Аутофобия

      Фредерик ненавидит. Орфей презирает. Кажется, взаимная неприязнь действительно здорово сближает.       При взгляде на этого чопорного мужчину невозможно не поморщится, отвернув в раздражении голову, Фредерик в этом убежден. Равно как и в том, что после этого невозможно не поднять глаза тайком, чтобы скользнуть по уложенным каштановым волосам и надменной ухмылке, которой он разбрасывался направо и налево. Ну не издевательство ли?       Его отторжение стало аксиомой - нельзя испытывать симпатию к человеку, которого ненавидишь, которого желаешь убить, настолько засели в голове отвратительно белые перчатки и безвкусный монокль, уж точно надеваемый хвастовства ради - а кому не захочется нацепить на себя золотую побрякушку? Фредерик уверен, Орфей испытывает то же самое. Они друг другу никто, и звать их никак. По крайней мере, Орфея уж точно.       Их совместное утро начиналось со взаимных колкостей, продолжавшихся до тех пор, пока один из них не сдастся. Чаще всего уходил Фредерик. Споры заканчивались ничем.       И все бы ничего, если бы у этих утренних споров не существовало конца. Если бы никогда после прожитого дня не наступал вечер, который Фредерик встречал в своей комнате, если бы он не ненавидел тот час, когда солнце садилось за горизонт. Если бы не бился в отчаянных попытках стереть из головы до боли въевшиеся в память черты лица, если бы не видел, если бы не слышал, если бы не ждал. Не ждал, пока дверь в полуночной дрёме предупреждающе скрипнет, а ковровый ворс не смягчит быстрые решительные шаги, если бы не тянулся сам к желанному гостю, настойчиво сминающему губы в поцелуе, жарком и до боли тягостном. Если бы покорно не раздевался первым, подставляя хрупкую шею под укусы, совсем не нежные и чувственные, а жгучие, такие, после которых долгое время не проходили синяки, если бы не сжимал зубами подушку, сдерживая вскрик, когда тяжесть чужого тела прижимает его к светлым простыням, заполняя собой всего Фредерика - от подрагивающих тонких ног до красных горящих щёк, сохранивших на себе мокрые дорожки слез. В ухоженных руках романиста он податливый, нежный и до безобразия хрупкий, вывернутый наизнанку. Такой, каким его нельзя видеть никому - иначе велик будет соблазн воспользоваться, сломать и поиздеваться. Но Орфей увидел. И с того момента ни разу не упускал возможность надругаться над искренностью композитора, испытывая почти садистское удовольствие каждый раз, когда обводил кончиками пальцев линии красных участков кожи по всему телу, не забывая при этом насмешливо указывать на врождённое уродство, или, слушая игру на пианино после неловкой просьбы Фредерика оценить его работы как творец творца, намекать, что его не зря нарекли позором семьи. Это душило не хуже петли на шее или рук самого Орфея.       Композитор в своей утонченности казался эфемерным наваждением, будто даже слишком резкий взгляд или неаккуратное касание - и он исчезнет, растает, как одинокая снежинка на коже. Тем не менее, Орфея эта хрупкость только сильнее заводила, подстрекала проверить, какие ещё издевательства он молча стерпит ночью, чтобы утром, на общем завтраке, огрызаться не хуже самого романиста. У Фредерика просто не было права сказать нет, не продолжить канитель бесконечных взаимных истязаний. У него была потребность получить одобрение. Быть желанным хоть кем-то, занимать хоть чьи-то мысли. Это не заменяло долгих лет презрения к композитору у общественности, нарёкшей его позором и проклятием, но отвлекало, помогало забыться в объятиях и скомканных в порыве страсти простынях.       Это была не любовь, но что-то более разрушающее. Орфей понимал это не меньше Фредерика. Писатель ни за что бы не признался, насколько сильно был зависим от их порочной связи, как сильно он хотел кем-то..