Васильки

      Рассветное солнце согревает землю. Лёгкий ветер колышет мириадные травинки, разбросанные по всей территории лицея, и сдувает только-только появившуюся росу. Молодой человек сидит за небольшим столом прямо напротив окна. Гусиное перо, крепко взятое за гладкое основание, переносило чернила на бумагу, сплетая буквы в затейливые слова. Слова в четверостишия. Четверостишия в стихотворения. Стопка из нескольких листов, аккуратно сложенных друг на друга, в миг разлетается по небольшому помещению. Порыв ветра из неплотно закрытого окна колышет смоляные кудри, путаясь в прядках, поднимает бумагу, отбрасывая от мальчишки еще дальше. Пушкин тянется к очередному листу, вычерчивая рифмованные строки ровными рядами. Идиллию прерывает стук, раздавшийся в небольшой комнате.       — Саш, можно?       До боли знакомый голос вырывает лирика из размышлений.       — Входи.       Ставни отворяются, а на пороге возникает рыжеволосый лицеист. Пущин осматривает небольшое помещение и тут же тянется к улетевшим стихотворениям друга. Парень присаживается и бережно подбирает каждый листок, вновь формируя небольшую стопку. Пиит возникает перед парнем так внезапно, что последний пугается, почти роняя рукописи.       — Чего пришел? — прямолинейность одна из основополагающих черт Пушкина. Ваня взглядом мажет по стене, по занавеске, по рубахе перед собственным носом.       — У нас французский через несколько минут начинается, решил за тобой зайти, — парень поднимается и тянет бумаги, передавая в чужие руки.       Александр кивает, откладывает листы на стол, запоздало подмечая, что стоит до сих пор в спальных одеждах:       — Merde. Vanya, juste une minute, — Пушкин прикасается губами к веснушчатой щеке, чем неслабо смущает гостя, и бежит до шифоньера, доставая китель. Иван отворачивается, с интересом разглядывая межкомнатную стену, а за спиной его раздаются шаги, скрип половиц, шуршание одежды. Мгновение — и чужие руки оплетают поясницу, а кудри щекочут открытые участки кожи. Александр сжимает в тисках объятий, оставляет невесомое прикосновение губ где-то под ухом одноклассника.       — Пойдем, Жанно, а то взаправду опоздаем, — в самое ушную раковину, обдавая кожу теплым дыханием.       День течет, не сбавляя хода. Вереница из уроков приостанавливается за завтраком, где Пушкин, сидящий между Пущиным и Данзасом, смело декламирует свои небольшие наработки.       — Саш, что ж ты всё о вечном и о вечном? Давай нашенское что-нибудь, простое! — Костя никогда не отличался любовью к витиеватой поэзии, в отличие от Ивана. По правде говоря, Жанно и сам не до конца понимал суть всех хитросплетений слов, но всегда внимательно слушал, стараясь уловить ход чужой мысли.       — Простое говоришь?

      «Арист нам обещал трагедию такую,

      Что все от жалости в театре заревут,

      Что слёзы зрителей рекою потекут.

      ‎Мы ждали драму золотую.

      И что же? Дождались — и, нечего сказать,

      Достоинству её нельзя убавить весу,

      Ну, право, удалось Аристу написать

      ‎Прежалкую пиесу!»

