Невесомая хрупкость сияющего бутона в сумеречной мгле умирающего мира

Столица утопала в сумерках, улицы нижнего города тонули в густом тумане, что стелился от реки и цеплялся за кривые крыши. Факелы на углах домов едва тлели, отбрасывая дрожащие пятна света на мокрые булыжники. Заброшенный дом, один из тайных схронов Чиминии, прятался в узком переулке — его облупленные стены поросли мхом, а окна первого этажа были заколочены гнилыми досками. Внутри пахло сыростью и старым деревом, пол скрипел под ногами, а в углу валялась перевёрнутая бочка, из которой давно вытекло всё, что могло. Трое стояли посреди комнаты, освещённой единственным огарком свечи, что Чиминия поставил на шаткий столик. Чимин, теперь в образе послушника церкви, поправлял грубую рясу из серого сукна, что висела на нём чуть мешковато, скрывая его изящную фигуру. Длинные волосы, которыми он когда-то гордился, были безжалостно обкорнаны — теперь короткие, неровные пряди торчали вокруг головы, делая его похожим на юного монаха, что только ступил на путь служения. Его движения были точными, выверенными, как у человека, привыкшего менять личины, словно перчатки. Он скрестил руки на груди и заговорил, его голос звучал мягко, но с твёрдой уверенностью: — Слушайте сюда, оба. Вместе нам идти нельзя — ни шагу, ни вздоху. Люди церкви и императора будут вынюхивать именно шайку вроде нас. Троих, что выделяются, как угли в золе. Так что делимся, и точка. Чонгукиус, прислонившийся к стене, выпрямился, его широкие плечи напряглись под потёртым плащом. Он хотел было открыть рот, но Чимин вскинул руку, обрывая его на полуслове. — Даже не начинай, Чонгукиус, — бросил он, прищурившись. — Ты идёшь со мной. Я тебя уже приодел, так что не спорь, а слушай. Мы теперь пара — послушник и наёмник. Я — твой святой щит, ты — мой меч. Церковь такое любит: послушник лечит, молится, ослабляет чудищ, а наёмник их рубит. Простолюдины нам ещё спасибо скажут, а мы двинем прямиком к гильдии наёмников. Там нас примут, если не допустим ошибок. А то эти могут и глотку перерезать без лишних слов. Чонгукиус хмыкнул, скрестив руки, и слегка качнулся на пятках — привычка воина, что всегда готов сорваться в бой, подсказанная Чимином. Его лицо теперь пересекали три широких шрама, искусно нарисованных углём и какой-то липкой смолой — от виска до подбородка, будто когти зверя оставили свой след. Длинные волосы были заплетены в грубые варварские косички, удлинённые пучками искусственных прядей из конского волоса, что свисали до плеч. На нём был потёртый кожаный доспех, местами потрескавшийся, с железными пластинами на груди и плечах — явно не новый, но крепкий. За спиной висел меч с широким лезвием, слегка зазубренным, будто им не раз рубили кости. Чимин сунул ему в пояс кожаную флягу с мутноватой жидкостью — зелье выносливости, пахнущее травами и плесенью, явно не из дворцовых запасов. — И как меня теперь звать? — буркнул Чонгукиус, потирая шею, где доспех слегка натирал. — Чонг, — отрезал Чимин, даже не взглянув на него, и повернулся к Аугустину. — А ты, бард, теперь Шугар. В честь той самой Шугель, что потеряна. Аугустин, стоявший у стола, театрально вздохнул и провёл рукой по волосам — теперь они были выкрашены в светлый, почти белый цвет дешёвой краской, что слегка липла к пальцам. Его привычная грация осталась — он слегка покачивался, будто под неслышимую мелодию, но осанка стала чуть сутулой, как у человека, что привык к долгим дорогам. На нём был тёмно-зелёный камзол с вышитыми нитями, слегка потёртый на локтях, но всё ещё приличный — одежда сына торговца, что богаче простолюдина, но до знати не дотягивает. Поверх камзола — шерстяной плащ с медной застёжкой, а на поясе висел кошель, набитый звенящими монетами для вида. Чимин вручил ему короткий кинжал с деревянной рукоятью и потёртым лезвием, а ещё — маленький флакон с зеленоватой жидкостью, что пахла уксусом. — Это что? — Аугустин потряс флакон, глядя на Чимина с лёгкой насмешкой. — Зелье бодрости, — бросил тот, копаясь в старом сундуке у стены. — Не усни, пока будешь торговые точки вынюхивать. Ты теперь сын купца, приехал раньше каравана — разведать, где что продаётся, какие пошлины да правила. Двигай к торговой гильдии, там твоя песня зазвучит. Аугустин, он же Шугар, хмыкнул и сунул флакон в карман, небрежно поправив плащ. Его пальцы привычно пробежались по невидимым струнам — отголосок бардовских дней, — но он быстро спрятал руки, играя свою новую роль. Чимин выпрямился, держа в руках собственное снаряжение. Его ряса была подпоясана верёвкой, к которой он прицепил деревянный посох с вырезанным крестом — больше для вида, чем для боя. За пояс он сунул узкий стилет, почти незаметный под тканью, и маленький мешочек с порошком — то ли для ослепления врагов, то ли для чего похуже. В руках он крутил фляжку с водой, которую называл "святой", хотя пахла она стоячим прудом. Его схрон был беден — никаких императорских запасов, только старые клинки, мутные зелья и тряпьё, что он умудрялся превращать в маскировку. — Меня зовите Послушник Мин, — добавил он, глядя на обоих с холодной тенью улыбки. — И держите языки за зубами. Один неверный шаг — и нас выловят, как рыбу в бочке. — Он сделал паузу, окинув их взглядом, и продолжил: — Встречаемся на рассвете, у старой мельницы за северными воротами. Там, где река в камни упирается. Если кто не явится, считайте, что его уже нет. Чонгукиус — теперь Чонг — кивнул, похлопав по мечу, и шагнул к двери, его походка стала тяжёлой, уверенной, как у наёмника, что привык рубить всё, что движется. Аугустин, он же Шугар, поправил камзол и последовал за ним, слегка покачиваясь, но с хитрым блеском в глазах — он знал Тенебрион с детства, каждый переулок, каждый шорох, и это место встречи было ему знакомо: заброшенная мельница, где он мальчишкой ловил лягушек, стояла на отшибе, вдали от любопытных глаз. Чимин, он же Послушник Мин, вышел последним, потушив свечу одним движением пальцев. Его осанка была прямой, но не надменной — он шёл мягко, почти бесшумно, как тень, что растворяется в ночи. Троица разделилась у порога: Чимин и Чонг направились к гильдии наёмников, а Шугар свернул в сторону торговых кварталов, растворяясь в тумане Тенебриона.