🌺
6 июля 2025 г., 23:21
Вода прохладная и, как бы это странно ни звучало, мокрая. Илистое дно неприятно затягивает ступни склизкой массой. Джисон вздыхает, смотря вниз и разглядывая сквозь мутную воду дно.
Плетеные венки проплывают мимо. И ничего не торкает в нем, чтобы склониться, да взять один в руки.
Нет никого, кто мог бы запасть в душу Джисона. Не от того, что все кругом плохие или недостойны его внимания. Просто, сложно представить, чтобы с кем-то из тех, кто пускает свои венки с берега, у Джисона что-то могло бы получиться. Сколько раз к его ногам прибивался то один венок, то другой — сплетенные тонкими пальцами из луговых цветов. Красиво. Но не торкает. Ни разу он так и не смог пересилить себя, стоя как каменное изваяние, чтобы выловить этот травяной нимб из воды, чтобы связать свою жизнь с той, кто пустил скользить его по воде.
Все венки, что мимо проплывали, были пойманы чужими руками. Делали их владельцев счастливыми и найденными.
А Джисона нет. Не хотел он строить свое счастье ни с одной из тех, кто сплел заботливо травинки, а может, наоборот, торопливо вплетал соцветия в тугие узлы, зная, что потонет он раньше, чем кто-то его в руки возьмет.
Не дожидаясь, когда к нему прибьет все, что не унесло течением, Джисон выходит, пуская рябью темную воду под звук ликования парней, которые получили свой улов.
К черту все.
Ноги сами несут дальше по течению реки. Туда, где трава выше, гуще, где не протоптано ни одной тропки. Где уже не видно крыш деревенских домов, а где за рекой возвышаются острые черные еловые пики. Где и просвета не видно, только черные стволы да зелень драконья.
А ведь где-то за стеной патинового моря, а может, и в его глубинах есть то, ради чего деревенские пропадают, время от времени, пытая удачу.
Раз в году цветет папоротник. Вообще-то, он не может цвести, но говорят — раз в году и палка стреляет. Может, тогда и папоротник тоже цветет одну ночь в году. В эту самую ночь.
Джисон смотрит через воду, над которой туман клубится помаленьку, и от воды тянет холодом, а может, и от леса.
Жутко, если честно.
Сразу в голову лезут рассказы да страшилки, что в лесу этом и нежить обитает, и каждый, кто туда ходил когда-то — сгинул бесследно. Понятное дело, этими историями пугали детей, чтобы они не думали реку переплывать. Но лес и правда выглядит неприветливо и мрачно. Идти туда не захочешь даже ради папоротника. Бог с ним. Цветет себе в гуще этой зелени и пусть цветет.
Хотя, поговаривают, цветок этот может любое желание исполнить, любую просьбу. Чего душа пожелает, то и сбудется, а коли сам не знаешь, чего хочешь, так цветок исполнит потаенные желания, те, о которых и сам можешь не догадываться. Только пойди, попробуй, найди его там, да еще и отыщись к утру домой, когда кругом воют да стрекочут, то ветки ломают, то крыльями в кронах машут.
Может, нежить и выдумки, но так и папоротнику цвести не положено.
А он цветет. Дед Енбока рассказывал, что сам своим глазами видел.
Нет, за реку Джисону не надо. Хотя, так бы хотелось хоть раз пусть и не ради желания, а хотя бы увидеть это чудо. Увидеть и понять — правда ли все это или брехня и сказки.
Пока Джисон в лес смотрел и думал обо всяком, и не заметил, как пальцы беспокойные что-то сплели. Связали траву в узлы, странные, неаккуратные, с торчащими травинками, вылезающими зеленым ковром поверх неказистых розовых цветов, которые он пальцами да и растрепал.
— Тьфу ты, — он качает головой, — совсем из ума выжил.
Смотрит на то, что получилось и подбородок задумчиво чешет. Уж очень похоже на те венки, что видел он сегодня и вздыхает с досадой, — как девчонка, ей-богу.
Он поднимает голову к лесу, — вот же одурманил он его своим величием и духом загадочным. Река спокойная, подернутая дымкой тумана и дыма от костров с деревни, да легкой рябью.
За рекой темный лес, а что там за этим лесом — никто и не знает. Никто через реку давно не переплывал, уж больно мрачно пики еловые пронзают небо, стоят плотной стеной, оберегая и нежить, и цветки папоротника.
Пальцы перебирают подвявшие травинки нерадивого венка, и злость берет его на самого себя за то, что сам он не знает, чего хочет, за то, что все ему не по нраву, что вот такой он уродился, что беда одна с ним, да и только.
