Кто виноват?

Полгода после основных событий.

***

Джинкс не помнит, как оказалась у причала, вся промокшая и трясущаяся под порывами ветра. Стихия неумолимо вздымала темные волны и с треском опускала их о металл поручней и грязные спины камней. Лечь бы на эти камни, и пусть вода смывает её по песчинке. Может быть, соберется где-нибудь на другом конце континента в цельную версию себя, не раздробленную травмирующими правдами. Ей хотелось знать, как долго продлятся страдания тех, кто никогда не желал никому боли и лишений — ей думается, эта боль въедливая, как белила. Стирай не стирай, вывести можно, только нашив поверх новый лоскут ткани. Джинкс не знала, как обрасти новой кожей… Чайки кричали над головой, не боясь почему-то надвигающейся бури с дождем. Ей стало не по себе — захотелось скрыться под прибрежной галькой. Под кожей защекотало. Как там Муравьишка? А Севика? Как там взлелеянный из-под палки город её умерщвленного отца? Силко бы назвал её сейчас предательницей, не заслужившей даже той малой жизни, которую она сейчас обнимала своим тощим телом. Она была с ним согласна, но лишь какой-то своей частью, потому что другая —отчаянно искала прощения и понимала, что дать его могут не все, потому что не все были с ней связаны узами калечащих временных отрезков. Джинкс постаралась вспомнить хоть что-то, что позволило бы ей на эту недолгую вечность забыться и не вспоминать тесную камеру с острыми лопатками наружу и тонкие венки на лице Нико, которые она никогда не замечала, пока он был жив. Теперь его песни будут преследовать её, как и все другие тени, потерявшие ориентир в её больном воображении. Глаза у Нико были похожи на вспышку зарницы на горизонте — мед с серым вкраплением. На что были похожи глаза всех, кого она оставила позади? Почему сейчас это так важно? Глаза Севики были похожи на шкуру бродячей собаки, особенно, когда она злилась, сжимая зубами фильтр сигареты. Глаза Силко напоминали Джинкс колодезное дно и воду с каплями жирного масла. Глаза Муравьишки она не представляла себе давно, зато глаза Иши, маленькой глупой Иши, были самыми настоящими лунными плошками. Глаза Вандера были напоминанием о том, что всё можно исправить: они, как хрусталики, были чисты и, как теплые одеяла, добры. Глаза Вай — они точно были её собственным, Джинкс, дурацким лицом, которое постоянно в них отражалось. В них она разглядывала себя чаще, чем в зеркале, как будто пыталась отыскать на дне зрачков свою терпимую трясущуюся версию. Глаза Кейтлин… Этой дуре в глаза смотреть не хотелось, их хотелось выжечь, но теперь… Её единственный, не поврежденный в битве глаз в ту последнюю их встречу запомнился Джинкс хрупкой вазой, за стеклом которой плавают лепестки её боли. Боль почему-то хотелось забрать. Это было как-то связано с её желанием заслужить чье-нибудь прощение… Ей кажется, важное нельзя забывать, но важное перемешивалось с тем, от чего хотелось избавиться немедленно, как от мешка с трофеями, брошенного когда-то в реку напуганной до чертиков Паудер. Джинкс окропило усилившимся ливнем, но тот продлился совсем недолго, размыв облака по разные стороны. Теплые лучи солнца раздвинули грозное небо и упали ей на лицо. Мокрые чайки, усевшись на ограды у маяков, сонно моргали, всматриваясь в горизонт. Нужно было возвращаться в трущобы… Может, стоило сбежать? Сесть на паром, притворившись мешком с провизией, и уплыть так далеко, чтобы о ней забыл сам ветер, навсегда безжалостный и холодный, навсегда носящий на своей спине воспоминания. Сопли закатать в банку — вот, что ей было нужно. Все эти потери делали из неё никчемного философа с пустым карманом. У неё за плечами были бы сейчас научные открытия, если бы не извращенный еще в ранней юности мозг не поддался бы на сказку про «хороших» и «плохих» от человека с сомнительной репутацией на изуродованном лице. Но дети — уязвимое сознание. Уж если её, Джинкс, смогли полюбить Муравьишка и Иша, то страшно было представить, как такой армией маленьких дикарей можно было бы управлять