      Покуда декламировал свои стихи взбудораженный поэт, взгляд был его обращён на Корфа, будто тот и являлся музой для эпиграммы. Пушкин всегда был таким: ярким, специфическим, совсем не заботящимся о последствиях своих слов, краеугольным камнем, о который нужно разбиться, чтобы понять самосуть его посылов.       Модест сверкает злым взглядом, поднимаясь из-за стола и подходя к уже усаживающемуся Александру.       — Пушкин, мне расценивать это как прямое оскорбление? — лицеист склоняется над пиитом, обдавая кудри тяжёлым дыханием. Александр даже не оборачивается, продолжая методично созерцать весенний пейзаж за окном.       — Корф, ты на всю лирику так кидаешься или такая специфическая реакция у тебя только на мои произведения? — голубые глаза, в которых плещется азарт, лёгкая задорная улыбка на губах, вмиг напрягшиеся рядом друзья. Грядет беда.       — Ну отчего же? Александр Сергеевич, а не желаете ли Вы лично познакомить меня со своим творчеством? Или Вам и продемонстрировать нечего? — провокация, очевидно. Очевидно, кажется, для всех, кроме Пушкина. Тот подбирается весь, готовый броситься прямо сейчас на доходящего до белого каления одноклассника, да только Пущин, что сейчас за рукав держит, вцепляясь тонкими пальцами в грубую ткань, пригвождает намертво к месту. Поэт дышит тяжело, выталкивая весь воздух из лёгких, и замирает под одобрительную и скромную улыбку друга.       — Ну так что, Пушкин? — лицеист подцепляет, ковыряя самолюбие. Он развязывает войну, прекрасно осознавая, что оппонент поддастся.       — Отчего же нет? После обеда, на северной стороне двора, — Александр слышит тяжёлый вздох Константина, но совсем не ощущает присутствие Ивана, все ещё держащего за рукав. Тот будто слился с помещением, стараясь спрятаться от навалившейся вмиг опасности. Не говорит, не дышит, мимикрирует под воздух. Корф глазами по оппоненту мажет, тут же отмечая для себя необычную реакцию Пущина.       — Договорились, Александр, — Модест улыбается надменно, друга по плечу хлопает, подпихивая к выходу, и сам скрывается за дубовыми дверями.              — Ну, Пушкин, ну молодец! Герой! — около названного на сарказм расщедривается Данзас, продолжающий употреблять пищу. Жанно убирает руку, перемещая ее на ткань собственной верхней одежды.       Пиит осматривает общую залу, ровные ряды столов и стульев, собственных сокурсников, Ваню, сидевшего подле и нервно разглаживающего рукава собственного кителя, Ваню, пытающегося скрыть тревогу. Пушкину стыдно. Наверное, Жанно — единственный человек, который может поселить в поэте такие чувства. Александр поднимается из-за стола под недоумевающие взгляды товарищей:       — Вынужден вас покинуть, друзья, — он кивает обоим и уверенно направляется к выходу. Иван мигом подрывается следом, минуя озадаченного Данзаса.       — Эй, куда, голубки?! — Костя, дожевывающий ломоть хлеба, подскакивает, цепляя кружку и отвлекаясь на нее. Но когда молодой человек поднимает взгляд на то место, где, по его мнению, должен ещё быть Иван, след обоих друзей так и простывает. Данзас машет обречённо рукой и вновь усаживается за стол, на этот раз цепляя вилку и скидывая ее на пол.

      Сегодня явно не его день.

***

      Двое минуют длинные коридоры, уходя вглубь жилого здания. Пушкин останавливается только у собственной комнаты, оборачиваясь на друга:       — Все будет хорошо, Вань, веришь?       Ваня смотрит в голубые глаза и поднимается в небесную высь. Он готов верить во все, что ему скажет Саша. Будь-то плоская земля или существование Рая. Пиит делает шаг ближе, осторожно оплетает пальцами чужое запястье и подносит, мягко прикасаясь к пальцам. Пущин внимательно смотрит, не отрываясь ни на миг, и кивает заторможено, принимая чужую волю.       — Словами, indigène       — Je crois, Sacha.       Мысли о том, что волнуется за взбалмошного поэта, Жанно опускает глубоко внутрь себя. Незачем Пушкину о них знать.

