Кто виноват?

Год спустя после основных событий.

***

Зал Совета опустел: никаких длинных столов по периметру, бархатных кресел и театральной напыщенности. Металл, свет и гладкие линии архитектуры теперь символизировали новый стиль города: прямолинейный и функциональный. Севика сидела, откинувшись на спинку жесткого кресла, и крутила в пальцах футляр от сигары — курить запретили, да ещё и дурацкие очки съезжали на нос. В последний год зрение, никогда не подводившее, стало настоящей проблемой... — Её нет, этой границы — в этом тоже свои трудности есть, — седая женщина из нового инженерного отдела сложила неодобренные чертежи в папку, — вы помогли нам её стереть. Заунские кварталы перестраивались по единому плану: свет, чистая вода, которую всё ещё невозможно было пить, и лаборатории, к счастью, не подпольные. Трудности были, конечно, инженерищка права — коррупция, спекуляция, черный рынок... Одно хорошо: теперь их никто не прятал под шелк и ложь. Совет стал меньше, но честнее. И пока остальные зачитывали доклады, Севика честно старалась слушать, хотя мо́чи не было и хотелось закурить. “Надо будет предложить убрать эту трибуну...” — подумала она, едва не зевнув. — “ Чувствую себя, как в храме”. По центру щелкает дурацкая вспышка. Севика лениво переводит взгляд по каменному корпусу к трибуне — яркими строчками бросается в глаза план нового торгового закона, который ограничивает поставки хекс-кристаллов в Заун. Она не любит фамильярности. Черт бы их побрал, этих... — Этот закон ослабит и вас, и нас, — её голос и без того громкий, разрывает тишину Совета надвое, — без ресурсов Заун сгорит, едва начав дышать. Вы же все этого всегда и боялись, не так разве? — А мы лишь регулируем нестабильные поставки, — нахмуренные брови старика, имя которого Севика знать-не знала, встречаются окончательно в надбровной дуге, — это нестабильные элементы, и мы не можем на них опираться.  Севика, если была бы её воля, скрутила бы старика в седобородый обруч.  — Вам контроль нужен, а не закон. Вы боитесь, что Заун расцветет и станет сильным.  Да, конечно, она знает, что ратует за глупость в блестящей обертке, но без технологий — Заун придет к своему откату, а этого допустить с кровью на зубах никак нельзя. Но она выучила язык Совета. Свет пробивается сквозь своды в форме линз, усиливающих дневное сияние.  — Ваш закон, — Севика поправляет очки, пробегая взглядом по бумаге, — запрещает Зауну экспорт очищающих технологий без сертификации Пилтовера. А кто эту технологию создал? Мы! У нас, внизу, еще два года назад дети умирали от газа, выбрасываемого по ночам.  Старик поднимает брови во второй раз, будто эти брови способны вознести его к великим Богам.  — Минуточку! Принцип очистителя нестабилен. Он... неофициальный. Не подтвержден Академией. Это ведь... прототип? Севика усмехается. Воля её, прототипом этим бы кинула в лицо этому идиоту. Но Джинкс... Общего ничего не хочет иметь со стариками-маразматиками, да и не допишешься до неё. Механизм высвечивается на картах по центру стола: внутри ядро, собранное по принципу с бомбами, только энергия теперь структурирует.  — Вы хотите заблокировать рынок, потому что боитесь, что мы нашли способ выжить без вас. Им нужны эти технологии, пусть хоть из консервной банки состоят, и Севика будет стоять хоть с одной рукой, хоть без рук. Доверенности не нарушаются. Совет смолкает. — Перенесем этот вопрос, — советник, наконец, опускает брови, складывая руки за спиной. Все единогласно голосуют. Севика бы сейчас закурила — слишком много запретов на один ничтожный день.  

