Причина разрушить мир

— Хватит! Перестань! Зачем ты…? Я ведь уже… Сукуна-а-а, — надрывно умолял Юджи, пока его безжалостно вколачивали в матрас. — Ты и сам прекрасно знаешь, — в голосе Двуликого слышались смешинки. Итадори сильнее сжал мозолистыми пальцами простыни и закричал от особо резкого толчка двух членов внутри, а по его лицу вновь покатились слёзы. Ему было на самом деле нереально хорошо, но его сердце всё ещё питало ненависть к себе. В конце концов он предал обе стороны и ненавидел мир за его несправедливость. Когда Сукуна одержал победу, избив всех и каждого до предсмертного состояния, он притащил их, магов, в какое-то древнее каменное сооружение и закинул в подземелье. Юджи воспринял это как своеобразную тюрьму, так как у каждого была своя камера в круглом помещении. Решетки на них ничего не закрывали: напротив Итадори располагалась Кугисаки, которой первое время было неловко ходить в туалет. Под её настойчивый крик все синхронно отворачивались, да и не то чтобы им было интересно смотреть. Юджи было по-настоящему хуёво, другого слова он подобрать не мог. Он проебал целый мир, будущее человечества, но больше всего ему было стыдно за своё жалкое предательство… Итадори даже не мог применить к себе обратную технику или в глубине души не хотел этого. Каждое утро и вечер всем заключённым магам давали по чашке риса и по стакану воды. Юджи не ел, он был недостоин этой еды, да и кашель с кровью не добавлял особого шарма во вкус риса, не то чтобы кровь можно было считать каким-то специфическим соусом. Это скорее что-то из кухни проклятий. Они провели так несколько дней, и каждый беспокоился за здоровье Итадори. Маги перепробовали всевозможные техники, но будто стены самого подземелья их ослабляли. Даже Маки с Ютой ничего не смогли сделать, как бы не пытались. Друзья стали просить помощи у проклятия, приносившего им еду. Юджи от этого было ещё хуже. Мало того, что они оказались тут по его вине, так теперь ещё и поступились гордостью ради его выживания, а он был готов бросить их тут навечно… Ещё через день ничего не изменилось. По правде говоря, Юджи надеялся на то, что его кто-то спасёт, что придёт сам Сукуна и они смогут поговорить. Итадори верил, что где-то в глубине души Двуликий оставался человеком простил его, и, возможно, его малюсенькая частичка человечности любви ещё горела слабым огоньком. Он знал, каких слов ждал от него тот, но точно не собирался их произносить! Не после всего! Сукуна и впрямь молча явился на следующий день: статный, в своей истинной форме, в которой он больше походил на монстра, чем на человека. Не произнося ни слова, он применил обратную технику к Юджи, а затем, схватив того за предплечье, потащил из камеры прочь. Итадори еле переставлял ноги, поэтому Двуликий его практически волочил по холодному камню. — К-куда ты меня тащишь? — сипло спросил Юджи, но ответа так и не получил. Знал ведь, что ничего не добьётся! Сукуна затащил его в помещение, пропитанное спёртым влажным воздухом и, под недовольные крики и брыкания, практически закинул в огромную тёплую ванну, грубыми движениями смывая всю грязь с его тела. А затем Двуликий взял Юджи прямо там, в ванне, разрывая и залечивая. Молча. Грубо. И приятно. В конце лишь бросив, что это плата Юджи за лечение, и что это не значит, что тот прощён. После этого Юджи стал питомцем Сукуны. По-другому это назвать было нельзя. Он имел ошейник с цепью, прикованной прямо к кровати Двуликого, тот любил её отстёгивать и, наматывая на кулак, тянуть во время своих ночных «пыток», довольствуясь нелепыми и отчаянными вдохами Итадори. Юджи