Напрасное далёко

Он безумно любит самолёты. Именно поэтому по всей квартире вечно валяются всякие книги, учебники, тетради и сборники по авиации. Даже коллекционные фигурки имеются, требующие невероятной концентрации и терпения в процессе сборки. Я не отличаюсь ни тем, ни другим, поэтому просто с любопытством наблюдаю, как друг целый день корчится над очередной моделью. Это до чертиков весело, но ровно до момента, когда я по чистой случайности (честно!) не наступаю на одну из деталей...Ну а что? Нечего разбрасывать их по всей квартире! И вообще, разве может какой-то кусок деревяшки сравниться с болючей царапиной на ноге? Объяснять это Кириллу, который весь вечер оплакивает свой истребитель И-5, приходится долго, но, в конце концов, я вытягиваю из него хоть какие-то слова сочувствия. Ну, а по правде за «извини» засчитываю молча приготовленный ужин. Кстати, в этот день Кирилл впервые добровольно берет в руки сковородку. Помимо самолётов, он любит собирать цветы, но почему-то всегда отрицает это. Наверное, считает, что не пацанское это занятие, выискивать в налитых золотом колосьях синие глаза васильков, однако мне довольно быстро удалось выведать, что именно этим он и занимается, когда «задерживается» на учебе, и его коронное «да купил я эти цветы по дороге, что ты пристал?» - чистая ложь. Высокая белая ваза на столе никогда не пустует, наполняя кухню душистыми ароматами поля по соседству. Даже зимой, когда за окном бушует метель, Кирилл умудряется поставить в это небольшое чудо архитектуры заранее высушенные соцветия. Стоит ли говорить, что именно кухня, вобравшая в себя весь уют квартиры, является моим любимым местом. Именно здесь, в ярких фиалках, заботливо рассаженных по миниатюрным горшочкам, в вазе с полевыми цветами и в мягком свете хрустальной люстры есть что-то родное, что-то теплое... Мне нравится сидеть здесь по вечерам, когда солнце с яркой вспышкой бросается за горизонт, оставляя после себя волшебные рваные облака, утопающие в кровавом закате. Но все-таки больше всего люблю приходить сюда ночью, когда бледный свет месяца с трудом пробивается сквозь тяжёлые тучи, слабо освещая деревянные ящички. Босыми ногами, прихрамывая, по холодным деревяшкам в абсолютной темноте. Кончики пальцев находят сначала гладкую поверхность стола, затем холодильник и, наконец, я в испуге отдергиваю их от чего-то теплого, пока до меня не доходит, что кроме Кирилла быть тут некому. —Дурак, зачем так пугать! —Не кричи, час ночи. — шикает Клименко, отыскав в темноте мои недовольные глаза. — Почему не в кровати? Снова ищешь приключений на свою задницу? —Конечно, — саркастически усмехаюсь, — мне ведь мало одной поврежденной ноги, верно? —Нога заживёт, а вот бедному И-5 больше ничего не поможет. —Неужели самолет важнее меня? —А как ты думал? Легонько ударяю этого придурка в плечо и пробираюсь к окну, занимая свое излюбленное место на табуретке. Любит же говорить всякую чушь с самым серьезным лицом в мире. Кладу голову на согнутые колени и закрываю глаза, наслаждаясь летним ветерком из открытой форточки. Сна ни в одном глазу: то ли потому что Кирилл снова страдает от бессонницы, оставив меня одного мёрзнуть в