. А потом снова нет. И снова есть. Праздник. Матвей по телефону разговаривать ненавидит — нахуя, если изобрели переписки — и все равно начинает скучать по пережеванному расстоянием звуку человеческого голоса. Еще бы кого-нибудь, кроме Гриши, у которого, видимо, карт-бланш на более-менее стабильную связь. Но по звонкам скучать удается меньше, чем по горячей воде. Васин писк из ванной, когда вместо нее полился ржавый лед. И воду, в отличие от связи, бесполезно сторожить двадцатиминутными забегами. Остается быстро-быстро, как и все в жизни, смириться. Васи хватает на три неполных дня. Три мучительных дня, разрываемых сиренами и ноющими от холодной воды зубами. Матвей предполагал, что так будет, даже продумывал сценарии. Просто не учел, что просто послать ее нахуй — недостаточно. — Мотя, пожалуйста, — жалобно тянет она, ходя за ним по квартире. — Ты что, ебанулась наглухо? — рыкает он, резко к ней разворачиваясь. — Совсем, да? Так бесит, блять, что даже наливающиеся на ее веки слезы не способны снизить градус. Потому что знал. Точь-в-точь по сценарию. Одним счастливым утром она просыпается еще более хмурой, чем обычно, и полдня молчит. Копит силы и ману. А потом раскрывает рот — и пиздец. — Я не могу так, Мотя, ты не понимаешь, что ли? — давит Вася. — Она перестала отвечать еще раньше, чем вырубили связь. Значит, что-то случилось. — А, то есть вероятность, что в ее районе связь рубанули раньше, ты даже не рассматриваешь? Она живет за три пизды. Где, кстати? Уручье? Другой конец города? — Какая разница? — уже более раздраженно. — Большая. Давай согласимся, что ты ебанулась, забудем про это и пойдем поспим. И он не может ее винить. Осуждать, считать дурой. Это ведь так по-человечески, так по-Васиному — истерическое желание поехать и проверить, что там с пропавшей в паутине вырубленной связи Леной. Как жаль, что в комплекте с отсутствием причин для обвинений и осуждений не идет бонусом отсутствие злости. Матвей злится на нее как пиздец. — Иди нахуй, — шипит Вася, и ее щеки краснеют. — Я, конечно, понимаю, что у тебя с твоими Олегами и Димами никогда не было настоящей дружбы, но у меня, блять, есть. Я надеюсь, что есть. — При чем тут Дима и Олег? — морщится Матвей. — А ты бы не пошел проверить, как я там, если бы я жила в другой квартире, а связь пропала? — Ты моя сестра, ебанутая, — и он почти вскрикивает, разделяя пополам ее злость. — Сам ты ебанутый. — Вася, блять, — насильно заставляя себя выдохнуть. Они всю жизнь играют одни и те же роли, постоянно ими меняясь. Иногда Вася пытается аргументами и фактами убедить Матвея, что не нужно сваливать из квартиры, если мама наругалась из-за четверки по английскому. Иногда Матвей из кожи вон лезет, лишь бы убедить ее, что не нужно бросать универ только потому, что препод по физре — хуйло. Так Матвей никогда не сбегал из дома, а Вася закончила с красным. Просто раньше декорации были целыми. — Ты понимаешь, что хочешь сделать? — говорит он спокойнее, контролирует голос. — Она живет далеко. У нас нет машины, нет прав. Яндекс, если что, не ездит, даже если тариф пизда-пиздец. Ты не знаешь, в квартире ли она вообще или уже куда-то уехала. Васька начинает сдаваться. Ее злость из румянца обращается в бледность, а плечи постепенно опускаются. Взгляд — мокрый-мокрый — тупится в пол, лишь бы не смотреть в глаза правде, и губы поджимаются. Она выглядит такой уставшей, что Матвея начинает тошнить. Но он продолжает: — Я понимаю, что она твоя подруга, но у нас, если что, еще и родители без связи вообще в другом городе. Это просто полная ебанутость — куда-то сейчас уехать. Даже не уехать, а уйти, потому что, снова же, не на чем нам ехать. — Я знаю, — отмахивается Вася и окончательно сдается. — Мне просто… хреново. И кажется такой маленькой — не хватает белых бантиков по обе стороны от головы, смятой в истерическом объятии игрушки в руках. Вася старше его на три года, но сейчас в ней совсем не остается ничего взрослого. Кроме, наверное, трагедии на линии голубой радужки. Матвей делает шаг вперед, вытягивает руки. Ее объятие бессильное и уставшее. — С ней все ок, отвечаю, — говорит Матвей, поглаживая ее лопатку. — Веришь? — Нет, — шепчет ему в грудь, шмыгая носом. — Э-э. — Ладно, верю. Верю. Не верит, конечно. Как и сам Матвей. Просто они не в игре — даже не получится загуглить, какие там ебучие провода у машины нужно скрестить, чтобы завести ее без ключа. Из-под подушки не достать ствол, не выйти из квартиры на уверенности и не оскалиться в лицо страшному голодному миру. Они не обсуждают, что делать дальше. Ни в один из этих бесконечных дней, под которыми рушатся ступени и проседают дороги. Это в тысячу раз страшнее, чем сраться, кому достанется бабкина хата. Матвей мягко гладит Васю по спине, думая, что бесконечно так продолжаться не может. Хорошо, что сейчас удалось спустить на тормозах, но однажды — скоро, некого обманывать — им придется ступить за порог. Хуже только то, что они такие смелые будут не одни.