***

      — Корф.       — Пушкин.       Две фамилии звучат враждебно предостерегающие, ядом разливаясь по открытой территории. Со стороны Модеста двое: его извечная свита, следующая тенью за своим повелителем. Разумеется, о стихах и речи не шло. Едва ли могло, когда двое стоят с ножнами. Пущин, невольно ставший секундантом, заносит руку. Мысли мечутся в голове, но одна бьётся яростнее всех: этого события быть не должно ни в одной из всех параллельных вселенных. Саша брови густые хмурит, сосредотачивая взгляд голубых глаз на оппоненте, невольно скользя по образу секунданта. Ваня нервничает, но поэт ничего не может с этим сделать. Не сейчас. Модест что-то приспешникам шепчет, те кивают и отходят на достаточное расстояние.       Ладонь рассекает воздух, и в ту же минуту по ветру свистят клинки. Пущин отшатывается, наблюдая за яростной дуэлью. Видно, что уроки фехтования не прошли ни для кого даром. Да только техника у Пушкина хромает, тогда как Корф уступает в изворотливости. Модест отпрыгивает, целенаправленно машет рукой, тут же отбивает чужой выпад.       Внезапно для секунданта его хватают за руки и шею, опуская на колени. Иван дёргает, проезжаясь коленями по земле, но толку никакого. Чужие ладони схватили, аки кандалы, смиряющие узников, и не дают двинуться с места. Александр отрывается от дуэли, тут же ловя потерянный взгляд Пущина.       — Модест! — шпага пролетает по левую сторону от макушки, отсекая небольшой клок кудрявых волос.       — Что такое, Александр? Моя ипостась перестала Вас интересовать? — Корф вновь совершает взмах, но поэт уворачивается, отступая шаг назад.       — Отпустите его, — Пушкин хмурится по-свойски, рычит практически, готовый кинуться на оппонента в рукопашную.       — А что мне от этого? Мне все равно. Останется ли он цел… — молодой человек сжимает руку с клинком, призывно глядя на одноклассников. Те кивают уверенно, понимая, о чем их просят. — Или немного изувеченным, — со стороны слышится болезненный всхлип: за рыжие кудри тянут, поднимая голову к солнцу и оголяя бледную шею. — Ты не в праве указывать, Пушкин. Не то место, не то время. Увы, — молодой человек руки в стороны обманчиво-сочувственно разводит. Его веселит данная ситуация до крайней степени, опьяняет мнимая власть, путая здравый смысл в клубок.       — Чего ты хочешь? — лицеист вопреки желанию втыкает шпагу в землю.       — Признай, что я лучше тебя, — Корф улыбку от уха до уха тянет, сам оружие в ножны складывает. В Александре разгорается пламя. То самое, которое способно истребить половину человечества, изжечь дотла сотню деревень и перекинуться на ближайшее леса, оставляя после себя только пепелище.       Поэт дышит тяжело, руки в кулаки сжимает, но голос разума, вмиг проснувшийся не к месту, отговаривает от нападения. Модест машет рукой, как перед дуэлью Жанно, и по щеке Пущина приходится удар. Сильный, поставленный. Который точно останется синяком на коже. Ваня губы сжимает плотно, чтобы ни один звук с них не сорвался. Пушкин не должен преклонять колен из-за него. Точно не он: строптивый, хара́ктерный, яркий.       — Признаю, — Александр сплевывает слова, поднимая разгневанный взгляд на оппонента. Корф подносит руку к лицу, трет подбородок, задумываясь над чем-то «важным» и улыбается, будто его имя уже высекли в веках:       — Не нравится мне, Александр, не искренне. На колени, — голос холодный, надменный. Дворянский отрок в своих мыслях уже коронован и на престоле не меньше. Модест хочет сломить и растоптать чужое самолюбие, и он это сделает любыми доступными путями.       — Корф, а ты, часом, не много ли на себя взял?! — Пушкин хотел бы изъясниться иными словами, да только руки у него связаны. И отнюдь не материальными веревками, а чужим благополучием, что всецело зависело от его покорности.       — Ну, раз Александр Сергеевич подчиняться нам не желает, спросим Иван Иваныча, что же он нам скажет, — пинок прилетает прямо под ребра, сковывая тело болью. Пущин скулит, тут же сжимает, тянется рукой к ушибленному участку. — На колени, Пушкин, иначе ему хуже будет.       Поэт делает шаг ближе, склоняет голову, медленно опускаясь на колени под ошарашенный и болезненный взгляд друга. У Корфа удовлетворение по венам течет: он исполнил свою мечту. Подчинил непокорного лирика. Одолел дух упрямства.       — Я жду, — тяжёлым сапогом лицеист придавливает строптивость Александра. Тот смотрит бешеным псом, готовым сорваться с цепи в любую секунду.       На территории наступает гробовая тишина.       Пушкин делает рывок, сбрасывая оппонента на грязную землю и пачкая чужой вычищенный мундир. Александр бьёт, размазывая выступившую от удара кровь из носа по собственным рукам. Двое держащих Пущина тут же отбрасывают последнего на земь и бегут спасать своего лидера. Иван теряется, практически утыкается носом в землю, если бы не вовремя подоспевший Костя, абсолютно незамеченный ввиду потасовки.       — Обыскался вас, — лицеист друга на ноги ставит, слышит чужое тяжёлое дыхание, смотрит на лицо, искаженное болью.       — А Саша? — парень глаза на одноклассника поднимает, но тут же осекается, замечая вдалеке знакомую фигуру: разъяренный Пилецкий торопился остановить разборку. Надо же было забыть, что окна педагога выходят аккурат на место встречи. Дружки Модеста пятятся да и сбегают, надеясь, что про них забудут. Тогда как виновники стычки до сих пор продолжают оставлять увечья друг на друге.       — Вань, понимаю: бросать товарища — дело дрянное, но ты ему точно не поможешь. Да и я уверен, что получу тумаков от Сашки больше, если тебя отсюда не вытащу.       Пущин бегает глазами с преподавателя на друга и кивает слабо. Данзас забрасывает чужую руку на собственное плечо, подхватывает за талию и уводит в противоположную сторону от беды.       Александр мельком видит, как двое друзей покидают место дуэли. Думает, что потом обязательно отблагодарит Константина. Удар приходится точно в скулу. Потасовку останавливает подоспевший Мартын Степанович:       — Пушкин, Корф, в мой кабинет. Немедленно! — лицеисты отскакивают друг от друга, поднимаются на ноги, гневно смотря глаза в глаза, и следуют за наставником.