по своему усмотрению. Она ступала по мокрой гальке, поднимаясь по склону — за ним виднелись каменные глыбы города, торжественно развевающего светлые флаги. Блевать хотелось от этой наигранной святости. Образ Люксанны вызывал как трепет, так и гнев, и бороться с этим она была не в состоянии. На полпути она остановилась. Вдалеке, у городских стен, одиноко стояла фигура — сгорбленная, застывшая и словно напуганная. У старушки не было ни котомки, ни вещевого мешка, и только слепые глаза глядели на море. Видели ли они хоть что-то? Джинкс прищурилась, ковыляя к фигуре, как заинтересованный мотылек. Может быть, старушка хотела уплыть, но случайно заблудилась? — Бабушка, вы потерялись? — дождь всё ещё почти незаметно накрапывал, но старушка не шевелилась, будто вся окоченела. Вблизи она выглядела ещё страннее: едва заметные голубоватые венки то слитными, то припухлыми линиями испещряли лицо и руки, но помимо всего этого на коже не было живого места — вся она была изрисована затейливыми письменами, напоминающими одновременно и руны, и старые, полустертые татуировки. Вокруг рта вырисовывались линии и уходили спиралью между щек и носа к области вокруг глаз и к вискам. Чего там только не было: геометрические узоры, обводка различных существ, напоминающих и демасийских животных в том числе, и завитки магических сил, как те, что они вместе с Люкс изучали на страницах древних рукописей. Невидящие зрачки дрогнули, и старуха улыбнулась. — Меня скоро ветер к себе заберет. Не переживай, дорогая, я на пути к новой форме. В словах старой женщины не было смысла, и Джинкс стало её жаль. Бабушка наверняка под старость лет совершенно потеряла рассудок. — В порту всегда так свободно… — вновь прошелестел старческий голос. Джинкс уперлась руками в бок, прошуршав намокшей галькой — звук камней её всегда успокаивал. Ей захотелось узнать, откуда у старухи столько надписей на сморщенной коже — для Демасии это было не типично, если вообще приемлемо. В стране с множеством уровненных правил подобная телесная экзекуция считалась призывом в досмотру за пособничество в магии. Может, хохотнула Джинкс, к старикам это не имело отношения, мол, постарел — значит можешь забиваться! Смех, правда, оборвался тут же… Если уж они детей не жалели, с чего бы им жалеть стариков? Дерьмовый день, казалось, не мог закончиться так просто, и на горизонте, как по команде, замаячили бело-золотые доспехи, будто стражники солнце вылизывали, перед тем как нагрянуть в порт. И вдруг она вспомнила — обрывки разговоров в темном спуске темниц, хоть она и не слушала большую часть, желая то ли вырвать глаза стражнику, то ли оторвать башку Люкс. Стражник упоминал какую-то старуху, сумевшую преодолеть барьер, защищающий от магии. Она сбежала… Не по душу ли этой самой старухи идут светлые демасийские воины? — Так… Значит, не скажешь, кто ты такая? — Джинкс уставилась в слепые глаза, готовясь пробиться сквозь незрячую бездну. Старуха выдохнула, как будто Джинкс её утомила. Вот и беспокойся потом о стариках! — Я — всё это и даже — ты. Замечательно, подумала Джинкс, хоть кто-то был всем для самого себя. Вот только бабку скрутят за какие-то полчаса, если не посодействовать ей в побеге. Но, и об этом Джинкс подумала очень вовремя, вдруг старуха была как-то связана с Нико и могла бы сказать ей о нем хоть что-то? Хотелось бы знать, кто именно причастен к его смерти. И странно, что сбежала она именно в тот момент, когда Нико оказался за решеткой. — Не вовремя ты, бабуль, с загадками. Они нас порубят на куски и скажут, что так и было… Но в голосе Джинкс уже проскальзывал азарт. Опасность всегда её бодрила, а тут ещё и возможность кого-то спасти. Не по-настоящему, конечно — просто… прикрыть. В голове, как в сложном и тонком механизме, закрутились шестеренки, и на это мгновение она, наконец, позабыла свою боль. — Ну всё, бабушка, превращаемся в покорных гражданочек! В смысле… В хлам! Она резко развернулась, метнулась к маякам, где ещё с утра валялись брезенты — они нечасто