*

Чистить зубы и умываться ледяной водой — просто пиздец. Еще и не бодрит. Спать хочется жутко, но потом будет болеть башка, а кто знает, на сколько хватит Васиных запасов Цитрамона, поэтому нужно вставать и имитировать жизнь внутри их старенькой одинокой квартиры. И каждое утро кажется, будто все приснилось. Ваське не стоило выкидывать свой ловец снов из две тысячи четырнадцатого. Матвей зевает так, словно вот-вот порвет пасть, и тянется на кухню. Там есть все: жужжащий холодильник, кроссворды на подоконнике, бабушкин пузатый оранжевый чайник со стертым цветочком на боковине. Все, кроме Васи, которая в это время должна торчать тут перед рябящим экраном, потому что больше в квартире делать нехуй. Не-а, думает Матвей, разворачиваясь в ее комнату. Там тоже есть все: и кольцевая лампа, и нежное пастельное постельное, и розовая футболка с пушистым котенком. Даже старый школьный рюкзак с аниме-значками. А Васи нет.  Нет. Нет, ебаный в рот. И он спринтом проносится по квартире, заглядывая в ванную, в шкаф, в узкую пыльную кладовку. Зная, что не найдет ее ни среди вещей, ни за шторой, ни под блядским отламывающимся плинтусом. Только в самый последний момент, когда сердце уже подступает к глотке, белый лист бумаги, рваным куском скотча приклеенный к двери, привлекает его внимание. — Дура ты тупая, блять, ну нет, пожалуйста, — шипит Матвей себе сквозь зубы, подбегая к двери. Округлый Васин почерк, нервные взмахи черной гелиевой ручки. прости прости прости прости прости, Мотечка я знаю, что ты меня убьешь, но нет поводов, потому что ты еще даже не проснешься, как я вернусь. я с Гришей, он на машине, мне нужно ее проверить, я не могу иначе, не волнуйся, я скоро вернусь у меня в столе лежит шоколадка киндер, возьми, это тебе! люблю не злись плиз мур мур мур — Бля, — жмурится Матвей, сжимая хрустящий край листа в ладони. Внутренние органы в привычном уже ощущении рушатся, оседают в тазовых костях. Вася. Вон там, среди воя сирен и пустых осиротевших улиц. С Гришей, не с Гришей — она там, за стенами и металлическими дверями. По ту сторону безопасности их опасного мира. Долбеж в ушах похож на дабстеп, а пальцы отрывают острый краешек листа. — Так, ебаный в рот, — нервно выдыхает Матвей, концентрируя взгляд на отклеивающемся куске обоев. — Кип калм. Вдох-выдох. Так, бля. Так. Ага. Ебаный в рот. Ладно. Так. Все по блядскому канону блядского апокалипсиса. Что-то — кто-то бесконечно конченый — заставляет героя выйти из убежища, ступить на полосу огня. Впервые столкнуться со слюнявой пастью оскаленного мира и глотнуть настоящего адреналина. А дальше лишь пизда по кочкам и жизнь по пизде. Так героями и становятся. В конце концов, охуели бы все гномы, реши Бильбо, что нахуй ему сдалось выходить из дома. Матвей вдыхает, сглатывает дрожащий выдох. Его всегда бесили видео про «синдром главного героя», потому что придуркам лишь бы понапридумывать хуйни и диагнозов, чтобы чморить других и не давать самим себе нормально жить. Но сейчас он и правда чувствует себя таким — все нутро кричит: действуй, иди, беги, помогай, спасай, что-нибудь, никто, если не ты. И он снова срывается с места, забегает в свою комнату, чтобы по-быстрому одеться, параллельно думая, что вообще делать. Берет в руки бесполезную тушку телефона — связи все еще солидное нихуя. Куда идти, куда бежать, как помогать. Разложившиеся на молекулы мысли путаются и скачут, а ясно одно: спасать нужно Васю. А потом она получит пизды. Натягивает первые попавшиеся светлые джинсы, черную футболку. И вдруг застывает на месте, обводя замутненным взглядом свою комнату. Блистер Цитрамона на столе, разноцветные носки у стола. Грязный моток пластыря, массивный павербанк. Наспех запиханная в шкаф чистая одежда. Ну, епта. Все идет по канону. Зараженные, паника, границы, разруха. А еще в канонах апокалипсиса главный герой — поразительный долбоеб — идет на войну с миром в одних кроссовках, кожаной куртке и с полупустой пачкой жвачки в дырявом кармане. Ему похуй — он или в игре, или в Америке, оружие найдется у зомби за пазухой или в каждой встречной хате. Матвей стоит, по-дурацки опустив плечи, и думает, что в этой вселенной нужен баланс. Если вокруг полно оружия или аптечек, герою позволено быть тупым и сорваться в ад с голой жопой. Если герой живет на окраине Минска и никогда не держал в руках даже пневматическое ружье — без шансов. Вдруг дорога за спиной начнет рушиться. — Ебучий случай, — качает он головой, вспоминая, где лежит Васина дорожная сумка. Сумок и чемоданов на нижней