обладать. Чувствовать контроль, быть уверенным в том, что его призрачное счастье никуда от него не денется, не раствориться где-то в глубинах памяти. О да, Фредерик его точно не забудет, чего ещё ему желать, если не гарантии осознания всего, что между ними происходит, с обеих сторон? Нет, это определённо была не любовь. ______________       - Вы сегодня ещё более бледны, мистер Крейбург. Не уж то ещё немного и почтите нас известием о собственной кончине? Уверен, ваш отец обрадуется. - Фредерик закатил глаза. Из раза в раз попытки романиста задеть его становились всё глупее и беспричиннее. Завтрак ещё даже не успел начаться.       - Боюсь, вам такой расклад больше светит. Не делайте вид, будто никто не знает, как вы сродни вору по ночам несёте в комнату пару лишних бутылок вина. Не уж то ещё немного, и сопьётесь в ближайшей канаве? - Передразнил язвительно Фредерик. Конечно, с такими ответами умнее композитор не выглядел, но как по-другому можно было поставить Орфея на место, если не его же методами.       Улыбка писателя едва заметно дрогнула, но никто, кроме Фредерика, это не заметил. Решив для себя, что этим утром он не желает садиться за общий стол, композитор развернулся, направляясь к выходу из столовой, но слова, брошенные Орфеем вслед, пригвоздили его к полу. - Меня, по-крайней мере, будут искать. А кто придет за Вами, если вы неожиданно пропадёте, мистер Крейбург?       Фредерик замер, всего на пару секунд, почти сразу быстрым шагом продолжив свой путь, но эти слова уже врезались в мозг. Ведь действительно, кто?..       Не то, чтобы у каждого из тех, кто находился сейчас в поместье, в целом была надобность покидать свои покои за чем-то помимо приёмов пищи, но Фредерик и так весь день провёл в добровольном затворничестве, лишь на закате, когда над особняком нависла предвечерняя полудрёма, выйдя на небольшую прогулку. Почему-то слова, сказанные Орфеем с утра, сильно задели его. Хотя как это "почему -то", причины были вполне себе известны, просто композитор не хотел их принимать. Не хотел осознавать в полной мере их разницу, ведь действительно, пропади известный писатель из поля зрения его почитателей, разве не найдутся десятки, если не сотни желающих его разыскать? А что же с Фредериком? Заинтересует ли его "пропажа" хоть кого-то, будет ли собственная семья надеятся на его возвращение? Вряд ли. Скорее даже наоборот, нет "позора" - нет проблем.       За этими безрадостными мыслями композитор не заметил, как, сделав по поместью крюк, вернулся к дверям своей комнаты.       Войдя внутрь и увидев на своей кровати Орфея, Фредерик даже не удивился, только тяжело вздохнул. Писатель с лёгкой беззаботной улыбкой сидел на краю чужого лежбища в своем обычном ночном одеянии, и только тонкая белая рубаха была расстёгнута сверху чуть больше обычного. - Вы ничего не хотите мне сказать, мистер Крейбург? - А что вы хотите услышать, господин романист? - Для начала извинения. Но не думай, что слов будет достаточно, чтобы я, так уж и быть, вас простил. - Фредерик видит, как чужие губы сильнее растягиваются в усмешке, а глаза оценивающе прищуриваются. Сам он чувствует от происходящего только лёгкую головную боль и бесконечную усталость. Нежелание продолжать сомнительную беседу и в целом нежелание сейчас, в конкретный момент времени как-то...взаимодействовать с Орфеем подбивало за шиворот выволочь его из личных покоев и вообще больше никогда не пересекаться с этим недоразумением. - Уходите. - Тихо говорит композитор, глядя в насмешливые глаза писателя. - А не то что? - А не то я выгоню вас сам. Это не смешно и никак не связано с нашей последней беседой. Учитесь решить проблемы словами, господин романист.       Несколько секунд ничего не происходило, и Фредерик был готов все же действительно собственными силами прогнать незваного гостя, но Орфей вновь заговорил. - А в какой момент вы стали таким дерзким, мистер Крейбург? Мне казалось, мы уже давно условились, кто в каком положении находится в наших..