Дважды бессмертна

      Кто-то когда-то сказал, что женщины бессмертны. Они продолжают жить через своих детей и внуков, частицы их духа остаются в потомках, отзываются самим образом ласки, что она однажды дарила.       Женщина не отправляется в походы, не командует армией, не выжигает поселения, не порабощает чужеземцев, демонстрируя силу. Её власть не видна и так несправедливо недооценена, а ведь именно она создала того, кто командует, выжигает и порабощает.       Век смертных гаснет в толчее мирских забот. Да это и не век даже — так, в лучшем случае лет шестьдесят, а дальше сплошное бремя старости, и то, если она настанет. В эти быстротечные годы люди пытаются уместить выживание, борьбу за власть, пустые склоки, рождение потомства и скупые радости, количество которых начнёт казаться неоправданно преуменьшенным по мере приближения конца.

Суета и страдания, страдания и суета.

      Время движется по спирали, но всё время вперёд, неумолимо вперёд. Иной бессмертный сталкивается с чувством дежавю, наблюдая за развитием истории своих... эм... врагов? Товарищей? Пищи? Чёрт, а кто люди вампирам? Если вы вампир, задайте этот вопрос на каком-нибудь мероприятии: проверьте, как быстро поднимется скандал и хозяин начнёт косо смотреть на вас за то, что вы испортили всем настроение.       Этот вопрос породил столько веяний, политических течений и глупых идей, что обывателю не стоит его задавать, даже самому себе. Зачем омрачать охоту мыслью о том, что тёплая кровь на твоих клыках всего лишь навсего чуть ярче твоей? Что она горела от любви и негодования, что она холодела от страха и предвкушения, что она течёт в нескольких других людях, которые уже не дождутся твою жертву к ужину?       Нет, нет. Она лишь терпкий эликсир бессмертия, вот и всё. Важно лишь бессмертие. Потому что более у тебя нет шансов обмануть смерть, стать неуязвимым для её косы. Ты отнимаешь, а не создаёшь. Ты эгоист, ты алчен, это твоя природа, твоя сущность и судьба.       А вот женщины могут жить вечно и так. Это словно талант или дар — создать того, кто захочет пронести частичку тебя в себе и передать её дальше.       Но бывают же матери, которых дети мечтают забыть? У них этого дара нет. Хотя наверное у них есть что-то иное — проклятье. Проклятье, которое так или иначе остаётся в роду, если его не искоренить. Не предать забвению память той, что его наложила.       И без того бессмертной женщине не нужны эти заботы. Для неё жизнь человека — всё равно что жизнь грызуна. Кто в здравом уме будет возиться в опилках, когда он разумом и всем своим естеством выше этого?       Ну хорошо, может быть, забавы ради. От скуки, что порой навевают одинаковые ночи.

Бесконечные ночи... Ночи, похожая одну на другую...

      Тогда она может снизойти до занятий смертной. Развлечь себя потомством: своим собственным, если она на него способна, или чьим-то ещё. Какая разница, всё равно она больше чем это. Всё сущее уйдёт в забвение, а она останется. Так что это не важно. Не важно ведь?..       Оскар, — у этого есть имя! — будет помнить её. Сохранит в клеточках кожи и нервов тепло, которого так мало в её вечно холодном теле. Он будет вспоминать его? Или захочет забыть, но не сможет?       Когда юный виконт станет старше и вид крови будет вгонять его в ужас, она возненавидит в нём это. Но не сможет ненавидеть его самого. Она будет строже с ним, чем с остальными детьми, будет холоднее, будет требовательнее.

Будет несправедлива.

      Она будет думать, что в том есть и её вина. Что свирепое создание ночи, так кстати лишённое родительского тепла, впитало слишком много её заботы, стало изнежено, словно человеческое дитя. Он не эгоист, не алчен, но такова его природа, его сущность и жестокая судьба. И она поймёт это гораздо позже, даже позже самого графа. И она будет сожалеть об этом.       Она впервые будет жалеть, что способна лишь на проклятье, а не на дар. Хотя у неё найдётся, с кем разделить скорбь.

***

      Для графа она будет недосягаема и непостижима даже спустя столетия. Почему она здесь до сих пор? Почему она рядом? Даже когда они будут работать и охотиться бок о бок, даже когда будут вместе ложиться и вместе вставать, — в её душе будет укромный уголок, полный одной лишь ей доступных тайн.       То будут не истины, что он мог бы понять разумом, и не чувства, на которые возможно было бы способно его сердце.

То будет её суть.

      Нечто необъяснимое... это нельзя отнять у одного бессмертного и приписать другому. Незримое, но вечно ощущаемое. Что-то оставляющее свой отпечаток на окружающих. И неподвластное времени.

***

      Когда во время зимних каникул кроме Оскара в замке не останется иных учеников, настанет редкое время, когда бессмертные не будут искать уединения в склепах. Профессор отправится проводить отпуск с семьёй, поскучав по докучливой матери, брату и племяннице. Опустевшие коридоры вместо детского смеха заполнит вой ветра. Скука приведёт младшего фон Ужасающего в библиотеку, а затем холод выгонит его в главную залу, где трещат дрова в камине и грозная тень стережёт покой своего господина напару с верным волком.       Оззи поставит два высоких кресла и банкетку поближе к огню, а сам отправится греться на кухню и дремать на мешках с крупой, ожидая следующего указания. Ортос лениво дёрнет ушами и снова уложит голову на лапы. Тогда Оскар заберётся на потёртый бархат банкетки, хотя кресло рядом с дядей будет свободным. Та, для которой оно предназначено, будет стоять у окна, не подверженная холоду. Её взгляд будет прикован к ледяному пейзажу: охотничьим угодьям, обширным и морозным. Она оторвётся от созерцания и обратится с необычной теплотой к Оскару, оторвав его от книги. Они станут говорить о чем-то — граф не захочет разрушать свою дрёму и не будет вслушиваться. Для него важна лишь кроющаяся в этом моменте истина: все пришельцы замка однажды его покинут, останутся лишь они.

Константа. Неоспоримое правило.

      И в нём, и в Оскаре будет тлеть бессмертие, либо поддерживаемое, либо однажды зажжёное ею.

Они будут жить вечно. А она будет жить вечно в них.