Невесомая хрупкость сияющего бутона в сумеречной мгле умирающего мира

Дариэлла лежала на узкой кровати, укрытая грубым одеялом, что пахло сыростью и старостью. Она медленно открыла глаза, веки дрожали от слабости. Комната была тесной: стены в трещинах, окно забито досками, через щели тянуло холодом. Впервые за долгие дни — или вечность, проведённую в когтях Вииуса, — она чувствовала себя в безопасности. Обрывки воспоминаний кружились в голове: ледяной шёпот вампира, его костлявая рука на её запястье, а потом — сильные, тёплые ладони, вырвавшие её из тьмы замка. Чьи? Она не помнила. Всё утонуло в тумане, и вот она здесь. У кровати сидел Аугустин, его умные карие глаза смотрели на неё с тревогой и облегчением. Растрёпанные волосы падали ему на лоб, Шугель лежала рядом, прислонённая к стулу, а пальцы нервно теребили край плаща. Усталость вычертила тени под его глазами — его смена караула, поняла Дариэлла. Она попыталась подняться, но тело предало её, ноги подкосились, и бард тут же подался вперёд, мягко удерживая её за плечи. — Лежи, Дариэлла, — сказал он, голос низкий, дрожащий от заботы. — Ты не приходила в себя семь дней. Мы боялись, что ты ушла от нас. Семь дней. Слова обожгли её, как зимний ветер. Она вспомнила замок — стены, сочащиеся гнилью, глаза Вииуса, жаждущие её дара. Но теперь она жива, окружённая теплом друзей. И всё же в груди зияла пустота, глубже любой раны. Дариэлла знала свою судьбу: проклятье, что тлело в ней, её дар исцеления, смешанный с ядом. Она не могла любить, не могла отдаться страсти — её жаркая душа погубит всех, кто приблизится, и в конце уничтожит её саму. Эта правда жгла её, как уголь в сердце. Она посмотрела на Аугустина — на его тёплые глаза, что находили свет в тёмных песнях. Её грудь сжалась от желания — не только страсти, но и протеста против судьбы. Дариэлла хотела доказать, что может обуздать свой дар, что она не обречена на одиночество. Слова вырвались, прежде чем она успела их поймать: — Аугустин, — шепнула она голосом хриплым, полным мольбы. — останься со мной… хоть на одну ночь. Бард замер, рука на её плече дрогнула. В его глазах вспыхнула буря — желание, боль, понимание. Он знал о ней больше, чем она думала: видел, как она слабела, отдавая себя Чонгукиусу, как её свет мерк. Он знал, что её страсть — огонь, что сожжёт их, что её дар, искажённый проклятьем, обратит любовь в смерть. — Дариэлла, — тихо ответил он, голос мягкий, но твёрдый, как натянутая струна. — Я не могу. Не потому, что не желаю — ты видишь, как я смотрю на тебя. Но это ранит тебя. И я не вынесу, если стану твоей бедой. Слёзы обожгли её глаза, горячие и горькие, как яд в венах. Его отказ был милосердием, и это резало глубже любого презрения. Она рывком отбросила одеяло, слабые ноги коснулись ледяного пола. Не глядя на него, она бросилась к двери, слёзы текли по щекам, сердце билось, как пойманная птица. — Дариэлла, стой! — крикнул Аугустин, вскакивая, но она вырвалась в ночь, где ветер выл, словно призраки её прошлого. Она бежала, не зная куда, босые ступни резали камни, тьма обнимала её, как старый друг. Её протест, её жажда доказать, что она сильнее судьбы, разбился о слова барда, оставив её одинокой перед своей обречённостью. Где-то позади кричал Аугустин, но слёзы застилали глаза, и ночь поглощала её, как бездна, что ждала всю жизнь. Смыть всё, очиститься, взять власть над собой — это было её единственным желанием.