Буду вместо Джульетты

— Эй, Романов! — слышится из-за спины шепот. Коля тут же напрягается, но быстро берет себя в руки, цепляет на лицо маску безразличия с каплей высокомерия и оборачивается. Опоздавший Пушкин тихонько прикрывает за собой дверь, скидывает рюкзак в кучу к вещам остальных — после репетиции не разберешь, где свое, где чужое, — и крадучись подходит ближе. Коля выглядывает на сцену: там ребята еще играют, придется подождать. — Ты где был? — шипит он, глядя в сторону. — Где был, там меня уже нет. — Пушкин зевает. — Я вообще не понимаю, как ты-то встал. Да, ставить репетицию на утро субботы — подлый ход со стороны худрука. А уж когда вечером (читай: ночью) до этого была пьянка на квартире у Данзаса, так это и вообще бесчеловечно. Коля краснеет, хоть в темноте того, что они громко называют гримеркой, этого и не видно. Вчера он зачем-то пришел на эту вечеринку, Воронцова зазвала, а противостоять ее чарам не удавалось почти никому. К тому же, когда она с намеком сказала, что среди гостей будет Саша Пушкин, пришлось быстро соглашаться, чтобы она не развивала свою мысль дальше. Понятное дело, там будет Пушкин, он же с Костей с началки дружит. Да и какая тусовка обходится без него? Может, если бы Коля не потерял Лизу в толпе через десять минут после их прибытия, то не наткнулся бы на Пущина. Не наткнулся бы на Пущина — его бы не занесло в тот угол, где развлекал всех Пушкин. Не занесло бы к Пушкину — не напоили бы так. Коля не подсел бы к нему ближе, они не стали бы спорить — уже и не вспомнишь о чем… Ну и не засосались бы они тогда. Наверное. Одно ясно точно — виновата Лиза. — Это называется дисциплина, — бормочет Коля. — А ты своими опозданиями всех подводишь. — Ой, да ладно тебе. — Саша подходит ближе — Коля видит боковым зрением. И ухмылку на его лице тоже видит, значит события прошлого вечера у него из памяти не стерлись — а жаль, вот он сам изо всех сил старается забыть, а не выходит. — На сорок минут вон всего, это не так долго. — Конечно, недолго, — соглашается Коля. В зале вновь становится громко: актеры на сцене закончили, уже что-то обсуждают. — Особенно, если ты не в главной роли, — едко добавляет он и, не дожидаясь ответа, выходит из-за кулис: — Василий Андреевич, тут Пушкин пришел! Саша бросает на него такой взгляд, будто был жестоко предан, но выходит следом и виновато улыбается. — Здрасьте, Василий Андреич. Худрук, сидящий в середине первого ряда, смотрит на него две секунды и устало закрывает глаза рукой. — Пушкин, я тебя прибью когда-нибудь. — Я буду горько плакать, если вас посадят в тюрьму, — с чувством говорит Пушкин. Ребята, устроившиеся на задних рядах и по бокам сцены, хихикают. — Буду писать вам письма, стихи, приходить навещать… — …А мог бы просто приходить вовремя на репетиции. — Тогда не будет никакой драмы, — разводит руками Пушкин. — Конечно, не будет, мы же трагедию ставим. Всё, давайте, — Жуковский поднимается на ноги и хлопает в ладоши, — еще разок третью сцену, а потом, раз уж Бенволио почтил нас своим присутствием, первую сцену целиком вместе с ним. Девочки, бегом сюда. И, Саша, — он указывает на Пушкина и строго смотрит на него, — чтобы в последний раз такое. А то в следующем году даже пробоваться на главную роль не дам. Саша в шутку отдает честь, а Пущин, по-турецки сидящий на краю сцены, уточняет: — А уже прям решено, что мы «Разбойников» ставим? — Александр Христофорович настаивает, — пожимает плечами Жуковский. — А то, мол, что это: учимся в школе с уклоном в немецкий, а ставим Шекспира. Администрация требует