тесных отношениях. Или я чего-то не понял? - Наши "отношения" должны оставаться за дверьми комнат, потому будьте так любезны уйти по-хорошему. - сквозь зубы процедил Фредерик, ощущая, как выходит из себя. На его слова писатель рассмеялся и встал. - Да вы, кажется, в гневе, маэстро! - от саркастичного обращения в себе Фредерик почувствовал, как у него задёргался глаз. Но не успел он решить, что сейчас делать - выйти отсюда и ждать, когда Орфею надоест сидеть в чужих покоях, или прогнать его самостоятельно ко всем чертям, наплевав на манеры, этикет и далее по списку - как оказался прижат спиной к закрытой двери. В пару шагов преодолев небольшое расстоянии от кровати до выхода, писатель встал почти вплотную, аккуратно обхватив чужие запястья и крепко сжав их. Фредерик раздражённо дёрнулся в сторону, намереваясь вывернуться из непонятно чем продиктованных порывов "близости" писателя. - Орфей, перестаньте распускать руки и свалите отсюда! - кричал композитор очень редко, только за большой надобностью, но сейчас в полной мере ощущал потребность не просто накричать - избить обнаглевшего писателя. За то, что позволял себе слишком много, за то, что из раза в раз с остервенением давил на слабые места, не одного только Фредерика, а вообще всех, кто попадал в его поле зрения, за бесконечные попытки унизить и втоптать лицом в грязь, в конце концов за то, что из раза в раз своими замечаниями подтверждал опасения самого Фредерик - он никому не нужен, и никто не спохватиться о нём в случае чего.       Но на Орфея крик не подействовал. Наоборот, непонятное возбуждение от возмущений композитора усилилось. - Ну что же вы так напряглись. Ни к чему столько лишних эмоций. - он говорил полу шёпотом, продолжая улыбаться, но уже как-то странно и недобро, и Фредерик это подметил. - голова будет болеть. - Она уже болит от ваших выходок. - гневно ответил композитор, всё же с усилием выдернув запястья из рук Орфея и отшатнувшись от него вглубь комнаты. - Что вам нужно? Если вы пришли за целью наших встреч, то мы вроде условились на более позднем времени, а сейчас попрошу оставить меня в покое. - злость застыла где-то в горле, руки сжались в кулаки. В самом деле, они прямо тут подерутся? Только от того, что упрямый гость не хотел сам убираться оттуда, куда его не звали? - Вы злитесь, потому что с утра услышали правду? - проигнорировав чужие слова, спросил Орфей - Потому что и сами это понимали и боялись признаться себе? Я ведь к чему это сказал - просто совсем недавно подумал, как вы на самом деле уязвимы, мистер Крейбург. Это даже печально: если вдруг, предположим, кто-то захочет с вами сделать что-нибудь недоброе, никто не кинется вас искать. Никому вы не нужны, и никого не интересовали сильнее обычной портовой проститутки, которая дорога только своим красивым лицом, но разве не найдут ей замену? Мне жаль вас ,мистер Крейбург. Верьте или нет, но я действительно вам сочувствую. - Фредерик ошеломлённо замер, наблюдая за тем, как писатель поворачивается к нему лицом. Улыбки на его губах больше не было, в глазах играли непонятного происхождения бесовские огоньки. Композитор ощутил то, чего раньше с писателем никогда не ощущал - опасность. Страх не накрыл с головой, лишь слегка подкосил ноги, ведь гнева в Крейбурге по-прежнему было больше. Орфей медленными шагами направился к Фредерику, заставив его отойти ещё дальше от дверей. Композитор всё же повторил свой вопрос, более жёстко и настойчиво: - Что. Вам. Нужно. - Мне? Ничего. А вот что нужно в тебе? В чём нуждаешься ты, если продолжаешь из раза в раз терпеть наши встречи. - Орфей снова схватил композитора за запястье, притягивая к себе с большей силой. Фредерик же с больше силой попытался вырваться. - Да отвали от меня наконец! Что ты хочешь этим сказать, чего добиваешься? Что ты хочешь мне сделать?       