сначала пытался говорить с Сукуной, убедить того, что разрушать всё и отнимать жизни людей — неправильно, что ему это не нужно, он может просто жить спокойно, получая всё, что захочет и без этого. Вот только то, что говорил Двуликий в ответ звучало куда уж убедительнее жалких и наивных речей Итадори, настолько, что он и впрямь начал задумываться: а не прав ли его «мучитель»? Юджи иногда грозился покончить с собой, лишь бы разозлить Сукуну, отбивался от него всеми силами, будто не понимая, почему тот вообще имеет желание присунуть именно ему! Но Двуликий каждый раз заставлял его сдаться, простой, но реальной угрозой навредить его «друзьям» в подземелье. Так, для убедительности в том, что его товарищи всё ещё живы, Сукуна водил Юджи в подземелье раз в неделю. Вот только в этих прогулках не было ничего светлого, ведь Двуликий трахал его на глазах у всех выживших магов, а потом с улыбкой тащил в свою спальню и продолжал начатое. Унизительнее всего было то, когда Сукуна заставлял его вставать на колени и брать в рот по очереди два своих члена. Юджи каждый раз представлял, как откусывает каждый из них, злясь на их обладателя, но слишком хорошо знал последствия. Как-то раз при поцелуе он оторвал зубами часть губы Двуликого и выплюнул, ожидая, что тот его просто изобьет с особой жестокостью, чтобы Сукуна потом чувствовал вину перед ним, но нет, тот наказал его куда хуже, так, чтобы Итадори больше этого не повторял. Сукуна тогда мгновенно залечил собственную рану, возвращая былую форму губе, поднял кусочек своей плоти, надавил Юджи на челюсть, вынуждая рефлекторно открыть рот и, положив прямо на язык, крепко закрыл, заставляя Итадори в испуге и отчаянии мычать. Юджи чувствовал вкус чужой плоти на языке и откровенно рыдал от ужаса. Сукуна заставил его проглотить отвратительную массу. И теперь заглатывать член Двуликого было куда лучше, чем жрать его. У Сукуны было и ещё одно любимое занятие: резать Юджи, выводя на нём свои проклятые знаки в царапинах, а потом залечивать, чтобы сделать это по новой. На Итадори не осталось ни единого шрама, потому что Двуликий слишком ценил его красоту. У того вообще, как заметил Юджи, была тенденция помечать его как свою вещь. Он всегда заставлял Итадори сглатывать свою сперму, всегда оставлял ее глубоко внутри и запрещал вымывать, а на всех странных собраниях проклятий садил Юджи у собственного трона и сжимал цепь от ошейника в своей руке, пока голова Итадори лежала на его коленях. — Сопляк, любая хочет попасть ко мне в постель, но знаешь… — Сукуна сделал несколько приятно-тягучих толчков, — трахать мне нравится только тебя. — Ты ублюдок… — Мне нравится, как ты сопротивляешься мне, как строишь из себя невинность, как смущаешься перед своими тупыми друзьями, когда я трахаю тебя при них, делаешь вид, будто тебе это противно, но каждый раз к концу просишь большего. — Никогда такого не было, — сдавленно проговорил Итадори. — М-м? Значит мне кажется сейчас, что твоя задница движется мне навстречу? Юджи замер и в неверии распахнул глаза. Он и правда невольно подмахивал. Чёрт. — Так-то, — Сукуна с силой сжал его талию одной парой рук и со зверской мощью и скоростью начал вколачиваться в Итадори, не сбавляя темп ни на мгновение. Юджи был так мучительно хорошо заполнен двумя крупными членами, что каждый толчок точно попадал по простате. Сукуна натянул цепь, заставляя его ртом глотать недостающий воздух, и Итадори кончил от этих кружащих голову ощущений. Но Двуликий не остановился, продолжая входить раз за разом, вынуждая Юджи кричать и извиваться на своих членах. — Мой