Бросает со злостью венок в воду, а тот не тонет. Течением подхватывает его и несет не вдоль по реке, а прямо к лесу. Плывет это издевательство над природой и обычаями по сонной, спокойной, будто остановившейся воде, а Джисона снова страх берет, хоть в нежить-то он и не верит особо, но не зря же говорят — коль русалка словит венок — несдобровать.
И Джисон смотрит напряженно, как скользит он, будто по льду его кто ведет. Сглатывает шумно, пересохшими губами воздух глотая — венок к берегу прибился, в траве запутался.
Не смотрел он на этот лес со всем своим вниманием, чтобы там что-то разглядеть, замыленным взглядом глядел на него. А стоило бы и разуть глаза, особенно, когда венок пускаешь в реку.
Щурится, чтобы понять, мерещится ему в лунном свете или и правда человек стоит. Силуэт черный, не видно ему кто это, не знакомый человек? А может, и не человек-то вовсе. Склоняется эта тень над водой, да и поднимает венок Джисона.
Сердце биться перестает в груди, перемещается своим стуком в горло и, кажется, хочет выпрыгнуть из тела. Пусть и не русалка, да все равно из леса существо. Людям-то там откуда взяться. Вот и все. Подарил он свой венок нежити лесной, да и связал себя судьбой неизвестно с чем.
Бедовый Джисон — не зря говорили.
— Да ну, ерунда какая-то — отмахивается он, глядя на сонную воду, а в ней тени отражаются да дно илистое.
В груди щемит то ли от страха, то ли еще от чего.
Только тревоги он не почувствовал, как только испуг отступил.
***
Никто не верит в то, что в действительности существует, лишь потому, что сами своими глазами не видели. Минхо точно знает, что папоротник цветет, и он знает, что ему он точно нужен. Иначе его жизнь не изменится. А изменить ее, ой, как хочется. Ну и что, что все кругом считают его дураком. — Я не думаю, что ты дурак, Минхо, — вздыхает Сынмин, — дело не в этом, и ты это знаешь. — Угу, — он угрюмо хмурится, собирая сумку. — Идти ночью в лес одному реально опасно. — Пойдем со мной, нас будет двое. — Я в этом смысла не вижу, ты же не дурак — папоротники не цветут. — Проверю, — поджимает он губы. Нет смысла спорить, если человек не готов поверить в правду. — Да за тебя уже давно все проверили, прекрати, — он вырывает из рук друга фонарь. — Туда и обратно, делов-то на одну ночь, — успокаивает он Сынмина. — Вот именно, что ночь. Ночь в лесу, Минхо. — Ну, чего мне бояться? Ты же считаешь, не существует леших да всяких духов лесных. — Зато медведи лесные существуют, — он вздыхает с таким шумом, что Минхо косится на него с подозрением, — чего ради тебе рисковать жизнью? — Хочется. Действительно хочется. Хочется вырваться из круга однообразия. Хочется чуда, что ли, какого-то. Сынмин не поддерживает, ну, это его право.***
Лес начинается с невысоких светлых кустарников, молодой поросли и редких лысых лужаек. Вечереет стремительно, когда Минхо проходит дальше вглубь леса. Становится темно и не слышно голосов его деревни, ни одной живой души не встретишь в такой дали от дома. Одному ему неймется. Идет в лес в ночи, чтобы что? Чтобы хоть какой-то смысл обрести. А что там в этом лесу, и где он там заканчивается — никому не известно. Лес, как ожидалось, не сильно-то и приветлив оказался. Искать цветущий папоротник та еще задачка. Но и не подготовленным идти на такое дело тоже не дело. Потому, блуждая по относительно спокойном лесу, Минхо понял, что от цели далек, как и от исполнения своих желаний. Ситуация начала меняться, когда страшно стало ни с того ни с сего. Просто так. Волосы встопорщились и мурашки табунами по коже забегали. Вот уж натерпелся он, пока не понял что к чему. Шорохи, вой, топот, невнятный скрежет и ощущение чьего-то присутствия стали его верными спутниками в поисках правильного пути к своей цели. Семь потов сошло с него от страха и волнения. Цена жизни возрастает, когда ужас и страх неизвестных мучений дышат в спину. И пусть он никого не видит, он чувствует и слышит. Он знает, что идти нужно туда, где ужас сковывает сильнее, бренча цепями и замедляя шаги; куда страшнее всего идти, потому что это тропа в то место, где растет то, что ему нужно. И он, следуя за воем, стенаниями, треском — находит огненный фонарик, освещающий поляну. И будто воздух застыл, когда он остановился подле него, будто из другого измерения это растение и