Селена Блэк и её нелёгкая судьба

Гриммо, 12. Дом Блэков. Старый особняк, скрытый от глаз магглов, как будто сам замер во времени. Его стены хранили шёпоты ушедших поколений, запах старинных книг, пыли и старой магии. Дом дышал тишиной — вязкой, глубокой, почти живой. Она пряталась в углах, просачивалась сквозь щели, укрывалась в зеркалах с покрытыми тканью рамами. Здесь всегда было холодно. Даже когда камины горели, даже когда Сириус с упрямством колдовал обогревающие чары. Но теперь в доме что-то изменилось. Тепло не пришло само по себе — оно появилось через заботу. Сириус приложил все усилия, чтобы Селена чувствовала себя в безопасности. Он отвоевал для неё уголок уюта в этом месте, где их семья когда-то терзала души и ломала судьбы. Комната, где она жила, была залита мягким, золотистым светом — не слишком ярким, не слепящим. Тяжёлые бордовые шторы приглушали уличный шум, а на стенах больше не висели мрачные семейные портреты, шепчущие упрёки. Теперь стены украшали тёплые пейзажи — зелёные холмы, залитые солнцем озёра, закат над башнями Хогвартса. На одной из картин — юная ведьма с рыжеватыми волосами и улыбкой, которую Селена ещё не научилась носить в реальности. Он заказал этот портрет втайне. Чтобы она видела, какой могла бы быть. Чтобы верила. Сириус готовил чай сам — с мятой, ромашкой, медом. Он принципиально отказывался звать домовика, хотя знал: стоит лишь щёлкнуть пальцами, и тот появится. Но Селена должна была знать: он рядом. Он рядом по-настоящему. По вечерам он рассказывал истории. Смешные, нелепые, полные юношеской безрассудности. Про то, как Джеймс влетел в фонтан, спасая жабу девочки из Хаффлпаффа, как Питер застрял в кошачьей дверце в образе крысы и не мог обратно трансформироваться, как Ремус крался в пижаме мимо Филча, запутавшись в собственных брюках. Иногда он колдовал простенькие иллюзии, и сцены разворачивались в воздухе прямо перед глазами — живые, яркие, как из сна. Селена сначала просто слушала. Улыбалась уголками губ, редко, осторожно. Потом — уже чуть шире. Но в её глазах оставалась боль. Тот тёмный осадок, который не умыть водой, не сжечь заклинанием. Она не говорила о той ночи. Не нужно было. Это сидело в каждом её движении, в каждом взгляде. Однажды вечером, когда она сидела у камина, укутавшись в шерстяной плед, Сириус тихо сказал: — Если бы не ты... Никто не знает, что случилось бы с Гарри. Он помолчал, прежде чем добавить: — Ты сильная, Селена. Я горжусь тобой

***

А в Хогвартсе... Фред Уизли изменился. Шутки остались — как эхо прежнего. Но они звучали иначе. Словно пластинка, играющая на замедленной скорости. Смеялся он реже. И даже Джордж, который знал брата, как самого себя, однажды сказал тихо: — Он больше не горит. В его глазах, в глазах Фреда, угас привычный свет. Он по-прежнему носил рубашки, но каждый день — смятые, надетые впопыхах. Он будто забывал, кто он есть, хватался за первую попавшуюся вещь и выходил, не глядя в зеркало. Он не спорил с Джинни. Не вступал в дебаты за столом. Не хохотал, когда кто-то фальшиво пел на лестнице. Он только спрашивал. Всех. — Ты не знаешь, где она? Где Сириус? Где они скрываются? Он спрашивал у мадам Помфри, у Хагрида, у Ли Джордана, у Джинни, у Ремуса. Даже у призраков. У всех, кто мог хоть что-то знать. Но никто не знал. Никто, кроме одного. Кабинет Дамблдора. Поздний вечер. Сумерки за окнами ползли по мраморным подоконникам, зажигая отблески на стеклянных предметах. — Профессор, — голос Фреда дрожал совсем чуть-чуть, но Дамблдор услышал всё. — Мне нужно знать, где она. Где они. Дамблдор поднял на него взгляд. Долгий. Проникающий. Глаза, полные веков, смотрели мягко, но внимательно. — Почему ты хочешь это знать, мистер Уизли? Фред сжал кулаки. Пальцы побелели. Он не хотел говорить вслух. Но сказал: — Потому что... я думаю, я её люблю. — Думаешь? — с лёгкой улыбкой переспросил директор. Фред посмотрел вниз. Потом в глаза Дамблдора. — Я знал это ещё до Турнира. До лабиринта. Просто... не успел ей сказать. Долгая, тягучая пауза. Потом директор подошёл к столу, вытащил ящик и достал маленький кусочек пергамента. Что-то на нём написал, быстро, чётко. — Ты никому не должен показывать это. И никому не говорить, что я тебе дал. Он сложил лист и протянул его. Фред взял. Аккуратно, как реликвию. Кивнул. — Я просто хочу её увидеть.

***

В комнате было тихо. Селена сидела у окна, укутанная в старую серую рубашку — мягкую, чуть великоватую. Она принадлежала Сириусу, но пахла теперь ею. Её волосы были ещё влажные после ванны, свободные, ниспадавшие на плечи. В руках — старая магическая фотография. Маленькая она, сидящая на плечах молодого Сириуса, сияющего от счастья. Ей — год. Ему — двадцать. Он держит её за крошечные ножки и смеётся, глядя в объектив. Стук в дверь. Не громкий. Сириус напрягся, первым заметив магический отклик. Он подошёл, проверил защитные чары. Увидел лицо и замер. — Ты, — выдохнул он. Голос хриплый. — Как ты... — Это неважно, — тихо ответил Фред. Он держал в руках чёрную куртку. Ту самую, что накинул ей на плечи после Балом. — Мне просто нужно её увидеть. — Она не хочет видеть никого, — начал Сириус, но в этот момент за его спиной послышались шаги. Сириус бросил взгляд на дочь. Потом на Фреда. И, ничего не сказав, ушёл вглубь дома. Селена вышла из-за поворота. Свет из её комнаты падал на лицо, подчёркивая усталость под глазами и ту тонкую, хрупкую тень, которая легла на неё за последнее время. — Фред?.. Он поднял глаза. Взгляд их встретился — тихий, осторожный, как у людей, которые слишком долго молчали и слишком много чувств прятали за словами "всё в порядке". — Привет, — сказал он слабо, голос немного дрогнул. Между ними было несколько шагов — словно целая пропасть. — Я... — он сделал вдох. — Прости. Она не шелохнулась. Только крепче сжала пальцы, всё ещё держа фотографию. — За то, что не остановил тебя. За то, что не понял, как тебе было тяжело. За то, что боялся спросить. За то, что не сказал тебе раньше... — он запнулся. — Я люблю тебя, Селена. Не "думаю", не "возможно", не "может быть". Я знал это в ту секунду, как ты ушла. Просто... боялся, что уже поздно. Селена стояла молча. Несколько секунд. Может, вечность. Потом — шаг. Второй. И вдруг — крепко обняла его. Почти уткнулась лбом в его плечо. Он медленно обнял её в ответ, осторожно, как будто боялся, что она исчезнет. И в этой тишине Гриммо 12, наконец впервые за долгое время перестал казаться мёртвым домом. Потому что в нём снова звучало сердце.