маленький питомец сегодня такой громкий, — хохотнул он, — кричи, чтобы все знали, кто сейчас тебя трахает, — пригнувшись, прошептал Сукуна на самое ухо. Итадори лицом вжимался в простыни, стараясь заглушить свои непроизвольные звуки, на зло чёртовому Сукуне, проявляя хотя бы так свою жалкую волю, в этой маленькой и скудной попытке пойти наперекор, которая, к его огорчению, только веселила Двуликого. Цепь от ошейника бренчала где-то над ухом и билась о поясницу, Сукуна недовольно цокнул и движением пальцев отсёк её и отбросил подальше, чтобы не мешала. Юджи удивлённо уставился на неё, а затем обернулся назад. — Что? — ухмыльнулся Двуликий. — Почему? — Заткнись, мы трахаемся, а не болтаем как подружки, — он закатил глаза и вжал Итадори лицом в простыни, удерживая шею. Сукуна гнался за своим удовольствием и достиг пика только тогда, когда Юджи уже нечленораздельно что-то лепетал и пускал слюни. Двуликий не вышел из него, а завалился на бок, оплетая огромными руками живот Итадори и притягивая к своей груди, двигаясь внутри медленно и размеренно. — Я больше не могу, — Юджи жалостливо поднял голову и повернулся к нему. — Тише, давай так: если ты не кончишь за пять минут, то я сниму и ошейник. — Ты будешь хитрить? — прищурился он. — Нет. — Я тебе не верю. — Соглашайся, что тебе стоит? Тем более это лёгкая победа при том, что ты кончил уже несколько раз. — Л-ладно. Юджи нащупал рукой ошейник и провёл по краю кончиками пальцев… Неужели, Сукуна собирался отпустить простить его? Когда тот впервые надел на Итадори этот ошейник с цепью, то оттрахал так, что сразу было видно кому Юджи принадлежит: по всему телу были засосы, укусы, его любимые порезы в виде собственных проклятых знаков, алые пылающие следы от шлепков ладонями, а по бёдрам стекала сперма из слегка раздувшегося живота. Тогда Сукуна потащил его, как своего питомца, на прогулку по собственным владениям и уничтожил на месте каждого, кто не так посмотрел на Юджи. Это для Сукуны Юджи был питомцем, а вот для всех остальных — его королевой. Ещё тогда, когда они были в одном теле, Итадори по своей глупости сблизился с проклятием, болтая часто по ночам о всяком, они даже один раз поцеловались. Но Юджи никак не ожидал, что Сукуна, чтобы действительно быть с ним, перевернёт весь магический мир с ног на голову, не ожидал, что тот захватит тело его друга, а потом обретет собственное, не ожидал, что тот разрушит половину Токио и убьёт после их проигрыша стольких людей. Итадори действительно любил и ненавидел Сукуну. Но в итоге не мог с ним не согласиться. Нет ничего плохого в воссоздании мира, где правят маги и проклятия. Ведь во всём виноваты люди. Именно они создают проклятия, именно они подпитывают этот мир самыми уродливыми мыслями. Людям не место на земле. Юджи и так наполовину проклятие, которое просто хочет любить и жить, а не истреблять ужасы, созданные людьми. Пусть расплачиваются сами за свои же поступки. — Время пошло. Сукуна притянул его для поцелуя, который всегда кружил голову, а затем одной из рук накрыл его пах, медленно потирая в темпе собственных толчков. Ещё две руки легли на упругую грудь, сминая её и играя с затвердевшими сосками. Юджи был слишком чувствителен для таких настойчивых ласк, он взмолился в поцелуй, но лишь получил в ответ улыбку. — Кончай, я сниму ошейник, если пообещаешь больше не бросать меня, — хрипло проговорил Двуликий. — Н-не думал, что ты такой с-сентиментальный, с-стой… я… чёрт, — Итадори излился в руку Сукуны, который тут же её довольно облизал. — Ты меня таким сделал, возьми ответственность, — Двуликий пожал