использовались для укрытия оборудования от дождя, иногда про них просто забывали. Все в порту решили почему-то, что это прямая обязанность Джинкс, хотя ей помнится, она отвечала только за починку. Она потянула один, самый мокрый и тяжёлый: брезент пропах машинным маслом и морем, и в нем, в углублениях, плавали мутные лужи. Волоча его по мокрой земле, Джинкс дотащила его до старухи и накрыла её полностью, утрамбовывая внизу, как могла. — Бабуль, давай ты будешь дышать, как будто ты — труп? — Джинкс расправила кольца на брезенте, чтобы проще было скинуть его в случае неудачи. — Представь, что ты — старый паровой усилитель, отключенный до новой поставки медных плат! Из-за склона донеслись голоса. Конечно, кучке стражников не хватило терпения дойти до них, и они принялись голосить за несколько метров, будто Джинкс способна была испариться на их глазах. Джинкс выпрямилась, пытаясь сделать свой самый дурацкий вид еще более клоунским — нагло-придурошное выражение лица, создающее легкий флёр опасности: «У меня граната в штанах, а у вас только палка!» Ей посчастливилось пользоваться дарами своей репутации, и не счесть, сколько раз она вот так спасала себе жизнь. С сумасшедших что взять? Одно было плохо — под брезентом угадывались черты тела, и она уперлась рукой в старухино плечо, надеясь, что та не развалится раньше времени. Бабка, на удивление, даже не возмутилась. — Приветики! Вы, наверное, за этим? — Джинкс похлопала по брезенту. — Утром уронили механизм с маяка со стабилизацией подачи пара. Мужчины, как болванчики, нахмурились. Джинк подпрыгнула, вытянулась во весь рост и сделала драматический жест в сторону города. — Мне его нужно отнести в свою мастерскую. Люксанна Краунгард выделила мне её не так давно под мои инженерные нужды! У всех стражников наблюдалась только одна эмоция — недоумение. Они, как по команде, скривились. — Мы проверим. Джинкс захохотала и театрально подпрыгнула, стуча по «механизму» так, что старуха под брезентом непроизвольно вздрогнула. — Спокойно, железяка, не разваливайся! — улыбка её не сползала с лица, но лопатки её обдало напряженным жаром. «Ну пожалуйста, бабуля, не кашляй…» Стражник хмыкнул, будто его даже рассмешил запал Джинкс. Они её недолюбливали — беженка была под защитой Короны, пусть и её не самой значимой части. Мужчина ухватился за кольца, пока Джинкс готовилась биться на смерть и бежать. Как бежать со старой женщиной в охапке, она едва ли представляла. Но можно было попытаться хотя бы. Плотная ткань подлетела в воздух, как мотылек. Джинкс не успела даже зажмуриться. Под брезентом стояла конструкция, отдаленно напоминающая сплав горной породы и металла. Никакой старухи… Джинкс едва не икнула от непреходящего шока. — Странный механизм… — стражник опустил брезент. — Старую женщину здесь случайно не видела? Джинкс почесала затылок, не в силах оторваться от накрытого брезентом тела. Неужели у неё галлюцинации? Она в бессилие покачала головой. Стражники, сговорившись, цокнули. Джинкс выдохнула только тогда, когда их позолоченные щитки скрылись за поручнями и береговыми валами. Она знала, куда они идут — к пристани. Будут облизывать каждый корабль, пока не выловят всех стариков и не вытряхнут из их трусов информацию. От злости у неё покраснели уши и щеки, и она сдернула брезент одним движением руки. Старуха молча смотрела вдаль, и её слепые глаза слегка слезились под порывами ветра. Пахло тиной и рыбой. — Что за фокусы? Ты маг? Хоть бы спасибо сказала, ведьма ты портовая! Старуха улыбнулась сухими тонкими губами. — Спасибо. Я верну. — Только не говори "долг", ладно? — пробормотала Джинкс. — Мне от этих слов только пульсация в голове начинается. Она подняла глаза к небу. Солнце снова пробилось сквозь облака, но тучи за ним никак не желали рассеиваться. — Есть одно место. Там можно переждать бурю, — Джинкс не знала, что ею движет — любопытство, жалость или гнев, но она потянула лохмотья женщины в сторону города, оставив брезент валяться ненужным обрывком с лужами на земле.