классики, господа! — Шекспир — и есть классика! — возражает выбежавшая на сцену Лиза. — Ну не дурите мне мозги — немецкую классику! А будете возмущаться — еще и в оригинале вас текст учить заставлю… Так, отвлекли меня, давайте по местам… Джульетта, где ты есть? Наташа дожевывает булочку и тоже бежит на сцену, а Коля послушно ретируется за кулисы, хотя ему там сейчас делать нечего: он здесь еще не появляется и мог бы сесть с остальными, в зрительном зале. Но ему почему-то всегда нравилось наблюдать за игрой других из темноты душной тесной каморки за сценой, которая изначально, видимо, делалась для хранения декораций и инвентаря, а после ремонта используется как общая импровизированная гримерка. Удобно это тем, что она огибает сцену позади, так что можно зайти в одни кулисы и выйти из других; неудобно — примерно всем остальным, но Коле нравится эта атмосфера. Как назло, вместе с ним в эту сторону заталкивается и Пушкин. Сходу шепчет: — Один тут отдыхаешь? Коля не успевает ответить, Жуковский прикрикивает на всех, чтоб молчали, и на сцене начинается действие. Пушкин решает не наблюдать, а проходит вглубь темного помещения и опускается на лавочку. Коля, помедлив, присоединяется к нему. Оправдывается перед собой тем, что почти час провел на ногах. Саше удается провести в молчании целую минуту, после чего он шепчет с ухмылкой: — Как спалось? — Нормально, — бурчит Коля, не глядя на него. Если три часа теперь норма, то он не врет. — А вот мне нет. Еще и снился один… Может, ты его знаешь: высокий такой, занудный, еще и в театральный кружок ходит. Но целуется на удивление хорошо… Колю тянет спросить, сколько же людей перецеловал Пушкин, чтобы сделать такой вывод. Вместо этого у него вырывается: — И что снилось? Вот и кто за язык тянул? Сейчас же начнется… — Как я позвал его на свидание, а он согласился, — увиливает от ответа Пушкин. Коля чувствует, как у него горят уши. — Ты зовешь на свидание всех, с кем целуешься? — «Потому что слухи ходят разные», «потому что я ни разу не слышал, чтобы ты ходил на свидания с парнями», «потому что ты мне снишься уже полгода, и я не могу пойти только ради забавы». Саша не успевает ответить: с третьей сценой покончено, и их зовет Жуковский, говорит, чтоб готовились. Они послушно встают за кулисами, ожидая своей очереди выходить. Коля краем глаза видит, как Пушкин на него поглядывает, пару раз даже как будто хочет что-то сказать, но передумывает. Тем не менее свой выход он не пропускает, разнимает дерущихся и остается с Лизой и Мишей обсуждать сначала драку, а потом странности Ромео. Он хорошо играет, и только поэтому Жуковский еще не выгнал его из кружка, но Коле кажется, что эта роль ему не очень подходит. Зато если в следующем году роль Карла Моора отдадут ему, то это будет стопроцентное попадание. Коля тоже не в восторге, что придется учить прозаический текст, но он не против поставить Шиллера, а в таком случае кому еще играть благородного атамана, если не Пушкину? — И так он скрытен, так неоткровенен, так неохотно сердце раскрывает… — произносит со сцены Монтекки-Миша, качая головой. Коля отгоняет лишние мысли, готовясь выходить. — …Узнать бы нам причину лишь печали, лекарство мы б охотно подыскали. Коля выходит с понурым видом. Его «родители» поспешно ретируются, и они с Сашей остаются вдвоем. Тот задумчиво смотрит на него, и Коля поднимает брови, ожидая приветствия. — Блин, я текст забыл, — резко выходит из образа Саша, и все вокруг дружно вздыхают. — Что там можно забыть, Саш? — возмущается Жуковский. — «Желаю утра доброго…» — Так оно не