***

      Костя обрабатывает некоторые ссадины, до которых не может дотянуться сам Иван. Спрашивает, все ли в порядке, и, убедившись в истинности положительного ответа, покидает чужие покои. День тянется медленно, без Саши совсем скучно. Дверь соседней комнаты не хлопнула ни разу, а значит — Пушкина все ещё нет. Данзас позаботился о покои товарища: рассказал о плохом самочувствии, да и подкрепил собственным отношением к ситуации. Педагоги кивали понимающе и передавали скорейшего выздоровления.       Ваня стоит в общей, недавно вымытой ванной комнате. Стирает остаточную кровь с лица, осторожно промывая. Рубаха лежит лёгким покрывалом на плечах. Пущин осматривает собственное лицо: на щеке наливается синяк. Голубые глаза перестают выискивать все изъяны телесных покровов, и взгляд перетекает на приоткрытую оконную раму. За стеклом шумит лес, наливается зеленью трава, и где-то глубоко-глубоко в недрах здания находится Саша, которому сейчас тоже несладко. На ум лицеисту приходят слова Данзаса:       — «Ты ему точно не поможешь».       Кулаки сжимаются. Он не может сделать ничего. Собственное бессилие разъедает душу изнутри, не давая расслабиться. Пущин медленно вдыхает и также медленно выпускает воздух из лёгких. Ничего. Мысли только сильнее бьются в голове друг об друга, вызывая лишь боль. Лицеист вплетает пальцы в рыжие пряди, сжимая, пытаясь вернуть себе власть над реальностью, но тщетно. Молодой человек, пошатываясь, покидает ванную комнату. До своей кельи доходит практически в беспамятстве и сразу же падает на кровать, сворачиваясь колачиком, тут же засыпая.       