Полтора года спустя после основных событий.

***

Мастерская, предоставленная Люксанной, находилась в нижних уровнях Краунгард-Арсенала — бывших винных подвалах, переделанных под лаборатории, где теперь вечно гудели насосы и по трубам стекала горячая энергия, выжигая на металле узоры. Здесь стоял запах меди, машинного масла и чего-то еще — как если бы молния жила за стенкой. Джинкс обыкновенно занималась здесь починкой тонкой конструкции линз, снятых с совершенно одряхлевших маяков. Джинкс сняла перчатки. Прототип был двухконтурным — гравитационный капсульный мотор, по задумке — двигатель для полета в условиях почти полного отсутствия тяги. Или, как сформулировала Джинкс: «Штучка, чтоб взорваться наверху, а не на старте». Экко стоял, согнувшись над массивной рамой, куда уже были вмонтированы две турбины, каждая с собственной подачей пара и резервом хекс-энергии. Вал — чёрный, как пепел, и металл из Зауна крутились в свободном подвесе на магнитных кольцах — таких тонких, что Джинкс собственноручно едва себя не придушила, скатывая все новую и новую форму для заливки. На одиннадцатый раз, наконец, получилось. — Это что, — Экко, только закончивший выливать новую металлическую нить, ткнул гаечным ключом в одну из секций, — ты решила выжать хекстек на всю? Они сплавили два металла — заунит, горький на вкус сплав черных пород, и местную мягкую медь. Экко пришлось трижды писать письма бывшим поджигателям, убеждая их в своей вменяемости. На третий раз поставка металла прибыла к берегам Демасии. Не обошлось без коррупции — Джинкс отправила письмо Севике. — Почти, — отозвалась Джинкс, перебирая рассыпанные детали на ходу. — Вместо огромного камешка — тонкая металлическая сетка! Стабильное безумие… Джинкс уверовала в свою дурную голову еще прошлой ночью, ломая мозг над чертежом, пока Экко спокойно себе сопел. Нановолоконные суперконденсаторы или метаматериалы, способные управлять полем и волной на макроуровне через микроструктуру, были неплохим таким вариантом! Сила центра часто преувеличивалась… Гораздо лучшим вариантом была обтекаемость. Как будто древний монстр обнял сердцевину, и сила побежала по его венам. Вот только — металл должен был быть тонким, как волос. — Стабильное безумие — звучит как твой девиз... То есть вместо того, чтобы «толкать» корабль вверх обычной тягой, ты «переписываешь» для него гравитацию, и он просто перестаёт падать? Экко завороженно хмыкает. — Ну, типа, — Джинкс хохочет, натягивая очки. — Ты хочешь заменить сердце на кожу? — Нет, — парирует Джинкс, — я хочу, чтобы корабль чувствовал гравитацию, как живое существо. Чтобы не толкаться с ней, а просто… не соглашаться. Это локальное искажение гравитации. Я весь вечер дробила камушки, принесенные тобой. Что-то они да могут, Герой! Экко вытер пот со лба. Они стояли у печи, и жар оттуда валил немилосердный. — Ты не боишься, что она взлетит слишком быстро? — пробормотал Экко, прилаживая стабилизатор из меди. — Это ж не катушка в хрономеханике, тут перегрев — и всё, взрыв, и ты собираешь Кейт по частям… — Я настроила кристаллы на определенную гравитацию… Экко встрепенулся. — Ты сделала что? Джинкс надвинула очки на лоб, и на дне её глаз блеснула синяя вспышка, как будто свет заключил радужки в кольца. Экко знал, что внутри его подруги клокочет самая настоящая магия, хоть и отказывался признавать её безопасность — ему казалось, у гранаты теперь чека отрывалась по её собственному велению. Ничто теперь не могло сдержать спящее до поры до времени безумие. И еще… У Джинкс теперь было много надоедливых знакомых: маги-гномы, снующие и проходящие сквозь стены, маленькие светящиеся огни, вспыхивающие в самый неподходящий момент, и просто странные уродцы, приносящие ей еду с городских лавочек и дворцовых столов. Один из них, с синей кожей на локтях, постоянно таскал яблоки, причем гнилые. Отговорить его он не имел возможности. Джинкс запрещала с ними ругаться. Гномка подавала ей инструменты с попеременной успешностью, а про Экко и думать забыли. — Я делаю систему самостабилизации. Видишь эти два канала? — она указала на переплетение узких каналов в медном кольце. — Внутри — жидкий энтропийный гель. Если температура выходит за предел, он срывает поток и сбрасывает импульс в грави-фазу. Чисто теоретически. — Ты, надеюсь, собираешься его испытывать? — Экко был неумолим, но, как механик, он не мог не переспросить. Брови Джинкс поползли вверх, и она хмыкнула, так ничего и не ответив. — Ты ведь понимаешь, — сказал Экко, подключая катушку регулировки тяги, — если она полетит, значит, тебе придется думать не только о себе. А ты ненавидишь это. — Не-а. Я просто хочу, чтобы кое-кто не умер. Это ведь не одно и то же, — отозвалась Джинкс, не глядя. Её пальцы скользили по медным жилам, будто это были струны. О Кейтлин она в последние дни думала всё чаще. Очистители, как гусеницы, работали над обгладыванием Зауна, и там, в её маленьком Аду, нужно было появиться ради приличия, только чтобы напомнить идиотам сверху, что она не даст в обиду родные улицы. А что до Кейтлин… Джинкс думается, дело не в ней вовсе, а в Муравьишке, чьи ожидания она не оправдала. Что ей до Кирамман с её манией к звездам? Та всегда хотела невозможного: слиться с их грязной кровью своей безупречной чистотой и святостью. Теперь вот решила коснуться звезд. Не такой уж это и секрет, что, если Кирамман хочет звезду, кто-нибудь захочет ей её достать. Не то что бы Джинкс готова полететь ради звезды для неё в жуткую синь, но и запульнуть туда Кейтлин руки чешутся! — Ты изменилась, — заметил Экко, аккуратно закручивая резонатор. Он явно повторялся. — А ты — нет, — улыбнулась она. — Вот в чём ты всегда был хорош. В том, чтобы быть постоянным. Даже в паршивости. Мотор зазвенел — внутри него возник первый импульс. Хекс-сердце дрогнуло, и стеклянные каналы заполнились светом, как кровеносная система. Гулкий ритм прошёл по корпусу — низкий и неуверенный. — Знаешь... Мне кажется, это начало чего-то нового, — его темная кожа светилась под натиском кристаллического освещения. — Всё, что не шутка, либо умирает, либо убивает, — ответила Джинкс, задумчиво глядя на пульсирующий мотор. — Если мисс длинные ноги хочет сдохнуть, увидев звезды, что ж... Это осуществимо. Она швырнула гаечный ключ, и тот звякнул в общем гуле, как маленький колокол.