Несмотря на сопротивление Орфей всё же сел на кровать, усадив перед собой брыкающегося композитора и перехватив поперёк груди, чтобы он ненароком не выскользнул из его объятий: - Не бойтесь, мистер Крейбург, я вас не обижу..Вы же знаете, как на самом деле я вас люблю. - Последнее предложение Орфей прошептал на ухо Фредерику, прижавшись после губами к его виску. Композитор от сказанного замер, окончательно потерявшись в том, что Орфей делал или собирался сделать. Кровь прилила к щекам, хотелось откреститься от его прикосновений, убежать из этого ада и навсегда избавить свою жизнь от писателя. Но вопреки своим желаниям он продолжал сидеть, и только плечи его подрагивали от перенапряжения. А Орфей не останавливался ни в своих словах, ни в действиях: - Я ведь чувствую, как сильно вы нуждаетесь в..ком-то. Наверняка страшно жить, осознавая степень своего одиночества. И я знаю, что все , что сейчас происходит, вам нравиться, иначе я бы уже действительно был за дверьми. - Это не так-. - твердо перебил композитор, но его собственный вскрик разрезал секундную тишину комнаты. Орфей, не дождавшийся окончания фразы, сжал копну композиторских волос с кулаке и дёрнул назад, заставив запрокинуть голову на своё плечо. - Ты совсем страх потерял?! Убери руки! - А ты заставь меня. Ты же можешь прямо сейчас меня ударить и уйти, у тебя на это есть полное право. - По спине пробежал холодок, когда Фредерик ощутил необъяснимые стальные нотки в голосе писателя. - Ты ведь можешь прямо сейчас сказать, чтобы я больше не приходил по ночам. Чтобы больше не разговаривал с тобой за общим столом...- С каждым новым словом Орфей все сильнее прижимал к себе замершего композитора, одной рукой продолжая придерживать его, а второй медленно спускаясь от часто поднимающейся груди до впалого живота, скрытого плотной тканью рубашки - Что, всё-таки не можешь? Или не хочешь?       Последнюю фразу он снова выдохнул в висок композитора, чья голова теперь удобно устроилась на орфеевском плече. Руками Фредерик цеплялся за простынь, сжимая светлую ткань, чтобы действительно не ударить романиста, медленно оставляющего на его скулах поцелуи. - Но знаешь, теперь я понимаю причины всех твоих несчастий. Просто тебя гораздо приятнее ломать, чем пытаться сделать счастливым. Наблюдать за твоей злостью или обидой интереснее, чем видеть, как ты улыбаешься. Некоторые дети просто рождаются с трагедией в крови, им от нее не скрыться. Может и тебе суждено быть вечно несчастным?       Говоря это, Орфей не переставал целовать его, касаться губами шеи, скулы, виска. Но закончив говорить, он ощутил, что на языке остался солоноватый привкус. Подняв глаза, писатель убедился в том, что Фредерик действительно плакал. Почти детский восторг наполнил грудь, в рёбрах стало тесно: - Ты бы знал, как тебе идут слёзы. Обещай, что будешь плакать почаще. - почти радостно выдал романист, разглядывая мокрые дорожки на чужой шее. - Зачем ты мне это говоришь? Зачем всё это делаешь? - Было очень странно после счастливого голоса писателя слышать свой собственный, тихий, полный печали и обиды. - Я не хочу, чтобы это было правдой, не напоминай мне об этом! - последнюю фразу он сказал уже не просто роняя слёзы - полноценно рыдая, зажмурив глаза. - И не надейся. Мне слишком нравится смотреть на то, как ты приходишь в отчаяние.       Орфей завалился на кровать всем телом, подтянув композитора к себе. Глаза щипало, слезы не переставали лить, и Фредерик с упрямой злостью снова попытался выбраться из объятий романиста, но нет, слишком слабый, слишком неуверенный в том, что делает, слишком...одинокий. С ужасающей ясностью он осознал, что даже если сейчас действительно врежет писателю, а после расскажет всем, что его партнёр по душевному несчастью говорил и делал, ему никто не поможет. Они все - вынужденные жители поместья - друг к другу относились не теплее, чем к врагам. Ловушка, в которую они сами пришли. Эшафот, на который Фредерик сам и поднялся.       