пустой постели, то ли потому что близится понедельник, а вместе с ним все мои долги по учебе. Все-таки стоит научиться сдавать их вовремя, но я будто проклят на это слово: каждое мое «сдам завтра» автоматически превращается в «в смысле прошел целый месяц?» и так по замкнутому кругу. Тяжело вздыхаю, зарываясь лицом в свои голые руки. —Спать планируешь вообще? — Кирилл запускает пальцы в мои светлые пряди. — А то я тебя знаю: все воскресенье проспишь, а потом будешь бегаешь с психами «я ничего не успеваю». —Я так и так ничего не успеваю, —измученно усмехаюсь. — Преподы вообще охуели...Разве возможно выполнить такой объем заданий за каких-то два дня? —Вовремя делать домашку не пробовал? —Пробовал. —Когда? В детстве под надзором воспитателя? —Иди в жопу. В шутку ударяю парня по руке, за что расплачиваюсь неприятным щелчком по носу: его дурацкая привычка ещё с интерната...знает же, что я магнит для любых травм: от случайных бумажных порезов до ожогов второй степени, так нет же. Скоро и мой сломанный нос будет на его совести. —Если не собираешься заниматься  — вали спать. —Свали со мной, а? —Я вряд ли усну. —Тогда давай я вынесу тебе мозг болтовней? Кирилл молчит около минуты, вероятно взвешивая все за и против, но в итоге утвердительно кивает. —Ладно, пойдем. Улыбка расплывается до ушей. Резко подскакиваю, совсем забыв о травме, и прикусываю нижнюю губу, когда нога касается пола. Чертов истребитель! —Чтоб твой самолёт горел в аду... —А ну повтори. —А ты заставь. Одним движением он забрасывает меня на плечо и, вопреки всем сопротивлениям, относит в комнату. Я не прекращаю возмущаться и колотить его по спине даже когда он скидывает меня на кровать и нависает сверху. —Тебе не кажется, что ты стал слишком наглым? — усмехается Кирилл, пытаясь словить мои запястья. — Пиздец тебе, малой. —Только посмей! —Ты сам напросился. Щекотка - запрещённый прием, однако Клименко наплевать: холодными пальцами он ловко забирается под футболку, и комната наполняется моим безудержным смехом с мольбами прекратить эти мучения. Я трепыхаюсь как выброшенная на берег рыба, испытывающая острую нехватку кислорода и, из последних сил, пытаюсь скинуть с себя этого мерзавца. В процессе этой шуточной драки, упускаю момент, когда футболка летит в сторону, а чужие губы абсолютно точно находят мои в кромешной тьме небольшой спальни. Прерывисто выдыхаю в горячий поцелуй, параллельно пытаясь отдышаться, и в конце концов полностью расслабляюсь, отдавшись холодным рукам, от которых по всему телу рассыпается миллиард приятных мурашек. Я сдаюсь. Снова. Осторожно притягиваю парня ближе, по-хозяйски забираясь пальцами под его майку. Мозг отключается, уступая место сумасшедшему биению сердца. Я словно проваливаюсь в сон, не чувствуя ничего, кроме горячего языка, влажных губ и холодных пальцев, медленно скользящих по торсу. Открываю глаза только когда Кирилл отстраняется. Вокруг так темно, что я с трудом различаю его силуэт, тяжёлое дыхание которого до головокружения обжигает мокрые губы. В комнате душно, но мы не спешим открывать окно, наслаждаясь жаркой близостью тел. Кончики пальцев нежно пробегают по его щеке, спускаясь по шее на плечо. Мне