формой, и цветом, и запахом. Да будто и не растение это вовсе. Слышал он когда-то советы от бабкиных друзей — увидишь цветок — хватай его и беги без оглядки, не то худо будет. Станешь одним из хранителей леса и будешь так же выть да пугать заблудших. Он хватает прохладное, но обжигающее огненное соцветие и в страхе молит живым выбраться, да счастье найти. И нитью будто тянет его вперед от воя, от свиста, от ветра, бьющего в спину. И очухивается он только на берегу реки, потому что некуда дальше бежать. Весь лес поперек прошел и вышел у реки. Не знал он вообще, что в их округе есть такие реки. Смотрит он на отражение лунное, да на дымку серую над гладью водной, дышит тяжело и качает головой, чтобы мысли в порядок встали. Пальцы печет холодом, подсвечивается огненным пламенем цветок, да искры света падают вниз к воде. Над спящей водой туманится дым от костров и запах их чувствуется, и жизнь слышится. Смотрит он на воду, а там кольцо из луговых цветов в траве запуталось. И сами руки тянутся к нему, чтобы выловить из воды. И кто мог пустить венок к лесу? Он смотрит вперед, через реку взгляд бросает, и видит лишь силуэт в лунном серебряном свете да бледное лицо. Неужто этот человек запустил к лесу венок? На что надеялся? Чего ожидал? Венок весь мокрый, потрепанный, но крепкий, тугими узлами завязанный. Смотрит он на него, затем снова через реку, а там уж никого. А папоротник в руке горит и жжется, будто путь указывает, когда проклиная себя на чем свет стоит, Минхо лезет в холодную воду. Потому что нет пути назад, потому что тянет его только вперед. И цветок опаляет ладонь, исполняя желание, загаданное в страхе и переполняющее душу так, что льется через край.***
Кто там был, и был ли он там вовсе Джисону неведомо. Разве ж в черноте леса разглядишь, что за тени там шныряют. А если и тени, то право полное имеют — их лес и их владения. То ли усталость, то ли отчаяние да разочарование в своей непутевости Джисона измотали. Только посмотрел он на гладь воды еще раз, зевнул, пуская в легкие тяжелый холодный туман, да и почувствовал — сморило его так, что век не разомкнуть, да с телом не совладать, чтобы к дому-то оттащить. Как был на берегу в высокой траве упрятанный, так и свалился там на мягкий горец. Из сна своего странного, теплого, да на удивление уютного вынырнул он так же стремительно, как и впал в него. Проморгался да замер, не шевелясь. Солнце уже, судя по всему, собиралось из-за горизонта выкатиться и день новый начать. А Джисон лежит себе, пригретый на остывшей земле, да морщится от капель росы на нос скатывающихся. Очень хотелось нос почесать, да только страшно было. Не один на берегу он был. Весь мокрый, с рубахой к телу прилипшей, в мелких кружочках ряски, да полосках травы — будто русалка какая, — сидит человек. Молодой парень, а по виду утопленник утопленником, даром, что сидит да дышит громко, сопит. Замерз, может, кто его знает. Ох, и зачем же он плел этот проклятый венок, зачем по воде его пускал. Джисон глаза зажмуривает сильнее, до черных точек и золотых звездочек. А утопленник сидит, да ладно бы просто сидел, так ведь на голове у него венок Джисонов. Точно его, весь потрепанный, травинки торчат во все стороны, да лепестки с цветов осыпались почти. Такое позорище, у кого еще могло получиться. Да и сдался же он такому красавцу. То, что утопленник явно уродился, в свое время, Джисон сразу заметил. Сложно не заметить-то хоть и боком сидит. В общем, поносит себя Джисон на чем свет стоит, всеми словами, которые может вспомнить сонным одурманенным мозгом. Сплел своими корявыми руками сраматищу, а теперь, вон, на голове утопленника красуется. Все, утащит за собой на дно речное и поминай, как звали. А русал сидит да смотрит, губы поджал да с лепестков огненных глаз не сводит. По рукам они рассыпались, в ладонях измялись и подсвечивают мягко его лицо теплым светом. А лицо красивое, все никак глаз оторвать не может от него Джисон, еле дышит. Черты точеные, словно из благородного камня высечены или из фарфора, точно божество как в книжках по истории. Не по человечески красив, даром, что утопленник. Сидит на берегу в траве, а хвоста не видно, ноги обычные, человеческие. Но даже так сомнений нет — не человек это. Таких и в округе-то нет. Чужак. — Утащишь за собой? — хрипит