полке шкафа дохрена, и Матвей наспех выбирает самую вместительную и одновременно компактную. Вещи ее, разноцветные и пахнущие кондиционером, аккуратно лежат на полках и висят на вешалках, а через секунду уже нет — он сваливает все на пол, стараясь выбирать прочные теплые ткани. Джинсы, худи. Идиотский свитер с вышитой совой. — Ну конечно, — ворчит Матвей, скручивая шмотки рулетом и заталкивая на дно сумки. — Прям как когда в Крым ездили. Мотя, блять, собирает вещи, а «я с подружками гулять, нет времени, потом соберусь», ага. В голове усмешкой ехидно мигает лампочка. Есть одежда наверх, а есть под низ. Матвей тяжело выдыхает, глядя на полку с Васиным нижним бельем. Пиздец, лучше бы Кричевскую обсуждали — это был достаточный уровень близости с сестрой. И как-то неловко, поэтому он не смотрит, просто сгребает в одну кучу белье вместе со скрученными парами носков. — Как же я тебя, блин, ненавижу. Из своего шкафа вещи вылетают еще быстрее и сразу мятыми. Джинсы, спортивки, худи, футболки. Трусы, носки — даже домашние, с протертыми пятками и разошедшейся резинкой. Вещи скручиваются и пакуются в сумку, а среди мозговых извилин кипит тревога — привкус у нее мерзкий и липкий, и Матвей нервно отряхивает голову. — Так, Леон Кеннеди, — говорит сам себе, останавливаясь перед заполненной сумкой. — Одежда. Че еще? Бля. Э-э… таблетки, точно. И мыло. Бля, у нас есть мыло? И павербанк на всякий. Два. Сумка путешествует по квартире, стучась выпуклыми от вещей боками об углы стен. Раздувается на глазах, пожирая пачки с обезболивающими и противовирусными, таблетки от поноса и для поноса, пластыри и бинты, пакетики Терафлю и Колдрекса — всю аптечку, заботливо закупленную Васькой. Ботинки и ей, и себе вместе с легкими кроссами. Два павербанка, пару кабелей, кусок мыла. Самый минимум для жизни. Максимум — для возможностей психики осознавать. Молния на сумке застегивается с громким визгом, и Матвей, держа в руках черно-металлическую стертую собачку, осознает, что бежит. Бежит из этой квартиры, готовясь заранее в нее не вернуться. Принимая, что, возможно, эту старую прабабкину хату больше не придется делить. Что она, может быть, навсегда останется с этим жухлым ремонтом. Матвей сглатывает, бросая взгляд на сумку и на дверь. — Да похуй, — и, по-быстрому накидывая кроссовки, открывает входную. Смелость заканчивается там, где начинается подъезд, на полу которого рассыпались черные капли рядом со старенькой ручкой грязного кухонного ножа. Матвей матерится про себя пару-тройку раз, делая шаг за порог. Только сейчас замечает чуть поодаль, в темном углу, еще две коробки с продовольствием. Еще есть шанс забрать их домой, закрыться и сойти нахуй с ума. Вместо этого он прикрывает глаза, стараясь крепко стоять на ногах, и делает еще один неслышный аккуратный шаг к лестничному пролету. По-собачьи прислушиваются к безмолвному воздуху подъезда, к опасному молчанию ступеней и закрытых дверей. Так тихо, словно давным-давно мертво. Две недели не должны быть «давным-давно». И кровавый путь, как из хлебных крошек, вниз по лестнице. Где-то звездной россыпью, а где-то — смазанными пятнами, словно кто-то халтурил, крася перила. Он даже не знал, что засохшая свернувшаяся кровь может быть такой черной. — Вася, — шепчет Матвей себе еле слышно. — Думай о Васе. Похуй. Похуй. Похуй на все. Аккуратный шаг, еще один, ступая бесшумно, как котенок с пушистыми лапками. Его ведут кровавые следы, стены подъезда следят глазами, спрятанными глубоко в бетонных блоках, а он спускается по ступенькам так медленно, что обогнал бы и младенец. Кажется, что на пролете четвертого этажа его будут поджидать — люди или не совсем. Но его никто не ждет на четвертом. Не ждет на третьем. На втором. Только брошенный подъезд, затхлый от жары и дождей. Вася, Вася, Вася — и темп наращивается, кости крепнут, мышцы напрягаются, а обманчивая тишина наконец кажется спокойной. Последний пролет Матвей почти пробегает, сжимая на плече шлейку тяжелой сумки и готовясь опять застыть перед подъездной дверью. А она внезапно открыта настежь. Сломанный доводчик грузно болтается сбоку, и уличный ветер без подготовки бьет Матвея по лицу. За полтора года ставший родным двор выглядит как смятый и брошенный в мусорку черновик. И там, за раскрытой дверью, так тихо, так тихо, тихо, тихотихотихо. — Вася, блять, — давит сам на себя, жмуря глаза. — Вася. Вася. Вася-Хуяся. Прилив снова спадает, и эта коротенькая интермиссия позволяет периферии зрения заметить оставленный недалеко от лифта велик. Ухоженный могучий горник — Вася наверняка знала, кто из соседей на нем катается. Знала или нет, а теперь на нем катается Матвей. Вот такой злой и был, потому что велосипеда не было. Массивную сумку еле-еле удается закрепить сзади, привязав