***

Верхний Пилтовер упирается куполообразной башней в небо, весь утыканный радиальными пластинами. Воздух чист, почти стерилен. Лаборатория Вентус разжилась высокомодифицированными примочками: за стеклом Бастилии — инертно зависает объект, изогнутая металлическая пластина с выжженной спиральной сигнатурой. Она левитирует, игнорируя гравитацию. Кейтлин упирается устало на консоль и смотрит сквозь металлическую тень обломка вверх, где небо кончается под купольной кромкой.  — Совет проголосовал. Знаешь за что? — Севика врывается в здание без стука, и Кейтлин сжимает плечи от злости, что двери в лабораторию были всё это время открыты. — Запрет на вывоз любых энергетических ядер за пределы Пилтовера. Это касается нами разработанных технологий! Кейтлин не оборачивается, мягко нажимая на рычаг. Катушка вращается.  — Сейчас не лучшее время.  Севика возвышается над ней, но это не дает ей никакого преимущества — Кейтлин не реагирует.  — Может, решить сперва проблему тут, на земле, а потом уже — изучать космос? Кейтлин вздыхает.  — И когда они закончатся, Сев? Ответ знаешь? Никогда. Космос может стать источником нового типа энергии... Кейтлин поворачивается, наконец, к Севике, стараясь держать себя в руках. На переносице у женщины отпечаток от очков. — Пиши Мел. Я не решаю теперь такие вопросы.  — Я уже писала. Трижды. Ни ответа, ни печати. Только новые законы сверху. Пока внизу душно, наверху обсуждают... летающие тарелки... — Это не тарелка. Это двигатель, — Кейтлин вновь устремляется к рычагу, с нажимом отодвигая ручку, чтобы раскрутить механизм.  — Это не конструктивный гнев, мисс Кирамман, — рядом зашипела подача воздуха, и Ионийский инженер с вытатуированной шеей мягко подвинул чашку чая к её локтю. — Это не конструктивная наука, — отрезает она. — Мы не можем уменьшить двигатель, поскольку напряжение его, как и излучение камней, растет обратно пропорционально его размеру. Мы не сможем держать стабильность в полете. В лучшем случае — нас расплющит.  Севика скрещивает руки на груди. Никто здесь не настроен на конструктивный диалог. Языками только чешут. — А если убрать хекстек и заменить его ионийской линзой с направленным сжатием?  — Тогда мы потеряем дальность? — Кейтлин отпивает чай, и Севике хочется залить его ей за шиворот. — Виктор бы сейчас пригодился... Сев, у нас нет больше гениев? Кейтлин оборачивается, но Севики уже нет. Дверь хлопает, как от ветра, но в помещении абсолютный штиль.  Пыль от сапог Севики осыпалась на сверкающем полу. Необходимо уменьшить хекстек-реактор, сделать его мобильным, как на судне...  — Стабилизация невозможна: параметр вне алгоритма, — мужчина стирает с доски перечеркнутые формулы.  — Какие еще тебе нужны алгоритмы? Дурацкий двигатель... — Кейтлин старается не удариться о консоль от бессилия. 

Две недели спустя после основных событий.