не нужен свет, чтобы увидеть его довольную улыбку. —Иди ты блин... Играешь нечестно. —С тобой по-другому нельзя. — Кирилл тихо усмехается, целуя меня в нос. — Умей проигрывать. —Умей проигрывать, — дразню я, за что снова чуть не оказываюсь в плену холодных пальцев и обиженно пихаю парня в грудь. — Нечестно! Клименко усмехается и падает голой спиной на подушку, наблюдая за моими тщетными попытками «отомстить» за хитрые приемы. —Это бесполезно, Лёш, я не боюсь щекотки. —А чего ты боишься? — я с поражением вздыхаю, пристроившись к нему под бок. — Что однажды вся твоя коллекция станет никому ненужным мусором? —Ага, именно этого, — саркастически усмехается Кирилл, пропуская через пальцы мои волосы. — Не представляю даже, как переживу такую трагедию. —М-да, учитывая сегодняшний И-5, плакать будешь долго. —Не дольше, чем ты над своей научной работой. Кстати, как там она? Дай угадаю, ты даже не начинал. —Обижаешь, я целое название написал! —Какой молодчина, можешь сдавать, я думаю, ее оценят наивысшим баллом. —Какая же ты тварь, Кир. —  с наигранной обидой фыркаю я и отворачиваю голову в сторону окна, за которым мирно плывет теплая июньская ночь. —  И вообще, ты обещал отвезти меня на природу. —Ну даже не знаю... —Слышишь, — с шуточной угрозой выдаю я, бросая на парня недовольный взгляд, — никаких «не знаю», ты обещал! —Разве? Он издевательски усмехается, когда я обиженно пихаю его в бок и показательно отворачиваюсь, натягивая на себя одеяло. Нет так нет, как будто я не смогу найти занятия получше, чем жарить шашлыки и прыгать с обрыва в речку... Кирилл будто специально выжидает несколько минут, прежде чем обнять мой своеобразный кокон и зарыться холодным носом в теплую шею. —Да ну, ты снова поверил? —Иди ты со своими шутками. Спиной чувствую, как его губы расплываются в довольной улыбке, а после - нежно касаются уха, заставляя тело покрыться приятными мурашками. Он прекрасно знает мои слабые места и нагло этим пользуется, оставляя на шее мокрую дорожку поцелуев. Ударить бы его разок за эти фривольные выходки, но тогда получится, что я вру сам себе, ведь мне до дрожи нравятся эти следы горячих губ на теле в контрасте с ледяными пальцами. Все происходит по знакомому сценарию: глупые шутки превращаются в пылкую страсть, в один миг охватывающую нас обоих. Воздух быстро раскаляется от жадных поцелуев, плавных движений и тяжёлых вздохов во мраке небольшой спальни. Я каждой клеточкой тела чувствую жар наших тел, приятный аромат парфюма, который мы вместе выбирали на ярмарке, и томный шепот, до бабочек в животе обжигающий ухо. Запускаю пальцы в влажные темные пряди и утопаю в сладком удовольствии пьянящего возбуждения, которое мешается с горячим воздухом, скрипом кровати, приглушёнными стонами и непрерывным шуршанием мнущейся простыни. В эти моменты мне кажется, что наш пульс равен невероятным космическим величинам, и становится даже не по себе от той сумасшедшей скорости, с которой сердце способно перекачивать любовь. В тот момент я даже не подозреваю, что эта тихая летняя ночь будет последней ночью в моей жизни, когда я смогу заснуть в абсолютном спокойствии, под теплым боком дорогого мне человека.