одновременно и к раме, и к себе самому, и Матвей выгоняет велик из подъезда, стараясь игнорировать все, что происходит вокруг, даже если улица встречает его нарастающей тишиной конца света. Почти падает, пока залезает, и дает по педалям так агрессивно, что икры и мышцы в бедрах задыхаются от резкой нагрузки. Никто его в гости не приглашал. Третья встреча состоится сама собой. Бог, в конце концов, любит троицу. Дыхание сбивается быстро. Сумка становится килограммов на сорок тяжелее, пока Матвей крутит педали, пытаясь вспомнить дорогу к дому Антона. Будь он в игре — наверняка бы двигался медленно, тыкаясь мордой в каждый угол, исследуя локацию и шарахаясь от любого порыва ветра, но ни один «Резидент-Семь» не сравнится по привкусу страха с этим всепоглощающим реальным миром. И так не хочется замечать все, что происходит вокруг. Не-а. Ля-ля-ля. Как в том клипе с Муз-ТВ из далекого-далекого детства. Зрение Матвея сужается в прямой тоннель, пока он выезжает со своего двора и выворачивает на пустую проезжую часть с плотно припаркованными на обочине рядами бесхозных машин. Строго вперед, строго вперед, только вперед, бесконечность не предел. Вдоль по дороге спасительно пусто, но периферия замечает. От нее, суки, не скроется никто. Особенно если этот «никто» и не прячется. Силуэты похожи на мушек перед глазами. Похожи на маленькие виденья, если слишком долго не спал. И на обман зрения, когда после просмотра хорошего хоррора мозг начинает сходить с ума и пытаться наказать хозяина. Только Матвея никто не обманывает. Они — люди или не совсем — есть. Бродят по тротуарам, ближе или дальше, по одному или по двое. Тихие и безликие, размытые от скорости движения велосипеда и нежелания видеть. Кажется, замечают. Поворачивают головы, не успевая осознать, как эта мышь успевает двигаться так быстро. А Матвей смотрит вперед. Задыхается от нагрузки и бегущего следом страха, молясь тому, в кого не верит, чтобы прямо перед ним на дороге никого не оказалось. Плохо замечает оставленные криво машины, кособоко брошенный автобус. Сворачивает в небольшой парк, через который к Антону можно домчаться скорее. И пожалуйста, пожалуйста, кем бы ты ни был, пусть никого не окажется за деревьями. Пусть никого, ни в коем случае — ведь Вася, Вася, Вася. — Вася, Вася, — сбито шепчет, крутя педали сильнее и набирая опасную скорость. А за деревом посреди парка кто-то есть. Удается заметить лишь краем зрения, ухватиться слухом за гортанный глубокий звук, прежде чем скорость уносит вперед, пытаясь сохранить его в живых, не позволить мозгам свариться в чугунных стенках черепа. Главное — не обернуться и не увидеть, что этот кто-то мигом идет следом. Издали слышится звук мотора автомобиля, медленный шум скользящих по асфальту шин, и при иных обстоятельствах Матвей, как мотылек на свет, поехал бы на звук, потому что вряд ли зомби имеют права и умеют водить механику, но на всей окраине несчастного Минска осталось лишь одно место с шансом найти Васю. Надо будет разбить Грише ебало. Для профилактики. И за дело. Антону бы тоже, а то че он. Друзья же. И, задумавшись, Матвей едва успевает осознать, что уже видит его дом, и вовремя свернуть во двор, где они впервые прочувствовали гнилостное дыхание смерти изо рта съехавшего с катушек деда. Лучше бы он тогда реально обдолбался Крокодилом. Хотелось бы отдышаться, вдохнуть весь воздух в мире и ни с кем не поделиться, но Матвей мигом спрыгивает с велика, едва не падая вместе с ним из-за привязанного ремня сумки, и только сейчас позволяет себе оглядеться, стабилизировать зрение на реальности. Здесь так же тихо, бессмысленно и пусто, лишь собственное дыхание травит застывший воздух. Взгляд цепляется за движение, слишком быстрое и осознанное. Матвей щурится в другой конец двора, подсевшим зрением видя лишь две размытые фигуры, стойкой — почти блатной — походкой выходящие из подъезда. Первым инстинктом — крикнуть, позвать людей. Дать знать, что тоже живой. Матвей вовремя захлопывает пасть. Горькая вязь тревоги на языке. Сердце, едва выдохнувшее после велогонки с реальностью, снова заходится кашлем, и он спешно семенит к подъезду, бросая велик на бок и по привычке собираясь набрать домофон, но с облегчением замечая, что входная дверь подперта снизу небольшим обломком кирпича. Нет надежд, что Вася там. Но если вдруг — ей-богу, даже Гришу обнимет. Воздух в подъезде свежий из-за приоткрытой двери, но совсем осиротевший без запаха готовящейся еды, которому не преграда никакие массивные входные двери. Сумка тяжелеет окончательно ко второму этажу, и Матвей едва ли по-собачьи не высовывает язык на бок, когда аккуратно стучится Антону в дверь. С чего я вообще взял, что он дома? А, ну да. Я же тупой главный герой. Тишина подпаливает