Джисон, прерывая молчание. Тот вздрагивает от неожиданности, видимо лепестки в руках его немало занимали. — Куда? — На дно, — пожимает плечами Джисон. Вот ведь странный, а куда еще тащить-то. Тут только лес да река. — Я, по-твоему, кто? — он смотрит на Джисона своими темными глазищами и уголки губ кверху тянуться. Насмехается, гаденыш. — Утопленник, кто ж еще. — Да какой я тебе утопленник? — он начинает смеяться, а Джисону и не до смеха. Что он ему голову морочит. Обманом заманить решил к себе в угодья? — Мокрый, красивый, холодный, в ряске весь, — щурится Джисон, показывая всем видом, что знает он всю подноготную этого засранца. Так просто его не одурачить. — Ну, так, реку переплыл, вот и мокрый, — он тушуется и весь подбирается, подрагивая от утренней свежести. — Из леса? — Ох, если он из леса, то дела еще хуже. Кого ж он своим венком проклятым вызвал… — Да. — Вот те на, леший что ли? — Да человек я, что ты заладил, не нежить я, — он хмурится, губы в полоску тонкую поджимает и явно немного злится. — Так, нет там людей. — А ты сам-то там бывал? За лесом? — Нет… говорят у леса конца и края нет. — У всего есть и конец и край, — отмахивается он. — Так ты, выходит, с другой стороны? Вот те новости. Еще вчера лес бесконечным был, и опасным был до смерти. А сегодня уже там люди живут. — Выходит, так. — Ну а здесь что забыл? — щурится он. Ох и подозрительный этот «утопленник». Парень плечами пожимает, смотрит на разжатую ладонь с блеклыми лепестками непримечательного цветка. Увидь Джисон такой на лугу, мимо бы прошел и не заметил бы. — Что это? — Папоротник, — как ни чем не бывало, он плечами жмет. Будто обычное дело — цветок папоротника в руках держать. Смотрит он на цветок, вернее на то, что осталось от него, и диву дается. Вчера же еще мечтал увидеть хоть разок, а сегодня сидит да смотрит. Настоящий цветок папоротника, если парень этот не врет. — А что с ним? — он завороженно рукой тянется, едва кончиком пальца касается и чувствует еле уловимое покалывание, как от искры костра. — Не выдержал путешествие через реку, вот и чувствует себя неважно теперь, — он собирает в кучу отвалившиеся кусочки. Но толку-то. — Похоже на то. — Но он, знаешь, сам виноват, — парень смеется неловко и на Джисона посматривает. — Почему? — Такова цена выполненного желания. — И что ты ему загадал? Джисон смотрит, затаив дыхание. Интересно до чертиков. Сам-то он и не знает, что загадал бы, одна банальщина на ум идет — здоровым быть, урожай хороший, счастье найти да место в жизни, может, еще и стать обычным, а не отщепенцем. В общем, ничего путного. — Из леса живым выбраться, да счастье найти. Джисон невпечатленный посмотрел на него, приподняв бровь. Вот уж желание, достойно того, чтобы жизнью рискнуть. — Нашел? — Судя по тому, что он перестал меня обжигать — да. Смотрит на Джисона, а у самого лыба до ушей. Как кот сметаны наевшийся, ей- богу. Носом шмыгает, голосом хрипит, дрожит весь, как осиновый лист, и лыбиться, как дурак. Заболел, похоже, парень, всю ночь мокрый просидел, ерунду, вон, какую-то лепечет еще. Как пить дать, простыл. — Ну, раз ты за лесом живешь, возвращаться тебе надо. — Надо, — кивает он и смотрит, смотрит. — Кхм, но ты выглядишь не важно, я тебе скажу, — ох, сколько же сил нужно, чтобы не отводить взгляда стыдливо от таких внимательных глаз. — Чувствую себя тоже, — он чихает в подтверждение своих слов. — Кхм, я тут рядом живу, могу тебя чаем горячим напоить, варенье малиновое есть… — он смотрит на парня и почему-то так спокойно ему, пусть и незнакомец, а чувство такое, будто знает его давно, может, чары какие, может, правда нежить одурманила его, — я Джисон, кстати, — он протягивает руку неловко. — Минхо, — теплая вполне человеческая рука обвила его ладонь в ответ, мягко стискивая. И чай с вареньем малиновым исцелили еще недавнего «утопленника», да и правду он говорил, как оказалось, — человек он, не русал никакой. И когда пора пришла ему и правда домой возвращаться, потому что гостить так долго не по совести, то почувствовали и Джисон и Минхо тоску сильную, еще до того, как расстаться им время пришло. И поняли, что не смогут они разлучиться надолго. Поняли, что связал их папоротник на веки, что исполнил он желание заветное и что теперь неразлучными им быть. А против никто и не был.