***

Мирную тишину рассвета нарушает мощный гул, доносящийся с улицы. Я сонно хмурюсь и трусь носом о плечо Кирилла. Он открывает глаза и внимательно прислушивается. —Что-то не так... — настороженно шепчет он, вслепую ища рукой одежду где-то на полу. —Куда ты... —Сейчас вернусь. Кирилл зевает и, по-быстрому одевшись, подходит к окну. Я сонно наблюдаю за его высоким темным силуэтом, который распахивает шторы и выглядывает на улицу. В слабом свете восходящего солнца вижу, как он резко меняется в лице и бросает на меня взволнованный взгляд. Я ничего не понимаю и вопросительно приподнимаюсь на локте. —Кир?... Он подходит очень быстро и не успевает ничего объяснить, как напряженную тишину июньского утра пронзает оглушительный взрыв. Становится не на шутку страшно. Кириллу тоже. Его выдают сжатые в тонкую линию губы и крепкая хватка, с которой он прижимает меня к себе. Бомбы падают одна за другой и даже сумасшедшее биение моего сердца не способно заглушить их чудовищные взрывы, громовым эхом отлетающие от дрожащих стен бедной пятиэтажки. Холодный пот, трясущиеся пальцы и тихий шепот с одной только мольбой «не сюда» - лишь малая часть ужаса, охватившего меня в это утро. Живот неприятно скручивает от леденящего страха и я мертвой хваткой цепляюсь за крепкие плечи Кирилла, когда очередной снаряд разрывается настолько громко и близко, что окна со звоном вылетают из рам, рассыпаясь на тысячи осколков. В этот момент Клименко в полной мере осознает происходящее и в мгновение ока помогает мне накинуть первые попавшиеся вещи, после чего хватает за руку. —Быстрее, на улицу! Без лишних слов следую за ним и уже через секунду мы, вместе с остальными жильцами, в оцепенении ужаса наблюдаем как вздымаются в небо дома, заводы и предприятия. Как беспощадно бомбят наш город. Кругом дым, кровь, пыль, плач... Моя голова наливается свинцом. Я пошатываюсь, совсем ничего не понимая. Меня дергают за руку и тащат вперед. Кто-то позади наступает на ноги. Я спотыкаюсь, но чьи-то руки успевают подхватить меня и тянуть дальше в неизвестном направлении. Так я, вместе с перепуганной толпой жильцов, оказываюсь в сыром подвале, оборудованном под бомбоубежище. —Кир... — срывается с губ, как только мне удается проглотить неприятный ком в горле.— Кирилл... —Я здесь, — глухо отзывается он и прижимает меня к себе, стараясь укрыть от липкого ужаса, глухих взрывов где-то наверху и истерических воплей сбоку. — Я здесь, Лёш. Прячу бледное от страха лицо в его плечо и, кажется, проходит целая вечность, прежде чем гул и грохот прекращаются. Я не помню ничего из того, что происходило в подвале. И что было после, когда мы вышли и совсем не узнали наш город: разрушенные улицы, заваленные бесформенными грудами кирпича и щебня. Испуганный детский плачь, который с каждой минутой становился все громче и громче. Бедняжки прижимались к матерям, а я - к Кириллу, который когда-то, лет шесть назад, заменил мне родителей.   Мы простояли в немом оцепенении ещё несколько минут, прежде чем оторваться друг от друга и вернуться в дом, который, по счастливой случайности, остался нетронутым. Подъем по лестнице дается мне с большим трудом, но все-таки я дохожу до квартиры без посторонней помощи. Голова продолжает тяжелеть от жужжащего роя мыслей, и я совсем не слышу, что говорит Кирилл, прежде чем скрыться на кухне. Невольно снова ощущаю себя маленьким мальчиком, брошенным на произвол судьбы в этом огромном мире или стоящим на краю бездонной пропасти с завязанными глазами, который делает шаг навстречу неизвестности. Ногу вдруг пронзает резкая боль. Я жмурюсь и громко шикаю, опираясь ладонью на холодную стену. Губы сжимаются в тонкую линию, не позволяя мне выругаться, и это делает Кирилл: —Блять, Леша...я же сказал подождать у двери! —Отстань, я ничего не расслышал. — совсем не узнаю свой голос, который звучит так потерянно, что я уже сомневаюсь, я ли это. — Думал, я не пойду за тобой? —Думал, у тебя ещё есть мозги не топтаться по стеклу. —Я не заметил. —Именно поэтому я просил подождать. — он смотрит на меня хмурым взглядом, в котором бушует нешуточное волнение, однако все равно продолжает говорить привычным спокойным тоном: — Балбес. —Ага, что дальше? —Ничего. — он берет меня на руки. — Ничего хорошего. Рана оказывается не такой уж серьезной, как мы успели себе надумать: осколки даже не застряли, что значительно упрощает Кириллу задачу с обработкой. Он завязывает аккуратный бантик и поднимает глаза на меня. Я смотрю куда-то в сторону таким тоскливым взглядом, что Кирилл садится рядом и молча обнимает мои плечи. Без лишних слов кладу голову на его плечо, совершенно не представляя, что будет с нами дальше.