пятки. Хотя нет, ну че тупой-то сразу? Как будто выбор был. Дозвониться нельзя, надо было что-то делать, не сидеть же на сраке. За звоном в ушах совсем не слышно, есть ли кто-то в квартире. Можно было, конечно, остаться дома, вдруг Вася вернется. А вдруг нет? И шаги не слышны тоже. Да все, блять, какая нахуй разница? Я уже здесь, е-мое, уже поху… — Матвей? — голосом из-за двери, и тот чуть ли не подпрыгивает от страха. — Еб твою мать, — шипит, хватаясь за сердце и неосознанно глядя ровно в глазок. — Нет, блин, Иисус Христос воскрес. Сюрприз! Пауза длиною в Мезозойский период. Антон наконец открывает — приоткрывает — дверь, глядя на него широко раскрытыми глазами, и Матвею вдруг становится сложно сдерживаться, чтобы самым унизительным образом не броситься его, хуя с горы, обнимать. Просто живой же. Настоящий человек. Знакомый. Более-менее. — Ты что, бежал? — спрашивает Антон, пришибленно моргая. — Не, ты че, я бы уже подох, — усмехается Матвей. — Я это. На этом, бля… на велике. — Ты… — замечая сумку за его спиной и слегка улыбаясь. — Переезжаешь? — Да так, вписаться бы на выхи. Господи, как хорошо. Диалог почти нормальный, легкий и бестолковый, даже несмотря на пустой подъезд, сумку с вещами и разъебанный у основания мир вокруг. Истерически живые и яркие глаза Антона в размытом от усталости зрении кажутся какими-то хрусталиками — как декоративные стекляшки, рикошетящие свет, на бабушкиной старой люстре. — Блин, сори, — отряхивает голову Антон и ступает назад. — Проходи быстрее. Матвей не проходит — вваливается в квартиру, едва не сшибая Антона с ног и звучно закрывая за собой дверь на два замка. Сумка тяжело опускается на пол, но ее фантомная тяжесть все еще тянет плечо вбок и вниз, и он яростно массирует надостную мышцу. Безопасность квартиры больше не кажется монолитной. Он как будто просто сохранился. — Ты правда доехал на велосипеде? — недоверчиво спрашивает Антон, оглядывая его снизу-вверх. — Ну да. А что? — Ебануться, — качая головой. — Там, знаешь, апокалипсис. Лучше велика был бы только скейт. — А ты чего быкуешь-то? — хмурится Матвей и тут же отряхивает голову. — Не-не, стоп, вообще не про это. Итак. Где, блять, моя сестра? Антон чуть дергается назад от напора, и по лицу его проскальзывает странная смесь непонятных эмоций. Защита, что ли. Готовность к ответной агрессии, даже если это самый проигрышный вариант. И Матвею не хочется признавать, но, кажется, этот Антон — действительно ебучий Грубый Муравей. Может, талантом чтения людей природа и не наградила, но вся поза выдает в нем упертого в стену барана. — Не психуй, — говорит Антон. — У тебя нет связи? — Да какая разница, Вася, блин, где? Антон тяжело выдыхает через нос, прикрывая глаза. Так люди делают в попытках убежать от злости и не дать ей куснуть себя за щиколотку. Не хватает только счета до десяти — топ-пять самых задроченных методов самоконтроля из популистских психологических книжек на полке «бестселлеры». Но лучше так, чем получить в ебало, и поэтому Матвей нетерпеливо ждет ответа, глядя строго ему в лицо. — Вася с Гришей, — сдержанно говорит Антон и открывает глаза. — Он звонил мне полтора часа назад. Сказал, что забрал ее. Поехали то ли в Уручье, то ли не ебу. — Да, Уручье, — кивает Матвей. — Там ее подруга живет. Она мне вчера весь мозг выебала, что та не отвечает, надо ехать проверять. — А потом связь пропала и у меня. Пытался пару рад дозвониться — ничего. И я сказал ему, что он долбоеб, если что. Матвей выдает что-то между «подавиться слюной» и «хихикнуть». Эмоциональное варево в итоге наверняка всплескивается на морде странным несуразным выражением, которое не стоит видеть даже зеркалу, не то что другому человеку, и Антон вздергивает бровь. — Да? — невесело фыркает Матвей, и тот кивает. — Да. Но он пообещал, что все будет нормально. И что он привезет ее назад. — Назад — это к нам? — Сначала он должен заехать за мной. Надо же. Импульсивная поездка хуй пойми куда прокатила. — Ебаный пиздец, — поднимает Матвей лицо к потолку. — Я в ахуе. Что одна ебанашка, что второй ебанат. — Отличная пара. Слава богу, что существует Антон. После адской поездки на велике и двух недель разрушения мира на икс-два-скорости — вообще наплевать, насколько он кажется бараном. Какой есть — главное, что есть. Матвей не знает, чувствует ли тот их некрепкую безобразную связь, свернувшуюся узелком еще при встрече с дедом, но все равно становится легче. У каждого тупого главного героя должна быть вредная стервозная муза. — А ты-то чего открещиваешься? — несерьезно скалится Матвей. — Это же твой друг. — А это твоя сестра. — Ой, молчи, — отмахивается. — Я, если что, не переезжаю. Просто, ну… короче, подумал, что… — Что пора валить? «Пора Валить» — это трэвел-формат Усачева, который