***

Высокие белолистные дубы и пепельные ели — ровные ритмы вдоль троп. Лес Демасии... Джинкс смотрит себе под ноги: ботинки стерлись, прихваченные в спешке тряпки укрыли пестроту костюма. Она вдыхает поглубже и понимает, что совершенно не может надышаться. Она никогда в жизни не видела лесов, чтобы вот так, лицом к лицу. Корни деревьев уходят глубоко в скалистую землю. Свет пробивается сквозь листву ровными пучками — холодное, почти серебристое сияние, как будто само солнце здесь смиряется перед законами державы.   Джинкс хохочет, присмотревшись к дуплу близ растущего дерева — серая сова с большими желтыми глазами застыла, как изваяние, и из кустов выскочила каменная лань, напуганная чужим присутствием. Земля дышит, её дыхание — приглушенный зов, давящее молчание перед бурей. Это не джунгли Ионии, и не Теневые острова со своей искаженной, мрачной энергией. Величие и сдержанность. Деревья живут по уставу. — Демасия, Демасия, — бормочет Джинкс, проверяя реальность и касаясь шероховатого бока толстого дуба, — место, где скука — национальное достояние. Интересно, как далеко тут можно зайти, прежде чем тебя заметят? Ей, конечно, необходимо скрыться. Она больше не хлопушка-взрывушка. Прославилась она наверняка далеко за пределами Зауна и Пилтовера... Но чувствует — идут за ней, тянуться чьи-то тени... Олени пасутся меж деревьев. Рога, как кроны, широкие и изящные. Джинкс пробует сосчитать их ответвления и идет, будто загипнотизированная. Серебристая шерстка сияет переливами золота. Животные совершенно не пугливые, а значит — лес либо чист от людей, либо наоборот — люди здесь частое явление. Если верить древним сказаниям, вспоминает Джинкс рассказы мамы, то олени в Демасии считаются посланниками света. Посланники эти, однако, заводят её глубже в лес. Она не отдает себе отчет, когда приближается к старому разрушенному форпосту времён Рунических войн. Как кость древнего зверя, высятся старые развалины. Джинкс присвистывает. Серый демасийский камень выстроил стену, треснул от времени, но всё ещё держит форму. Камень тяжелый, с отблеском металла. Бастион накренился и зарос мхом, над входом — выцветший герб: меч, наложенный на два луча, символ ордена, который давно расформировали. Джинкс, конечно, знала, куда бежать... Действовала по наитию, как обычно... Прихлопнут её тут, как светлячка. На том и закончит.  Она проскальзывает внутрь. Свет пробивается сквозь проломы в крыше и создаёт пятна света на пыльном каменном полу. Повсюду следы времени: разбросанные доспехи, паутина, опавшие листья, приросшие корни. Место, застрявшее во времени, но магия, как ни странно, гудит здесь, хоть и в полусне. Искрится что-то то тут, то там. Что это, если не магия? Баллончик с краской с характерным звуком встряхивается. Джинкс ухмыляется, рисуя рожицу поверх полустертых рун. Розовощекая улыбашка. Смех отлетает от стен. Как хорошо, что она прихватила с собой краску, да еще и самую вырвиглазную.  Смена настроения происходит мгновенно, как это обыкновенно бывает у неё. Вспоминается Иша. Дух её бродит где-то рядышком. Ей бы здесь понравилось... Несомненно... Встряхивает баллончик.  — Демасийцам не хватает улыбок! — гогочет ещё громче. В горле дерет болью. Камни шуршат за спиной. Джинкс резко оборачивается, прямо как зазевавшаяся лань.  — А тебе умения не оставлять следов! — свет от посоха падает на стены, подсвечивая старые символы. Джинкс вздрагивает, вжимая голову в плечи. Посохи — это плохо, думает она. Уже проходили.  На неё глядят даже на расстоянии сверху вниз. Но у страха, успокаивает себя Джинкс, глаза велики. Если ей когда-либо и пересказывали сказки про богинь, то девушка, вошедшая в каменную арку, точно была ею. Светлые волосы, струящиеся, как солнечные лучи, и ясные голубые глаза. Она была выше, намного выше, и широкие плечи отбрасывали тень на маленькую Джинкс. Белая накидка не скрывала её принадлежность к Ордену Света, но разве Джинкс могла это знать? И язык завел её в собственноручно связанные силки.  — Странно, обычно от демасийцев только холод. Да и патрули у вас хиленькие — пока с порта добралась, два раза обозвала охрану, и хоть бы что... — Ты преступница? — девушка нахмурилась, рассматривая короткостриженные голубые вихры. — Я слышала о тебе... Кажется... Джинкс чешет голову, как будто позабыла, что кос больше нет. Выглядит это немного странно, будто на секунду она потеряла что-то у себя на голове. Фыркает, как потревоженная лиса.   — А ты? Маленькая блондинистая воительница, живущая в стране, которая ненавидит магов? Прямо как в трагедии... Только ты выбрала их сторону.  Приближается тут же, как вихрь, и тычет в часть доспехов, указывающих на принадлежность к охране, к полурелигиозной организации. Солдат, ухмыляется Джинкс.  Девушка вытесняет её к стене.  — Ну, возможно с “маленькой” я погорячилась... — Джинкс задирает голову. Ткань маячит перед ней золотистой и серебряной отделкой. Она словно одна из тех ланей, вдруг обернувшаяся человеком.  — Я не выбираю сторону... Я пытаюсь удержать равновесие. Ты скрываешься... — светлые локоны почти касаются макушки Джинкс, и та едва не удерживается от того, чтобы снова не присвистнуть, — я знаю, каково это — скрываться. Джинкс замолкает впервые. Осторожность нужна всем бесприютным “котикам”. Вмиг проскальзывает под рукою солдата, и только вспышка тлеет розовыми искорками в воздухе.   — Ты пришла с проповедью?  Вокруг стражницы сгущается свет — не агрессивный, а как утреннее солнце сквозь туман. Джинкс кажется себе на её фоне ещё безобразнее.  — Я пришла, потому что магия тебя почувствовала. Магия — это хаос, а его всегда чувствуешь за версту. В городе сегодня нет патрулей, у “верхушки” собрание — они все там, — девушка махнула куда-то рукой. — Не все понимают, что хаос можно перенаправить во благо... Пряди Джинкс подскакивают от возмущения вместе с ней.  — Хватит! Еще одна дура нашлась... Она смотрит, и глаза её ядовитым чем-то наливаются. И как эта блондинка только смеет? Она что, в мысли её заплывает? Чертова магия... Нет в Джинкс ничего от этих светящихся своей уникальностью людей. Её уникальность — нести за собой гибель и разрушение!  — Знаешь, кто так говорил в последний раз? Один профессор в Пилтовере. Теперь он не говорит вообще. И не потому, что я злая. Просто... он ошибся, — Джинкс вдруг угасает, как лампочка. Ветер шуршит за стенами в кронах деревьев. Узкое, с острыми чертами лицо становится ещё тоньше. Блондинка смотрит, будто вся Джинкс с её ярким волосами и баллончиком краски в руке бросает вызов строгим законам Демасии, и пора бы уже повязать её ко всем чертям... Чудоковатая клоунесса, да и только... — Мне придется взять тебя под стражу, — “богиня” подходит, хватает за предплечье, и Джинкс вся искрится где-то внутри.  Розовощекая рожица улыбается с противоположной стены. Посох стражница прячет за спину. — Ты такая скучная, как и вся твоя светящаяся страна, Светлячок, — Джинкс глаза не поднимает, трепыхается почти незаметно, как бабочка, пойманная в сачок.  — Этот лес опасен для тех, кто не уважает его правила, — руки у демасийки теплые, и ледяная Джинкс негодует. — Извини, блондиночка, я не рыцарь в сияющих доспехах, конечно, но не один олень не пострадал! — Джинкс наконец отмирает и дергается. — Но ты слишком спокойная, прямо тошно! Под ноги им падает маленькая бомба. Джинкс хохочет, вырываясь из мертвой хватки, но только и получается, что нажить очередной синяк. Её вздергивают, а в чужой руке вспыхивает мягкий голубой свет. Этот же свет, но уже от другой руки парализует её. Тик-так. Бомба разваливается на кусочки. Пыль тут же оседает по строгим правилам этого места. Магия не дает взрыву навредить им. — Ты уверена, что не хочешь улыбнуться? — Джинкс кривит болезненно рот. — Ну хоть чуть-чуть? Или твоя серьезность — тоже твоя суперсила?  