Промежуточные события.

***

Рынок Верхней Сонги. Полдень. Толпа расступается перед запахами варёной смолы и песчаных благовоний. Корин чешет кожу, потрескавшуюся из-за местного климата, и смотрит в упор на слезливые глаза торговца ампулами с инородной жидкостью. — Это настоящая Зен-Тахара? Торговец усмехается, то и дело протирая глаза платком. Из них течет немилосердно, и его даже становится жаль. — Её собирают в оазисе, останавливающем время. Маги паломничают туда каждое третье новолуние. Корин выуживает миниатюрную горелку и открывает флакон. Уж больно низкий ценник на товар, который только самоубийца рискнет доставать. Глаза у торговца сужаются, готовые плеваться ядом. Если жидкость — подделка, то испарится, как самая обыкновенная вода. Если же нет — вспыхнет синим и стечет обратно. Эта жидкость возвращает память. Казалось, торговец и сам встрепенулся, как только жидкость послушно облизала края капсулы, поиграв на поверхности синим хвостом. — Эй, товар исчисляется в каплях! Корин молча вернул капсулу, расстегивая сумку с кристаллами. Он не создавал впечатление человека обеспеченного, но и торговец был сильно глуп в некоторых вещах. Он засуетился, видимо, не ожидав, что продажа подделки окажется такой неоднозначной. — Старухи говорили, эта жидкость не возвращает молодость. Черт её знает, зачем она. Её у меня только дети обменивают, — зачем-то выдал сам себя торговец. — Им просто нравится цвет. — Время — не сложный механизм. Куда сложнее — человеческое сердце. На закате Шурима похожа на горный хрусталь, дерущийся с рубином. Дышать под вечер становится легче.