Вася любила смотреть за завтраком. Десятки стран, культур и блюд — калейдоскоп безграничного мира. Сейчас он тоже — впервые со времен динозавров — безграничный, но снова есть один нюанс. О том, что пора валить из города, области, страны и хер пойми куда, думать невыносимо на клеточном уровне. Но Матвей думает. Вместе с ним в глубоких раздумьях лежит черная сумка, пузатая от вещей. — Да, наверное, — тяжело выдыхает он. Антон медлит, рассматривая его лицо отрывочными бросками взгляда, словно пытается прицениться и понять, можно ли этому странному белобрысому чудищу доверять. Его безупречно карие глаза щурятся, и Матвей почти открывает рот, чтобы пошутить, мол, не пялься, не в музее, как тот спрашивает: — Где ваши родители? Как серпом по сердцу и ножом по яйцам. — Эй, — морщится Матвей. — Очень бестактный, блин, вопрос. — Вася вроде говорила, что они в Молодечно, да? Мама. Папа. Тот последний оборванный разговор, за которым лишь полоса шипения из динамика телефона. И они наверняка остались в квартире, наверняка не натворили глупостей, но, пока об этом не узнать точно, никакое «наверняка» не ослабляет удавку на глотке. — Ага, — кивает Матвей после паузы. — А что? И снова этот взгляд — оценивающий, дотошный, пытающийся подковырнуть несуществующий слой обмана. Или лишь стремящийся найти под ним поводы для доверия. Антон, наверное, все-таки заставляет себя помнить, что они знать друг друга не знают, даже если ГришаВаси уже почти канон. — Моя мама сейчас в деревне под Минском, недалеко от второго МКАД-а, — негромко говорит Антон, уводя взгляд в стену. — Мы собирались с Гришей поехать туда, чтобы забрать ее. У него есть машина своя. — А дальше? — А дальше… не знаю. По ситуации. Сначала просто забрать ее. — А Гришины родители? — хмурясь. — Гриша… не общается с ними, — уклончиво отвечает Антон. — И вряд ли знает, где они. Матвей моргает, словно услышал какую-то полную чушь. Странно все: почему Гриша может не общаться с родителями, как возможно не знать их местонахождение и какого хрена Вася про это ничего не рассказала. Если, конечно, она сама вообще знала. — В смысле? Как так — не общается? — Ну, вот так, — недовольно ведет плечом Антон. — А почему? — Матвей, я не уверен, хочет ли он, чтобы ты об этом знал, а даже если и хочет — расскажет сам. Все. Ебать-копать. Матвей из школы выпустился всего три года назад, но уже настолько забыл этот учительский строгий тон, что сейчас тот, возрожденный из пепла приятным голосом Антона, почти включает природное желание пойти и самостоятельно встать в угол, лишь бы не ругались. — Йоу, ты че, — нервно фыркает он, улыбаясь. — Я просто спросил. — А я просто ответил, — пожимает плечами Антон. — Ладно. К чему я. Мы, конечно, это не обсуждали, но… — Можем поехать вместе, я понял, — кивает Матвей, и тот вздергивает брови. — Бля, Тош, при всем уважении, но других вариантов сейчас просто нет, обсуждали вы это там или нет. Рот Антона открывается и закрывается. Взгляд на три секунды становится темным-темным, а потом внезапно смягчается — так же странно, как и в прошлый раз. И он даже усмехается. — Для того, кого зовут Матвей, ты слишком самоуверенный, — качает Антон головой и устало улыбается. — Пошли кофе пить. — Что? — высаживается Матвей, а тот уже шагает на кухню. — Эй, в смысле, что не так с моим именем? — Кофе, говорю, будешь? Вот блять. Не, Антон бы не подошел Васе — она, тревожница до полостей костей, сошла бы с ума от недосказанности, загадочности и многозначительности всего, что его окружает. Матвей, проходя на кухню и садясь за стол, задумывается, что Гриша тоже нихрена не открытый букварь, если посмотреть. То часы, то родители. Они оба как два стула в карцере. Кофе не хочется, потому что сердцу и без допингов охренеть как весело, но Матвей все равно молча ждет, когда закипит чайник на плите, глядя в спину химичащему над кружочками Антону. Плечи у него все-таки широкие пиздец. Пловец, может. Или на дуде игрец — хрен его поймешь. Стоило понять еще на «был недавно». И становится неуютно в собственном теле от осознания, что все три неполные недели назад они сидели здесь, на этой же кухне, за пивом, пиццей и картами. Вон в той розетке у холодильника осталась Матвеева зарядка, а в самом холодильнике был Крик, Брюгге и энергетики. Он в третий раз на этой кухне — страх растет в прогрессии с каждым следующим посещением. — А ты в игры играешь? — не к месту спрашивает Матвей, лишь бы не задыхаться молчанием и мыслями. — Не особо. А ты? — Ну типа. Господи, какие нахуй игры. Крис Рэдфилд, Джеймс Сандерлэнд и Эйден Колдуэлл дружно его наебали. Они каким-то хуем способны бегать от тварей тридцать часов геймплея подряд, а ему, проехавшему пять километров на велике, уже хочется поспать. И проснуться