плечами и ухмыльнулся, слизывая ртом на животе солёный пот Юджи. — Я не знал, что ты устроишь ТАКОЕ! — Мы это уже сто раз обсуждали. Ты получил ошейник с цепью не просто так. И наказан публичными прогулками тоже. Не зли меня снова. — Ты ужасен! — И? — И всё равно я тебя люблю, — уже тихо пробурчал Юджи, соскальзывая с членов Сукуны и разворачиваясь, чтобы обнять его, уткнувшись в шею, — п-прости меня. — Сразу бы так! — После того, как ты меня до полусмерти избил?! И моих друзей тоже?! Ты убил Годжо-сенсея! — Я вас вызывал на бой? Я как-то вам угрожал? Давал действительно веский повод нападать на меня? Правильно ты глаза вылупил, сопляк, не было такого. Я сначала просто хотел обрести собственное тело, чтобы быть с тобой... А ваш Годжо сам меня на бой вызвал, было весело с ним драться, тем более что он на тебя всё время заглядывался, а так, может, остался бы в живых. — Ты ужасный собственник! — Какой есть, — Сукуна срезал ошейник и отбросил его, тут же залечивая ссадинки от его грубой ткани, стёршей кожу, — хочешь, уходи, — надулся он, отворачиваясь и складывая все свои четыре руки на груди. Вот же ж большой ребенок! Это Юджи тут должен обижаться и кукситься, а не это проклятие-переросток! — А вот и не уйду, — Итадори показал язык, — только… — он вздохнул. — Что? — напрягся Двуликий и снова заключил Юджи в объятия. — Ты отпустишь остальных? — Итадори уже несколько раз спрашивал и каждый раз получал один и тот же ответ. — Нет, они захотят тебя отнять, но ты можешь спускаться к ним и общаться. Как только я перестрою этот мир… То, возможно, смогу их отпустить. — Если они попытаются теперь разлучить нас, то станут и моими врагами, — Юджи поцеловал Сукуну в кончик носа и хихикнул. — У них всё равно не выйдет, — улыбнулся тот в ответ. — Я тебя ещё не простил. — За что конкретно? — Ты поцеловал меня без разрешения, а потом заставил проглотить часть себя! А ещё заставлял меня отсасывать, когда я не хотел! А ещё бил меня! — И? — Двуликий изогнул бровь. — И?! Это было отвратительно! — Пиздёж. Я же видел, как ты был доволен этим, ты же чёртов мазохист. Тебе только и подавай унижение и боль. А если тебе не давать их, то ты начинаешь сам себя загонять. Ты, блять, в подземелье до жуткого состояния сам себя довёл. Я вообще-то ждал, когда ты позовёшь меня и извинишься, за своё ужасное поведение. Так нет, ты решил сдохнуть. — П-потому что ты злой, — буркнул Юджи первое пришедшее в голову. — Да-да, а ты извращенец, так что, когда снова пойдём к твоим друзьям?

***

— Юджи, почему ты не сбежал…? — Зачем ты это продолжаешь делать? Голоса из-за решеток недоумевали, пока Юджи довольно причмокивал с чужим членом в глотке, возбуждённый до предела присутствием зрителей. Он не мог не согласиться с Двуликим в том, что после таких походов в подземелье у них был самый страстный секс. Итадори и впрямь был законченным мазохистом и извращенцем. С монстром в мужьях. Всё его тело теперь покрывали настоящие проклятые метки по форме точно такие же, как и у его возлюбленного, только они были бледнее и красного оттенка. Они появились после того, как они с Сукуной провели брачный обряд. И хотя в приёмном зале поставили второй трон, Юджи всё ещё нравилось сидеть у ног Сукуны, положив свою голову тому на колени, и чувствовать нежную руку в волосах. Нравилось, когда его муж шлёпал его всю ночь напролёт за какую-нибудь мелкую провинность, нравилось, когда Сукуна проявлял свои собственнические замашки, и, конечно же, нравилось при всём при этом быть любимым. Теперь они были связаны навечно. В новом мире. Мире, только для них двоих.