После этих мыслей сопротивляться уже совсем не хотелось. Руки безвольно упали на кровать, а глаза замерли на сером потолке. Его смирение не осталось незамеченным - в ту же секунду писатель навис над ним, на одну руку уложив голову Фредерика, а второй нежно, едва ощутимо провел по его руке, и дойдя до ладони, переплел с композитором пальцы. Это сбивало с толку - к чему фальшивая нежность после всего сказанного? Фредерик прикрыл глаза и тут же на своих холодных губах ощутил чужие - горячие и до боли привычные. В эту секунду ему хотелось прострелить себе колени или заплакать с ещё большей силой от одного болезненного осознания: он хотел этих поцелуев. Хотел горячих губ, хотел укусов, хотел привкуса крови, непонятно чьей и когда смешавшейся во время поцелуя на языке. Хотел ласки. Но такой ли?       Поцелуй длился недолго, Орфей сам отстранился, и сев на бедра композитора, принялся со спокойным, даже довольным лицом расстёгивать на ночной рубахе пуговицы. Нет, если уж все пришло к этому, то пусть наглый писатель не надеется на его смирение. Не сегодня.       Оттолкнув руки Орфея, композитор сам резко и быстро расстегнул оставшиеся пуговицы, и рывком приняв вертикальное положение, поцеловал писателя, жадно и зло, с силой прикусив чужие губы, но, кажется, Орфея это устраивало даже больше. Фредерик чувствовал, как он улыбается сквозь поцелуй, как его тонкие пальцы скользят по оголённой коже, пересчитывая ребра, как едва ощутимо сжимают горло, как чужая рука замирает на подбородке, притягивая ещё ближе, ещё сильнее, ещё ненастынее. Вцепившись в ответ в копну орфеевских волос, композитор почувствовал, как накрывает его до боли привычная пелена жара - возбуждение узлом скапливалось внизу живота, дыхание его участилось, вторя движениям груди романиста. Снова разорвав поцелуй, Орфей, едва не запутываясь в собственной одежде, стянул с себя ночную рубашку и, поддавшись вперёд, прижал композитора к смятым простыням. Переплетя пальцы, склонился над по-аристократически изящной шеей, глубоко вдыхая тонкий аромат парфюма - слишком сладкого для привычного мужского образца - и вцепился зубами в кожу. Фредерик замычал от боли, но через пару мгновений Орфей уже отстранился, приподнимаясь на локтях, только чтобы стянуть с композитора резинку тонких штанов вместе с нижним бельем.       Фредерик на секунду затаил дыхание и не сдержал резкого выдоха, когда на оголённую плоть легла ухоженная рука романиста. Они очень быстро изучили друг друга вдоль и поперек, слишком быстро для двух когда-то незнакомцев, но теперь зависимых от полученных знаний идиотов. Орфей наизусть выучил каждую особенно чувствительную точку композитора, каждый слишком восприимчивый к воздействию врождённый узор шрама, с закрытыми глазами мог начать быстро скользить мягкими кончиками пальцев по фарфору кожи и наверняка знать, где и как приласкать. Только сейчас, только в эти мгновения, пока писатель надавливал на переплетения вен, выбивая из него что-то раскрепощённей выдохов, Фредерик осознал, насколько серьезно они оба влипли.       Тело ожидаемо находилось в напряжении. Чёрт, после такого душевного разговора невозможно расслабиться, Фредерик чувствовал, как сводит ноги и подрагивают кончики пальцев. Орфей метнул взгляд на свою руку, поблёскивающую от смазки, и наклонившись ниже, обдал ухо композитора жаром: - Расслабься.       Поцеловал сначала за ухом, потом в скулу, потом наконец накрыл губы композитора своими губами, уже приятно побаливавшими от укусов. Фредерик зарылся рукой в кудри писателя, слегка оттягивая их назад, постепенно все сильнее выгибая спину по мере того, как ускорялись движения руки Орфея на его члене. Перед оргазмом, таким желанным после всего, что только что происходило, и перед последующим расслаблением писатель остановился, чтобы затем спустить собственные ночные одежды.       