в том мире, где все снова просто нормально. Да, кризисы, экономическая жопа, угроза Третьей Мировой каждый день дыханием в затылок, потому что суицидальные наклонности человечества не способны заглушить никакие блага цивилизации. Но нормально. Ведь, оказывается, может быть хуже, чем способна придумать даже хитрая Васина тревога. За окном раздается что-то между голосом и шуршанием, и Матвей дергается, по-собачьи прислушиваясь, но, когда Антон выключает начинающий орать чайник, выхватить удается только бледную безликую тишину. Легкий стук двух кружек о стол, Антон с бесконечно сложным лицом напротив. Он снова в той же футболке с Жаком Фреско, и Матвей усмехается. — Чего ты? — дергает подбородком Антон. — С ума сошел, ничего особенного, — отмахивается. — Так у Гриши есть машина? — Да. Права, если что, тоже. — Гражданские или водительские? — усмехается, и Антон беззлобно закатывает глаза. Хочется продолжить этот бестолковый спасительный диалог, но Матвей решает не бесить его совсем уж сильно — затыкает себе рот глотком кофе со вкусом тахикардии, пялится в бежевую поверхность стола. Чуть сбоку виден размытый кружок из-под дна кружки. И пальцы Антона, стучащие по смятому полотенцу. Так умиротворяюще, что стук в дверь практически похож на инфаркт. Негромкий, но отчетливый. Они переглядываются, и Матвей едва ли не виляет хвостом, думает: Вася, Вася, Вася. А потом струна, натягивающая позвоночник, сама по себе выпрямляется. Антон невозмутимо встает со стула и идет в сторону коридора. Паучьим чутьем, седьмым чувством. Складывающимися деталями мозаики. В голове у Матвея лопается какой-то сосудик. Он подрывается со своего места максимально бесшумно, строго по стелсу, совсем как в играх, где появляется приоткрытый глаз — значит, пора искать ближайший шкаф или кровать, чтобы спрятаться. Переждать. На размышления действительно дается одна секунда, реакция должна быть практически звериной — и Матвей моментом оказывается за спиной Антона, и зажимает ему рот своей ладонью, и неаккуратно утыкается носом куда-то в ухо. — Тише, — шепчет еле-еле слышно. Антон дергается на первом рефлексе вырваться из хватки, и приходится обхватить его грудь свободной рукой, прижаться ближе. Почти как объятие, только с зажатым ртом. Матвей чувствует долбеж собственного сердца в висках и горячее дыхание Антона в сердцевину ладони. Пожалуйста, поверь, поверь, поверь, доверься. Антон, как ни странно, слушается. Застывает в его руках, неосознанно слегка запрокидывая голову назад, и хрящик его уха проезжается Матвею по носу. Чужое сердце сквозь спину бьется в собственную грудь, прижатую вплотную и накрепко, и Матвей на пару секунд жмурится, чтобы переключить фокус с сердцебиения на происходящее в подъезде. Как в игре, как в игре — вот сбоку появилась шкала громкости, задирающаяся даже от особо шумного выдоха. Значит, нужно застыть. От Антона снова пахнет энергетиком, жарой и отдушкой Олд Спайса, и этот запах просачивается на слизистую, даже если совсем не дышать. В дверь доносятся три громогласных стука, на этот раз яростнее и нетерпеливее. Ручка пару раз дергается вверх-вниз — лязг ее отпечатывается у Матвея на барабанных перепонках и заглушает судорожное дыхание Антона. — Хозяева, есть кто? — приглушенный дверью басистый голос. Дверная ручка еще раз вверх-вниз, вверх-вниз, под копирку нарастающего воя сирен. — Да нет там никого, — еще один голос, хриплый как от курева. Удар. Бескомпромиссный — с ноги. Матвей дергается, жмурится. Пытается сглотнуть горький привкус животного страха в сжимающийся желудок, но мозг справляется лучше: переводит тактильные ощущения в ладонь правой руки, которая плашмя лежит на левой части груди Антона. В которую сквозь его грудную отчаянно бьется живое горячее сердце. Тук-тук, тук-тук. И собственное в таком же ритме — они как будто сливаются. — Да погнали, ты че, ебать, выбить ее планируешь? — Ну а че? — Там нет никого. — Или затихарились. — Один хуй. Похуй. Не страдай хуйней, пошли, время проебываем. Дрожащий выдох Антона теплом остается на ладони, и Матвей пытается сдержать себя от того, чтобы вжаться в его спину до молекулярного уровня, как загнанные в угол коты вжимаются в стены. Опасность сближает людей. А настоящая опасность еще и заставляет забыть, что с человеком ты практически незнаком. За входной дверью, кажущейся сейчас хрупкой, как облатка, шаги удаляются вверх по лестнице, а голоса затыкаются вовсе. Никто из них не двигается — Матвей все еще продолжает зажимать Антону рот и впитывать его сердцебиение линиями на ладони. И только когда в висках перестает звенеть, он медленно отступает назад, отрывая себя от жара чужого — живого, жи-во-го — тела. Антон шумно выдыхает, наконец опуская напряженные плечи. А к Матвею