Полтора года после основных событий.

***

Муравьишка валялся между подоконником и софой, не смея пошевелиться. Под его боком тихо дремал щенок, которого Кейтлин разрешила оставить. Он назвал её Саффи, что означало «избранная», ведь ему так долго пришлось уговаривать непримиримую женщину. В конце концов Муравьишка громко разрыдался, не отпуская одну маленькую черную двухмесячную суку, и все сдались под его натиском. К тому же, это было необходимо и для Грей — мать маленьких доберманов тяжело переживала расставание с щенками, и теперь неустанно следила за единственным оставшимся отпрыском. Собака подергивала веки, если на нее падал случайный луч солнца. Муравьишка подслеповато читал книгу по этике, но солнце его усыпляло, и он часто смаргивал слезы, вызванные зевотой. — Читаешь правила этики и зеваешь, — Кейтлин перелистнула страницу какого-то детектива, который читала уже сотню раз. Муравьишка запомнил обложку: она была черной с золотым тиснением. Он пробовал её как-то почитать, но убийство главной героини на третьей странице отбило всякое желание продолжать. Смерти он боялся, как и упоминания о ней. Зато Кейтлин, кажется, расслаблялась, читая нечто подобное. Муравьишка знал, что у неё проблемы — она ходит к философам, беседует с ними о возможных и невозможных измерениях, а потом ищет их в своих чертежах. Ночью она зовет свою маму. Муравьишка не любит ночь, потому что часто просыпается от её криков. Грей лает в пустоту, потому что всегда пугается кошмаров Кейтлин, но продолжает спать в её ногах. Хорошо, что Саффи не такая — она предпочитает общество Муравьишки. Саффи была активным щенком, но и поспать в силу возраста любила. — Ужасная скукота… Кейтлин? — М? — А как там твой мотор для полетов? — Двигатель? — Кейтлин нахмурила брови, кажется, потеряв нить повествования в детективе. — Ничего не получается. Пока что… Я всех распустила. Муравьишка сглотнул. Да. Теперь Кейтлин чаще находилась в доме, а не за его пределами. И еще… Он уверен, что то письмо было от Джинкс. Жаль, что Кейтлин её, кажется, ненавидит, а когда он пытается спросить, почему, слышит всякий раз: «Забудь о ней». Как он может забыть? Это самые яркие его воспоминания в том хаосе. Ему иногда кажется, что Джинкс была причиной, по которой он выжил. Ему, конечно, кажется. Она сидела тогда за решеткой, и он не был глупым. За решеткой кто попало не сидит. Но и Вай, о которой ему рассказывала обрывочно Кейтлин, тоже была за тюремными прутьями! Мир взрослых ему был все еще не до конца понятен. Например, почему Севика продолжает курить, если вкус сигарет такой отвратительный? Он пробовал! Мальчишки в Зауне его угощали! Это было отвратительно… И никому не стоило об этом знать. Может, он только Джинкс бы и рассказал… Как всякий ребенок, он позабыл, о чем спрашивал Кейтлин минутой ранее. В дверь постучали, прежде чем войти. Грей ухнула, подбежав к женщине, убирающейся в их доме три раза в неделю. Она же иногда и приносила почту. — Мисс Кирамман, вам письмо. Муравьишка подскочил, толкнув Саффи. Щенок взвизгнул, но скорее от неожиданности. Он подбежал к женщине, взяв конверт. — Это от… Почтового отделения? — он насупился, ожидая увидеть что-то другое. — Мне сходить, мисс? — Что? — Кейтлин оторвалась от чтения. — А… Не стоит, я кого-нибудь пошлю потом… Женщина откланялась, улыбнувшись Муравьишке, и тот протянул конверт Кейтлин. — Что там может быть? — Не знаю, может, поставка деталей для двигателя… В любом случае это не срочно. Муравьишка в последний раз зыркнул на бумагу. — Это из Демасии. Кейтлин нахмурилась, медленно отрывая взгляд от зачитанных строчек. — Откуда?