Руки зажаты над головой, пальцы переплетены. На Орфее - пара десятков ссадин на спине и укусов на плечах, от которых он в процессе шипел и дёргался, прежде чем обездвижить партнёра, на Фредерике - точно такие же укусы, только уже на груди и шее, напополам с фиолетовыми засосами. Это не "занятие любовью", а акт насилия друг над другом, не "жаркое примирение", а повод выплеснуть друг на друге своё отчаяние и злобу. Вот, что они все это время делали, вот, чем занимаются сейчас. Ещё никогда начало не было таким болезненным, настолько, что Фредерик действительно вскрикнул, и не имея возможности свести ноги просто вцепился ногтями в Орфеевские позвонки, ещё никогда писатель с таким остервенением не выбивал из Фредерика стоны, один продолжительней другого. Садомазохизм. Боже, как ему это нравилось. Как им это нравилось.       В комнате будто стало душно и тесно. Рывком притянув за руки композитора, Орфей принял вертикальное положение, устраивая Фредерика на напряжённых бёдрах. Как быстро секс может измотать? В их случае - невероятно быстро, но когда это было поводом останавливаться?       Ещё один поцелуй. Силы на то, чтобы снова прикусить истерзанные в кровь губы ,нашлись, как и нашлись на то, чтобы сдавить партнеру горло. Орфей не сразу убрал его руку, давая себе доступ к кислороду, темнота в глазах почти наступила, но как же это было хорошо. Отстранившись, писатель притягивает Фредерика за волосы, шепчет на ухо, спрашивает, почему он остановился, и сразу стонет так громко и развязно, как никогда, даже в самые яркие минуты удовольствия себе не позволял, когда композитор действительно начинает двигаться, поднимаясь и с громкими шлепками опускаясь на бедра писателя. Орфей откидывает голову. Прекрасная возможность оставить ещё пару кровавых следов.       Композитор прижимается к чужой груди, жар их тел начинает забирать последние силы. Не помешало бы открыть окно. Кусает шею, но ,кажется, Орфей совсем не против. Кажется, даже за. Писатель кладет руки на ягодицы Фредерика, ускоряя темп, композитор не узнает свой голос и в очередной раз думает - как можно так бессовестно стонать от секса с человеком, которого ты ненавидишь. Но то ли Орфей этим вопросом никогда не задавался, то ли и тут его все устраивало, и его шлепки это только подтверждали. Останутся следы. Везде, и в душе тоже - паршивые, гадкие следы, как алкогольная или наркотическая зависимость, такие же порицаемые людьми, но в тайне вызывающие желание попробовать. Зачем они только попробовали.       Орфей снова уложил партнера на кровать, перехватывая инициативу, закинул тонкие ноги на свои искусанные плечи. Фредерик чувствовал, как пульсация внутри усиливалась, всю нижнюю часть тела начинало болезненно саднить, и от очередного толчка он тихо всхлипнул.       Они встретились взглядами. Один - напрочь выжатый всем, в том числе их связью, другой - уставший от собственных мыслей, от собственноручно навязанных ожиданий от себя. Только сейчас Фредерик увидел, настолько темные круги под глазами у Орфея, только сейчас Орфей увидел, как Фредерик исхудал с момента, как они впервые здесь встретились. Сжав руку на члене композитора, Орфей ускорил темп, теплая жидкость потекла по пальцам вместе с тем, как он закончил внутрь. На простыни попала пара капель. Их нужно будет поменять. Всё в их жизни придется менять.       Склонившись над Фредериком, романист мягко, слишком непривычно для его манеры, поцеловал композитора. Фредерик положил руки на его плечи. После поцелуя секундную тишину разрезал шепот: - Я тебя ненавижу. - Я тебя тоже.       Может быть, они обречены только на такую искренность. Может быть, Фредерик обречён страдать. Может быть, Орфей обречён зависеть.