Девушка уклоняется от цепкой хватки. Дезориентированная Джинкс вскидывает руки еще в нескольких попытках.  — Не даю тебе взорваться раньше времени. Подарить пару уроков по контролю эмоций? — Джинкс поднимают над землей на полметра.  Девушка всё же улыбается уголками губ, как будто образ встряхнутой Джинкс развеселил её.  — Бомбу отдала, Синевласка сумасшедшая, — у Джинкс вырывают из рук очередную хлопушку. Изобретение её рассматривают. Ну что сказать? Эта хлопушка даже зайчишку не убьет: внутри краска да газ слезоточивый. Больше у неё ничего не осталось... — Я тебя в тюрьму отправлю за нарушение спокойствия и порядка. К тому же, ты не из Демасии. Беглянка? Думаешь тебе тут приют для погорельцев?  У Джинкс, кажется, кровь идет из ушей. Свет, проникающий под кожу, больно ранит иголками. Но она действительно, как больная, улыбается. — О, отлично! Я могла бы написать тебе открытку из тюрьмы: “Светлячок, спасибо за гостеприимство!” — кровь вытекает струйкой из носа. Джинкс хмыкает, скалится, кусочек клыка отколот. Девушка смотрит на неё как-то странно. — Да что ж ты смеешься? Тебе же больно!  Джинкс корчит гримасу. — Боль? Ты что думала, я буду плакать от твоих лучей света? А, Светлячок? — Меня зовут Люксанна, — Люкс ослабляет хватку, сожалея, что дело дошло до крови. Джинкс — букашка перед нею сейчас. — Это ты — жучок флюоресцентный, не иначе... — Каждый одинок и независим, — Джинкс падает на пористый камень, вытирая кровь.  Солнце гуляет по камню в бастионе. Магия щиплет Джинкс за оголенную кожу. Кровь капает на тряпку, повязанную на бедро. Завело же её сюда... Осталась бы в городе... Ей бы лунную ночь, и она бы упорхнула, как мотылек. Но свет... Этот чертов яркий свет ниспадает, как наказание... — Да клянусь, Светляшка, — Джинкс будто специально игнорирует имя Люсканны, — я ничего не замышляю. Просто бегу от самой себя... Мои руки давно никого всерьез не взрывали...  Взглядом усталым Люкс обжигается. Голубые волосы облепили лицо с левой стороны. Щека в крови, которую Джинкс так и не смогла убрать. Так обычно люди выглядят, которые всё потеряли. Пустота пожирает их изнутри, а внешний свет обжигает. Под аркой гулял полдень. Олени бродили рядом, всматриваясь в зияющий проход черными, стеклянными глазами. Они наблюдали. Или охраняли...  Джинкс показалось, что музыка заиграла в отдалении, дикая, нестройная, шаманская. Люкс молчала, рассматривая за безумным фасадом Джинкс её скукожившееся желание провалиться сквозь землю.  — Свет выводит из Тьмы, — Люкс протянула ладонь. Джинкс усмехнулась, но в её голосе прозвучала редкая нотка признательности.  — Это так теперь называется взятие под стражу и заключение в темницу? — Джинкс позволяет себя поднять. — Ну, как я и сказала, сейчас никому дела нет до бунтовщиков, — Люкс зажигает свет в ладонях, и тепло переливается в руки Джинкс, — но я не могу тебя здесь оставить, — она смотрит ей за спину, и олени срываются с места, — лес не безопасен.  Джинкс вздыхает. Внутри что-то исцеляется. Дышать становиться легче. — Не строй из себя блаженную, прошу. — Нам нужно к памятнику героев, тут недалеко, в черте города, — и проходит мимо Джинкс в надежде, что та пойдет за ней добровольно. За сияющими доспехами отчего же и не пойти, думает Джинкс. Ей до чертиков интересно переворошить внутреннее спокойствие осуждающего дня. Да и сбежать она всегда успеет, раз никто уже не рвется запереть её в клетке.  — Жуть. Дипломатия с топором...    

