Тишина громче всхлипов

      От шёпота ветер перешёл на крик. Продрогшими конечностями не было возможности дотянуться до ручки окна, и единственное, что оставалось Оме — проглотить, зажевать мерзкое ощущение на бледно-синей коже.       Он взял указательный палец другой, менее дрожащей рукой, провел костяшками по длине, подул горячим дыханием. Переместил на голые, худые ноги, защищённые лишь по бёдра тоненькими хлопковыми шортами. Глаза медленно и болезненно сжимаются от слёз и искусственного, совсем не заменяющего солнце фонаря.       Главное — не издать ни звука. Чтобы ни одно живое, ни одно мёртвое подобие души — даже он сам — не подумал, что Ома может от бессилия, от собственной жалости и ничтожности сворачиваться клубком, прижав колени к груди. Он сжимает зубами небольшую подушку, одновременно с тем царапает её ногтями и вытирает глаза о шёлковую поверхность. Почти такую же шёлковую, как обрывки воспоминаний. Такую же шёлковую, как объятия со спины, крепкий сон и тёплый мелкий дождь. Что-то отдалённое, но близкое к рукам Сайхары.       Но он не ткань. Истома. И как бы шёлк ни был мягок, как бы ни впитывал солёные слёзы, он едва походит на кончики нежных, самых тёплых и родных пальцев, тонких, жгучих запястий.       Ни одна бездушная вещь не способна так целовать вены на запястьях, спутывать густые крашеные волосы, целовать в уголок губ и иметь настолько чистые, невинные, совсем детские мысли. — Ангелок, я дома, — шум снимающихся ботинок, хрип голоса. Его голоса.       Пелена слёз не даёт посмотреть вокруг ясным, не затуманенным взглядом. Всё происходящее — нереальность, мягкое облако, по которому он ступает сейчас и ударится так больно позже. Но переворачивающие его тело руки, неразборчивый шёпот ощущаются так реально, так правильно и приятно. — Ты совсем дурак? Почему окно не закрыл, весь холодный, — поцелуй в колено, рука на бедре. — Тише, я здесь, тебе больше нечего бояться       Приподнявшись на локтях, обезумев, Ома бросается на сидящего на коленях, на холодном полу, на Шуичи. Впивается ногтями в серо-синие — чуть ниже ушей — мягкие волосы, спускается к горячей пульсирующей шее, касается её холодными губами, расстегивает верхние пуговицы рабочей рубашки, зацеловывает ключицы и горько, но неразличимо с тишиной, плачет, не веря в это чудо. — Эй, посмотри на меня, — он вмиг становится серьёзным; улыбка сходит с лица. Сайхара обхватывает мокрые щёки ладонями и смотрит, кажется, разочарованно. — Тебя опять мучали кошмары? — Кажется, это был паралич, я даже не понял, думал, что ты ушёл от меня, — хриплым шёпотом, обрывками. — Куда ты уходил?       Шуичи прислонился спиной к дверце скрипучего шкафа и, аккуратно, словно прикасаясь к самому дорогому экспонату — замёрзшей, древней вишне, он притягивает на свои колени напуганного парня, обхватывает его руками за торс и прислоняет лоб к его лбу. — Как я могу уйти от тебя? — заводит прядь волос за ухо, сдувает редкие слёзы, гладит линию челюсти «крючком» из пальца. — Каэде попросила помочь ей собрать к переезду вещи, а ты спал, поэтому я оставил записку на кухне вместе с ужином. Ты даже не вставал с кровати, да?       Не руками — мягкими перьями, острыми крыльями. Вымоченными в горячей воде, нагретыми в жерле вулкана, окутанные хлопком. Только такими, и никакими больше руками он прикасался к Оме.       Он стал медленно зацеловывать чужие-родные запястья, плечи, вены на руках и даже линию жизни. Поднимается выше: указательными пальцами гладит уши, стараясь не задевать ноющие после прокола мочки. — Не знаю, вдруг я опять оставил кружку на столе, — тихо смеётся в шею своего милого ангела. Даже несмотря на то, что это прозвище ему дал Сайхара, он сам подходит для него намного больше. — Чёрт, я и правда её оставил

— Я уже привык, — беззлобно, но с наигранной ноткой недовольства       За окном по-прежнему воет ветер, капли дождя бьются о недавно выложенный тротуар, но за закрытым окном, в родных, таких безопасных руках, в чувственных объятиях — ничего не страшно. Даже не слышно.       Шуичи перекладывает парня на мягкую кровать и укрывает пушистым пледом, который тот небрежно, даже грубо, скинул на пол. Он ещё слегка хранит в себе зябкие, холодные нотки, но всё растворяется в облачных руках, которые притягивают укутанную тушу к груди. Горячее дыхание, томный взгляд из-под слипшихся после дождя ресниц, поцелуи под подбородком, почти незаметное шевеление острого кадыка.       Запах мокрой свежескошенной травы и дикого винограда, строительной пыли и кофе без сахара — так пахнет только любовь. Так ощущаются только родные прикосновения меж рёбер. Так медленно и чётко стучит только сердце в объятиях. Только Шуичи.       И руки, руки, руки. Всё, что необходимо. Всё, что действительно важно и имеет значение в пустоте комнаты.