возвращается он сам — животное, наученное выживать, засыпает в черепной коробке. И становится пиздец как неловко. Такой близкий и жаркий контакт, тело к телу. Шепот в ухо. И, блять, дыхание, нагревшее ладонь. Запах Антона, перекрывающий душок страха. Матвей краснеет и откашливается, потирая шею. Тянет негромко: — Э-э, прости, что так резко, я… — Откуда ты узнал? — спрашивает Антон строгим ровным голосом, оборачиваясь через плечо. — Что? Его глаза такие темные. Что-то в грудной клетке пережимает. Что-то, кажется, лопается от адской смеси в его взгляде, где нашлись закуточки и для страха, и для злости, и для усталости. Непонимания, разделенного на двоих. Антон шумно сглатывает, неотрывно глядя на Матвея, и тот краснеет еще больше, царапая ногтями собственную шею. — Откуда ты узнал, что это они? — переспрашивает Антон, и Матвей выдыхает. — Я не знал, — пожимает он плечами, криво улыбаясь. — Просто, знаешь… это канон. — Канон? — чуть хмурясь. — Во всяких апокалипсисах и концах света по-настоящему бояться нужно живых людей. Поэтому лучше перестраховаться. Плюс я на улице видел каких-то подозрительных парацетамолов, поэтому вдвойне. Взгляд Антона наконец соскальзывает с его лица, спотыкается и падает куда-то в пол. Он прикрывает глаза, выдыхает. Как будто бы сохраняется в этом моменте, чтобы всегда был шанс вернуться туда, где опасность прошла мимо. — Пиздец, — выдыхает он в итоге, бросая взгляд на дверь. — Спасибо, Моть. «Моть» от него внезапно звучит так же по-свойски, как и от Васи. У Матвея вкупе с неловкостью и остаточным ощущением чужого тепла еще сильнее загораются щеки, и он заставляет себя не забывать, в какой пизде они на самом деле оказались. — Не за что, — хмыкает он, чувствуя, как успокаивается сердце. — Есть за что. Я бы открыл им дверь. Поэтому спасибо, Моть, — и Антон протягивает кулак. Матвей искренне улыбается, отбивая по нему своим, и они одновременно тяжело выдыхают, глядя на дверь, за которой скалит зубы страшный внешний мирок. И хочется выплюнуть разом три тысячи слов, чтобы заземлиться, но кажется, что Антону нужно переварить произошедшее — происходящее — изнутри, поэтому он ждет, сглатывая напряжение в сухое горло. — Твою мать, — в итоге выдыхает Антон, сжимая переносицу пальцами. — Я пытаюсь придумать, что делать. И нихрена не получается. — Ждать. Только, ну, блять… — выдыхает Матвей. — Вася точно с ним? — А зачем ему мне врать? — Мало ли, — ежится. — Эй, — еще больше хмурится Антон. — Я понимаю, что ты нас не знаешь, но ситуация-то серьезная. Мы с Гришей не долбоебы, если что. — Я знаю. И не знаю. Я… я просто волнуюсь, — и плечи его опускаются. Лучше пусть хоть три сотни мудаков стучатся в его дверь, чем думать, что что-то может случиться с Васей. Дело не в том, что он потом скажет родителям. И не в том, что сам будет чувствовать вину, если она пострадает. Дело в ней самой — в невозможности того, что ей будет больно. И что она останется одна, без него. Никакие Гриши не считаются. — Я понимаю, — говорит Антон, делая шаг вперед и кладя руку ему на плечо. — Но я серьезно. Если он сказал, что Вася с ним, значит, она с ним. Теперь нам и вправду, наверное, нужно просто их дождаться. Матвей сглатывает, поднимая голову и сталкиваясь с ним взглядами. И в глазах Антона действительно есть местечко для понимания — глубинного и мудрого, как у той самой Мурки, которая точно-точно умела разговаривать, просто скрывала, чтобы не платить налоги. И еще кое-что. Возможно, из-за его широких плеч, из-за сильных предплечий. В нем, в Антоне, хочется спрятаться. Кажется, что он сможет укрыть.  — Ладно, — выдыхает в итоге Матвей. — Но если что-то будет не так, то пизды получишь ты за Гришу. Антон вскидывает брови, усмехается, и эта усмешка выглядит кривой, но настоящей, почти расслабленной, как смягченная кондиционером плотная грубая ткань. Он почти невесомо похлопывает Матвея по плечу два раза, прежде чем убрать ладонь. Но не делает шаг назад, остается на месте, и с такого расстояния зрачки в его темных глазах все-таки различимы. Какое ебучее влияние стресса. Матвею опять становится жарко. — Не думаю, что ты победишь в драке, — хмыкает Антон, покачивая головой, и Матвей вздергивает брови. — Э-э, с хуя ли? — Не в обиду, — и он саркастично улыбается, впервые так широко. От этой улыбки, пусть и издевательской, становится чуть громче. Матвей сглатывает, кривя губы в ответ, и смотрит на дверь — смотрит как обманутая собака, которая ждала возвращения хозяина, а в дверь постучали Свидетели Иеговы. Но делать и правда нечего. Только ждать — по-собачьи и по-человечески. И не думать, что Вася с Гришей по пути назад могут столкнуться с этими тварями, отчаянно притворяющимися людьми. Даже если пока что они — не «они», а действительно люди.