***

Люкс остановилась у края площади, освещенной низким вечерним солнцем. Джинкс тихо, как воздух, прошлепала чуть вперед и взглянула на грандиозный памятник, возвышающийся над белокаменными подъемами. Ансамбль из белоснежного мрамора и бронзы — огромный комплекс, посвященный героям, которые когда-то защищали город и всю страну от тьмы и хаоса.  — Отгрохали... — прошептала Джинкс, мельком глянув на стражницу. Широкая площадь, окруженная стройными колоннадами с барельефами, запечатлела битвы и подвиги. В центре нависала над всем фигура демасийского война в сияющих доспехах. Он поднял меч к небу, а вокруг него — изваяния других героев: мудрецов, защитников и обычных людей, чей героизм стал легендой. Джинкс проводит кончиками пальцев по датам и именам, коротким эпизодам из их жизни, передающиеся из поколения в поколение. Люкс тяжело вздохнула, отпуская холодное решение отправить Джинкс в тюрьму. Здесь, среди этих каменных гигантов, чьи души будто жили вечно, казалось невозможно быть жестокой без надежды на искупление. —Знаешь, — начала она тихо, — эти люди не были идеальными. Многие из них совершали ошибки. Но они боролись за то, во что верили. И иногда им нужна была помощь, чтобы не пасть в темноту. — Слушай, а ты точно из охраны? Впервые вижу такое добродушие... Джинкс подошла к одной из статуй — молодой женщине с поднятым щитом. У подножия красовалась выточенная из камня подпись — “Щит Демасии”. Высокая мраморная фигура была изображена в момент решительной защиты: лицо её было сосредоточенным и одновременно полным спокойствия, а её мощный щит словно отражал невидимый удар, готовый защитить всех за её спиной.  — Элиана Серран — Защитница Врат, — продолжила Люкс, — она жила в эпоху, когда Демасия была на грани разрушения: армия врагов осадила город, а страх и отчаяние овладели сердцами местных жителей. Элиана встала на пути врага, поднимая щит и задерживая наступление, чтобы дать городу время для эвакуации. Она была простой стражницей ворот. По легенде, несмотря на тяжелые раны, она стояла до последнего, и её стойкость вдохновила других на решающую атаку. Она — символ несгибаемой воли. — Блондиночка, — протянула Джинкс, — мне сказки нравятся, но в них я не верю.   Тем не менее, она провела по холодному камню, ощущая в нём отражение собственной борьбы. — Я не знала, что у Демасии есть такие истории, — Джинкс опустила плечи, и ткань, накинутая поверх, раскрыла витиеватые узоры вдоль светлой кожи. — Я не верю в идеальных героев, обычно за ними стоит куча грязи, предательства и сломанных судеб. Люкс смотрела на неё спокойно. В словах Джинкс было больше страха, чем цинизма.  — Иногда тьма внутри нас говорит “нет” хаосу снаружи. Люкс удержалась от прикосновения к поникшим плечам. — Если у меня когда-то и был шанс, я почти забыла, как его ловить, — Джинкс было совестно смотреть на статую перед собой, как будто дух легенды её осуждал.   — Я могу предположить, — Люкс вытянула посох, осветив им ступени, предлагая Джинкс присесть, — что у тебя было трудное прошлое, и я знаю, что ничего не оправдает всё, что ты сделала. Но... Внезапно Люкс почувствовала резкий укол в спине — сигнал тревоги.  Джинкс обернулась.

Год спустя после основных событий.