***

Эти страшные дни оставляют в моей душе глубокую рану, разделяя жизнь на до и после: объявление войны, быстрая мобилизация, расставание друзьями, которые в числе первых уходят на фронт, резкая тошнота от страха перед будущим, которого у нас уже нет, бессонные ночи и долгие вечера на моей любимой кухне под тусклым светом одинокой лампы. Выбитые окна мы по-быстрому прикрываем какими-то тряпками из-за чего ночная прохлада становится нашим постоянным гостем, как и страх, что придется пережить то роковое утро ещё раз. Наверное, поэтому мы перестаем спать вовсе. Ложимся в постель, только когда глаза сами закроются. И если для Кирилла бессонница - обычное дело, то для меня - далеко нет. Делаю маленький глоток крепкого чая и, проехав рукой по столу, осторожно цепляю мизинец друга своим. Такое чувство, будто он хочет что-то мне сказать, но всё никак не решается. Я делаю шаг навстречу. —Расскажи мне что-нибудь, иначе я сойду с ума... Ситуация вдруг напоминает мне вечера в интернате, когда мы сбегали от строгих воспитателей в самую глубь здания и, сидя на грязном, потрёпанном временем, матрасе, часами говорили обо всем на свете. Помню, как болели синяки от частых драк, возникавших из-за родителей — «предателей Родины» — и как мгновенно исчезала эта боль, когда руки Кирилла заключали меня в крепкие объятья. Он любил рассказывать разные истории, в которые я свято верил, будучи на четыре года младше, ведь они помогали сбежать от болезненной несправедливости мира, отнявшего у меня дом, семью и счастливое детство. Я знаю, что мы - единственная надежда друг для друга. Я всегда знал это и сейчас, когда я подхожу к нему, окутанный теплыми воспоминаниями, и крепко обнимаю, запуская пальцы в темные волосы, наша связь ощущается в разы сильнее обычного. Его руки смыкаются на моей талии, и я клянусь, что стоял бы так целую вечность. —У меня закончились истории, в которые ты бы мог поверить, — наконец-то признается Кирилл очень тихим шепотом. — Прости. —Я поверю во что угодно, лишь бы не верить в то, что происходит в мире. —Тогда тебе придется поверить в мой завтрашний отъезд. —Что? —Я уезжаю на фронт. После этих слов, сердце замирает, как замирает жизнь, остановившаяся ровно в эту секунду. Дыхание становится совсем редким, а сердце разгоняется до запрещённого максимума, разрушая своим биением и без того хрупкие ребра. Горло сковывает предательский ком и вот я тщетно пытаюсь избавиться от плотной пелены перед глазами, убеждая себя, что рано или поздно это должно было случиться, что так надо, что я тоже окажусь там, откуда нет пути обратно, там, где Жизнь уступает место своей родной сестре — Смерти. Запускаю пальцы в темные пряди и притягиваю их обладателя ближе, жадно впиваясь в его губы. Хочу, чтобы время остановилось, чтобы когда я открыл глаза над головой снова было чистое небо, а в нашей квартире звучал звонкий смех, вызванный какой-нибудь глупой шуткой. ...Холодные пальцы осторожно забираются под майку, а горячие губы до мурашек касаются шеи, оставляя на ней дорожки мокрых поцелуев и багровых пятен... уже все равно, что их кто-нибудь увидит: я просто хочу забыть то, что он сказал мне минуту назад. Хочу оттянуть момент, когда поезд унесет его за сотню километров, а вместе с ним и светлое будущее, о котором мы грезили в детстве. Я целую его со всей любовью, с которой только можно целовать человека, подарившего тебе целый мир и отдавшего всё за твою улыбку.