***

      Пушкина и Корфа наставляют долго. Сначала за организацию драки, затем за идею, которая к ней привела, потом за вовлечение соучастников. Наказание выдали на месте: все туалетные комнаты в крыле стали обязанностью провинившихся. Оба разбрелись по этажам и встретились лишь перед дверью Пилецкого, когда все было убрано, вылизано и вымыто. Мужчина осматривает молодых людей с ног до головы, даёт предупреждение и отпускает лицеистов. Александр дожидается, пока Корф скроется за ближайшим поворотом, а сам выбегает во внутренний двор. Цветочные клумбы радуют глаз, но поэт ищет не ярких красок. Душа желает найти то самое. Гортензии, гвоздики, ещё какие-то редкие цветы… Взгляд замирает: нашел. Васильки. Синие-синие, как глаза Пущина. Некоторое количество цветков собираются в охапку, а Александр, воровато оглядываясь, спешит к смеженой комнате. Комендантский час начинается буквально через несколько минут, а лирик более и более ускоряет шаг, дабы успеть.       Лестничный пролёт. Коридор. Поворот. Знакомые двери комнат. Пушкин тихо подходит к покоям Ивана, стучит по тонкому дереву и, не дождавшись ответа, проникает в чужую обитель. Человека, лежащего на небольшой кровати, поэт замечает быстро и сразу осознает поспешность своего решения. Ваня ворочается, с трудом открывает глаза и, усаживаясь на кровати, внимательно вглядывается в силуэт во тьме:       — Qui est ici? — Пущин щурится, невидящим взглядом проходясь по поэту. Александра очень умиляла привычка друга излагаться на французском в стрессовых ситуациях, будто и не русский язык ему родной.       — C'est moi, Van, Pouchkine, — Александр выходит в свет луны, которая блеклыми всполохами озаряет комнату. Голубые цветочки, ставшие на тон ярче на слабом освещении, мерно качаются от дуновения ветра из приоткрытых ставней окна, от движений молодого человека.       — Est-ce pour moi? — Ваня поднимается, улыбается смущённо, протягивая неуверенно руки к растениям. Пушкин бережно передает васильки в ладони, сравнивая друга с карманным солнцем. — Не стоило, Саш, — совсем тихо произносит парень, разглядывая в слабом освещении темные цветки.       — Стоило, Вань. Я виноват. Ещё и этот… Abruti решил шантажировать, — под кожей вновь вскипает хорошо скрываемая до этого часа злость. Пущин откладывает подарок на небольшой стол и подходит к пииту, аккуратно обхватывая ладонями контур лица и всецело фокусируя чужой взгляд на себе:       — Спасибо, — парень прикасается поцелуем к рассеченной губе, стараясь не доставлять ещё больше боли, чем уже получил поэт. — За всё, Саш.       Пушкин пальцы длинные вплетает в рыжие кудри, осторожно прижимает лицеиста сильнее к себе и, вопреки неизменным желаниям, абсолютно осторожно оплетает поясницу. Поглаживает светлую кожу через ткань лёгкой рубахи, согревая собственными руками.       — Sasha, reste avec moi, — Пущин отстраняется, за рукав тянет требовательно, сам на перины падает, утягивая друга за собой. Когда Ваня просит так, Александр не может ему отказать. Никогда не мог. Пушкин рядом ложится, притягивая другого к себе, вдыхает природный запах с чужих волос, оставляет невесомый поцелуй на загривке, проходится кончиками пальцев по контуру небольшого синяка на рёбрах, на что тут же получает болезненное шипение.       — Je suis désolé. Je resterai, Vanya, je resterai pour toujours.