***

Муравьишка сидел на высоком стуле, болтая ногами. Кофта, расстегнутая на три пуговицы, давила всё равно, но он терпел. Его первая учительница, сухощекая женщина в ярко-синем пальто с нашивками “Пилтоверской Академии”, читала с листка. — Харизматичные правители — это еще не гарантия успеха.  — Объясните, что значит слово “харизматичные”, — он чиркнул на листке незнакомые буквы, но не решился написать всё слово целиком.  — Харизма — это сила влияния без страха, — женщина поправила волосы. — Это когда тебя боятся, но хотят играть с тобой? Учительница прикусила губу и покачала головой.  — Не совсем.  Муравьишка надулся. Урок казался ему нудным. Кейтлин наняла сразу троих: историка из Академии Пилтовера, учительницу риторики и философии и старого картографа из Зауна, который рассказывал о городских туннелях, как о старой сказке. Последнего притащила за шиворот Севика, и Муравьишка на его уроках, откровенно говоря, спал.  Муравьишка должен был практически всё время учиться, и только по вечерам ему позволялось бродить по знакомым окрестностям, да и то — с личного надсмотра Кейтлин. Она, впрочем, не сильно за это переживала, и Муравьишка сбегал с занятий постоянно.  Едва урок закончился, он спрыгнул в один из нижних лифтов, пробежав длинные бульвары так быстро, что прохожие едва распознали в нем скачущего ребенка, а не сгусток вихря.  Лифты были официально закрыты, но по-прежнему работали. Севика часто по ним спускалась, игнорируя мост.  Он бежал через восстановленные галереи Зауна— улицы были чище, стены — ярче, но запах химии всё еще держался в воздухе. Дети уже собрались у водоотстойника, играя в “Гром-гонки”, и Муравьишка впрыгнул в круг, будто был частью стаи с рождения. Другие мальчишки сразу вытолкали его наружу, поскольку он, к всеобщему недоумению, опоздал, обучаясь наукам, как “золотой мальчик”.  Муравьишка вытер нос, поскольку капало с него, как из ведра, от быстрого бега. Зря торопился! Всё пропустил.  Он завернул за угол — туда, где находилось его любимое кафе “Фимбрия”. Внутри пахло солодовыми зернами и слегка — паленой кожей. За прилавком ему подмигнули.  — Опять без взрослых? — Плич, мужик с фиолетовыми дредами, знал, что Муравьишка — Севикина проблема.  — Я самостоятельный! Мне шесть с половиной!  Бариста поставил перед ним стакан “Молниейки” — сладкого и липкого напитка, от которого щекотало нёбо. Муравьишка хотел поймать последнюю каплю лета, высыпав монетки на стол. Автоматы гудели с разных сторон, и он дергал в такт ногой, всё еще надеясь вернуться в игру, когда первый раунд окончится, пусть и с кулаками. Ничего страшного, если испачкает кофту...  Город изменился. Раньше пропитанный смогом, грязью и отчаянием, теперь Заун оживает под мягким светом утреннего солнца, проникающего сквозь полупрозрачные купола из очищенного кварца, встроенного в здания. Воздух чище — больше нет вечного шипения паровых труб и неонового яда в глазах.  Он выкидывает стаканчик в мусорное ведро и шагает по переулку, оставшемуся почти нетронутым — островок прошлого, где дети рисуют на стенах краской из химерной слизи.  — Привет, пиратский сынок, — мальчишка высыпается на него сверху, звеня жестянками, и отвешивает подзатыльник. — Эй! У тебя даже фамилии нет! Смотри, на кого падаешь! — Муравьишка поднимает камень с земли, собираясь замахнуться в противника всем своим крохотным весом.  — Где твоя повязка на глаз? — мальчишка сидит высоко, на балке. Хохочет, выставляя неровные зубы. Среди детей слухи распространяются, как лавина, одни других лучше. Муравьишка прицеливается, зажмурив глаз так сильно, что становится больно, и камень летит по прямой вверх, ударяясь о старую облицовку здания. Штукатурка сыплется, кирпичи падают. Мальчишка, дразнивший его, оказывается еще выше.   Муравьишка вытирает слезящиеся от пыли глаза. Кофта испачкана. Он не заметил, а его уже измазали краской...  Ребята свистят за зданием. Теперь его в игру точно не примут. Хорошо, не получил оплеух. — Думаешь, тебе всё можно? — Муравьишку хватают за шиворот. — Почему Плич снова говорит мне, что ты с утра пораньше один-одинешенек торчишь в кафе?  Муравьишка скрещивает руки, удерживаемый за кофту на весу. Севика машет ему рукой перед нахмуренным лицом, и стальная хватка усиливается. Он вздрагивает, решая сердиться на эту гадкую ситуацию, а не на металлическую руку, его схватившую. — Плич — звучит, как кличка для пса, — он дергается, и Севика его наконец отпускает, — кстати, Грей щенков родила, и мы уже их раздали! Оставили только Саффи. Она классная!  Севика стряхивает с его белых прядей штукатурку. — Мне не интересно, что вы с псами своими делаете.  — Это что? — Муравьишка не слушает Севику и тычет пальцем в устройство в конце линии: блестящий механизм с розовыми винтами и как будто парящими деталями вращается буквой S.  Севика смотрит в том же направлении. — Это очиститель, просто немного другая его версия.  Муравьишка добегает до конца, утыкаясь лицом в механизм. Он знает, чей это механизм. Мотор мягко жужжит, почти мурлычет, и по стеклу бежит рой крошечных шестеренок — микродронов, очищающих воздух.  Севика рассматривает устройство, вспоминая свое утро на очередном обсуждении новых технологий Зауна. Джинкс, где бы она не находилась, просто безответственная девчонка... Севика её не будет за такое осуждать, учитывая, что Заун буквально возродился по милости “неизвестного доброжелателя”. Ей просто тоскливо... — Она всё равно с нами, человек-муравей... — Я — Эйм Кирамман. Севика закатывает глаза. Кейтлин хотела сделать, как лучше, а взрастила маленького барона. Конечно, Муравьишке, у которого никогда ничего не было, важно сейчас быть кем-то. Севика надеется , что это всего лишь возраст. Джинкс была худшей занозой. Этот хотя бы с тарелок ест, а не из мисок...