доброе, вот я и забыл! — Что, даже лицо приятеля тебя не радует? — Жуковский кивает на Колю, который еле сдерживается, чтобы Пушкина не прибить. — Он вон, лучится счастьем… — Тут у худрука начинает звонить телефон, он недовольно смотрит на экран и с видимой неохотой берет трубку: — Да, Александр Павлович. Доброе, доброе. Да, репетируем. Хорошо, сейчас зайду. Так, — он кладет трубку и поднимается на ноги с таким вздохом, будто успел постареть, пока сидел здесь, — вы двое, отработайте мне нормально этот кусок. Я к директору, скоро вернусь… надеюсь. С этими словами он покидает актовый зал, в котором закономерно начинают сильнее шуметь. Саша со сложным лицом смотрит на Колю: — С чего там начиналось?.. Тот раздраженно выдыхает. — Иди возьми текст, или я за себя не отвечаю. Пушкин переводит взгляд на проход в гримерку, где оставил свой рюкзак, а потом, со шкодливо-виноватым видом, снова на Колю. — Я не уверен, что его положил… — Ты издеваешься? — возмущается тот. — Ты пришел на репетицию и не взял единственную вещь, которая нужна на репетиции? — Милые бранятся — только тешатся, — комментирует проходящая мимо Наташа, пихая Пушкину в руки свой текст, и все вокруг понятливо хмыкают. У Коли против его воли опять горят уши. Конечно: все уже в курсе, что было вчера. Кто не был на вечеринке сам — тому рассказали друзья. — Всё, давай уже, — бормочет он смущенно, ни на кого не глядя, и машет рукой. — С «утра доброго»… Саша не перечит, быстро просматривает текст наперед, запоминая заново всё, что вылетело из головы, и начинает нарочито весело: — Желаю утра доброго! — Так рано? — рассеянно отвечает Ромео-Коля и отворачивается от него, печально глядя куда-то вдаль. — Уж девять. — Грустные часы длинны. Отсюда не отец ли мой ушел? — Да, он. — Слышно, как Пушкин осторожно подходит ближе. — Что удлиняет вам часы? — Отсутствие того, что коротит их, — опускает голову Коля и чуть не вздрагивает, когда ему на плечо ложится Сашина рука. Они так не репетировали, что за импровизация? — Любовь? — кротко вопрошает тот, делая шаг еще ближе. Коля нервно сглатывает. — Отсутствие… — Любви? — Его голос звучит у самого уха, а кудряшки щекочут шею. Коля не уверен, отвечает от лица своего персонажа или от себя: — Отсутствие взаимности в любви. Вдруг на его талию скользят чужие руки, а Саша, будто дьявол на плече, шепчет: — Спешу уверить вас, синьор: ваша любовь взаимна. Коля давится воздухом и не решается пошевелиться. — А это… точно по тексту? — Если только по сценарию порно, — громко комментирует Лиза с края сцены, и весь зал утопает в смехе. Коля возмущенно поворачивает голову, но не успевает ничего сказать, потому что Саша тут же ловит его губы своими. И в трезвом виде это ощущается в тысячу раз лучше. Коля на несколько секунд теряет связь с реальностью, и обратно его не возвращает даже свист и улюлюканье всей их труппы. — Мне за это слишком мало платят, — доносится от входа в зал голос Жуковского, и Коля с Сашей отлетают друг от друга. Второй безуспешно пытается подавить широкую улыбку, а Коля уже мысленно составляет завещание. Жуковский смотрит на их ошалевшие лица несколько секунд, потом позабавленно хмыкает: — Ромео, Джульетта твоя — вон сидит. Еще не поженились, а уже пошел налево? — Так потом шанса не будет, Василий Андреич, — встревает Пушкин. — Они ж умрут! — И то правда… Но на премьере без вот этого всего, пожалуйста. — Он машет рукой, пытаясь обозначить «это всё», от чего у Коли щеки пылают, а в груди взрываются маленькие сверхновые. Да и не надо описывать: у Шекспира уже давно всё сказано.