***

Время - паршивая вещь. Иногда тянется целую вечность, а иногда пролетает настолько быстро, что не успеваешь даже сообразить, что что-то успело произойти. Я до скрипа зубов ненавижу и одновременно благословляю огромные вокзальные часы, неумолимо отсчитывающие минуты до отправления поезда, но в то же время позволяющие побыть с Кириллом ещё несколько лишних мгновений. Воздух прорезан жужжащим гулом. Длинный эшелон величественно возвышается в летних сумерках, наводя ужас не только на провожающих, но и на тех, кому предстоит поездка в один конец. Матери заливаются горькими слезами, прижимая к себе детей, повзрослевших непростительно рано; девушки жадно целуют парней, шепча им в губы обещания и слова любви, а я с тупым видом стою напротив Кирилла, крепко сжимая его запястья, будто это сможет предотвратить неизбежное. —Ты смотри аккуратнее, — наконец говорит он, с болью изучая мои напряжённые глаза. — Постарайся не быть магнитом для каждой травмы. —Как скажешь, — я натянуто улыбаюсь. — А ты поменьше засматривайся на истребители, а то мало ли вражеские приглянутся. —Какой же ты дурак. Делаю глубокий вдох и резко прижимаю к себе его темную макушку, зарываясь носом в мягкие пряди. —Возвращайся. Я буду ждать. Каждую секунду, в любом уголке мира. Даже если окажусь очень-очень далеко от дома, даже если останусь совсем один в взорванном поле, даже если не увижу тебя до самого конца этой гребанной войны...я все равно буду ждать тебя, буду сражаться за нас, за наше будущее, за все, что мы потеряли, — голос предательски ломается, но после глубоко вдоха, я продолжаю: — Только пообещай мне, что это все будет не зря. Пообещай, что ты вернёшься. Что мы́ вернёмся. Он молчит, прекрасно зная, что не может пообещать мне ничего, однако все равно делает это, заставляя себя улыбнуться. —Хорошо, Лёш, — нежно пробегает пальцами по моей лохматой макушке и оставляет лёгкий поцелуй на виске, добавляя уже шепотом: — Люблю тебя до невозможности. Мои губы вздрагивают в мягкой улыбке, пока в глазах плотной пеленой стоят сдержанные слезы. Я разбрасываю в стороны его волосы и, точно также, очень тихо, повторяю эти слова. Кирилл мягко улыбается. Потом его окликают и он отпускает мои руки. Запрыгивает в вагон и не сводит с меня глаз даже когда поезд трогается. Через несколько минут эшелон уже во всю мчит по рельсам, скрываясь за горизонтом вместе с человеком, которого я люблю больше всего на свете.

***

В тот день я потерял семью во второй раз. Нужно ли говорить, как тяжело мне далось возвращение в ту квартиру, где пару часов назад звучал его голос. Как только дверь хлопнула, я без сил спустился по ней вниз, пряча мокрые щеки в ладонях. Все мое тело словно выворачивали наизнанку и даже горячие слезы не помогали скинуть с души тот свинцовый груз боли и злости на весь мир, за эту чёртову войну, которая так неожиданно свалилась на наши плечи. Ту ночь я провел в темном коридоре, дабы не сталкиваться с вещами, которые бы с новой силой резанули по искалеченному сердцу отголосками теплого прошлого. В ту ночь я совсем не спал, шепотом умоляя Бога присмотреть за Кириллом, а под утро молча сверлил воспаленными глазами одну точку.

***

Уходить на фронт мне пришлось на рассвете. К тому моменту во мне не осталось ничего, кроме звенящей пустоты и жажды мести за испорченное будущее. Я закинул сумку на плечо и в последний раз окинул квартиру пустым взглядом: коллекцию самолётов, над которыми Кирилл корчился после занятий, мои разбросанные по всему столу конспекты, научную работу с одним лишь заголовком, нежные головки полевых цветов в длинной белой вазе… и, непривычную для этого места, мертвую тишину, зависшую в воздухе. Я не стал закрывать дверь на замок, а ключи специально повесил на маленький гвоздик в прихожей, в качестве затаённой надежды, что когда-нибудь мы обязательно вернёмся.

Алексей Волконский, 1941 г.

***

Он погиб в декабре, не дожив до победы каких-то пять месяцев. Как Леша узнал позже, самолёт подбили, и, в адском пламени постепенно сгорающего экипажа, летчику удалось спланировать падение прямо на крупный склад вражеской техники. Все, что передали Волконскому в тот день, была обгоревшая нашивка и, уже выцветшая фотография, где в самом низу аккуратным почерком было выведено семь слов, которые парень так и не сказал во второй раз. «Люблю тебя до невозможности. Вечно твой Кирилл Клименко».