Михайловское.

Поэт пол месяца просидел в ссылке. На ум ничего не приходит целый день лежать и ничто не делать уже надоело. Хотя выпивка немного да и спасает его. Хочется прогуляться? Развеять скуку, посмотреть на природу Михайловского села. Встав с постели, мужчина накинул на себя слега мятую рубашку и вышел на крыльцо, спустился по лестнице вниз. Не успев калитку открыть и шагу ступить, то послышались лошади и стук колёс. Остановилась она почти у самого входа перед Пушкиным. Это сразу же насторожило его, но решил облокотиться на забор скрестив руки на груди. Дверца кареты открылась, и из неё вышел граф. Статный, высокий, с ровной осанкой, острыми чертами лица. Они сразу же упали на взгляд писателя. - Сам Бенкендорф решил появится в глухом селе? — Хочется выплеснуть яд на него. Язык так и резвится, чтоб сказать что-нибудь. - Обращайтесь, как подобает, Александр Сергеевич — строго, даже грубо звучал голос. - Чего пожаловали? Надобно чего? — Лёгкая язвительная улыбка. Саша словно за стеной, поэтому ухмылка сама лезет на лицо. Хоть это и хилая калитка не спасёт от нарастающего гнева, но ощущалось, что убережёт его. - Снова попрошу обращаться как подобает — граф подошёл близко. Между ними только забор. - Ваше превосходительство, вы проделали столь долгий путь. Чтоб что? - Чтоб выполнить указание. Проверить вас — граф оглянулся по сторонам. Красивое, спокойное место. - Ах, это. это всегда пожалуйста — открыл дверцу и пропустил Александра во двор. После зашли они и в сам дом. Кровь кипит от одного вида этого человека. Да, он выполняет свой долг, свою работу. Но сейчас, когда этот человек отправил его в ссылку. Хочется высказать многое. Но нельзя. - Тускло тут у вас. Плохо поживаете, я надеюсь — мужчина оглядел небольшую комнату. На полу много бумаги, различных книг и старые выпуски газет. На столе такой же бардак. Видны застывшие лужицы воска, бутылки не понятно с чем. - Не дождетесь. Жил спокойно, пока вы не пожаловали — Саша сунул руки в карманы и внимательно следил, что делает глава жандармов. Как раз на его глаза упал листок с одним наброском стихотворения. Парень быстро подбежал и выхватил листок из рук, сминая его и бросая куда-то в угол. - Что сие было? - Не стоит вам смотреть на сие стихотворение — оказавшись перед столом, писака облокотился на него. Томный взгляд озарил карие глаза. Они манили его и словно околдовали, заставили смотреть в них бесконечно. Парень не заметил, как к нему подошли почти в плотную. - Снова пишите провокационное и всякий вздор — голос успокаивает. Странно, но он именно так и работает для поэта. Сердце забилось медленнее. Время как будто остановилось. - Я ведь поэт — голос совсем затих. - Так пишите... И тогда мы снова встретимся с вам — слишком близко. Аромат дорогого статного мужчины пробил в нос. От него так и пахло опасностью в перемешку с металлом и спокойствием. Руки потянулись к сильным плечам. Хотелось удержаться, чтоб не упасть на стол от такого давления. Больно, хотя больше неприятно, чем больно. - Ау...что. Что вы делаете? — Пушкина укусили за шею. Он не отодвинулся, остался в том же положении. - Укусил вас, разве не понятно? — Тяжёлая рука легла на гладкие брюки, поглаживая бедро, вторая легла на затылок. Мужчина переместился на другую сторону шеи и уже там оставил пару засосов. - Ззачем? — голос поэта немного задрожал. Зачем он это сделал? Чего он хочет? Сердце забилось чаще. Щёки покраснели от резкого прилива крови. - А как вы думаете, для чего это? — уголки губ поднялись. Графа позабавило реакция писаки. Он продолжал оставлять следы на коже, но свободного места не осталось, поэтому пальцы потянулись к пуговицам. В голову сразу полезли самые страшные мысли, развратные и необычные. Но почему то тело не пытается его отвергнуть, наоборот, подставляется под графа, прогибается. Даёт расстегнуть рубашку. Даёт трогать, лапать себя. А он всё продолжает и продолжает. Ласкает грудь, лижет и сжимает, наслаждаясь быстрым и слишком частым дыханием поэта, его тихим мычанием, и чувствует, как он не выдерживает. Хочет продолжения. - Засосы оставляют во время...секса — пальцы растрепали укладку главы жандармов. Они сжимали седоватые волосы, слега оттягивая. - Правильно думаете, Пушкин — язык облизнул сосок, кусая, оттягивая и снова опуская, целуя, будто прося прощение за небольшую боль. - Вы что...Хотите со мной? - Да —  голову мужчины поднялась и ровно посмотрела в глаза — Да, Пушкин — мягко рыча на ухо, сказал граф и прикусил мочку — Вы даже не сопротивляетесь. Саша промолчал. Отвёл взгляд в открытое окно. Солнце, чистое небо, деревья в ряд. Дома и люди, которые могут их заметить. Не обращая внимания на реакцию Саши, Бенкендорф продолжил лапать беззащитное тело. Остановился лишь на пару мгновений, чтоб снять с себя пальто, и бережно сложить на столе. Теперь на нём только идеально, без одного изъяна сидят брюки и белоснежная рубашка. Пальцы дошли до облегающих штанов, пару пуговиц и их почти сняли. Но неожиданно его подняли на руки и понесли в сторону двери. Зачем? Прислонили спиной к хлипкой двери, прижимая всем телом. С него снимают штаны и бросают на пол. Так же поступили с бельём. Лицо покраснело, глаза разглядывали узор на стенах, пол и даже потолок, но никак лицо напротив. Стыдно. Кисти сильно сжимают ягодицы, раздвигая их и царапая. - Не позорно ли вам? — спрашивает Пушкин, пытаясь слиться с дверью. - А вам? — мужчина одной рукой расстёгивает ремень у брюк, доставая своё достоинство. Стоит давно, твёрдый как камень. Хочется побыстрее освободить себя от этой ноши. Саша обхватил ногами талию шефа жандармов. Рука упала на чужое плечо, другая же закрыла глаза. Не хочется причинять боль, но одновременно желание только так горит в душе. Пальцы поглаживают дырку, стараясь сразу же вставить три пальца. Тихий крик издал парень. Больно, не приятно. - Смотрите мне в глаза — приказал Бенкендорф. Парень не охотно убрал руку с глаз и переместил её на плечо мужчины. Ногти впиваются в них, ноги так же с силой давят на талию, так, что перехватило дыхание — Расслабьтесь. Он пытается честно, но получается плохо. Но всё равно. Александр суёт пальцы, небрежно растирая и растягивая. На сухую, не самая лучшая идея. Глаза графа пристально смотрят в глаза напротив. Он мелко улыбается, почти не заметно. Ему нравится видеть то, что причиняет он сам. Видеть, как Пушкин кривится от неудобства, дрожит и хватается за него. Власть - это прекрасно. Пальцы всё играются, даже поместился четвертый, но был там не долго. Мужчина высунул их и навёл свой член в ту же дырку. Старается медленно всунуть, ведь дальше будет хуже. Грудь поэта выгнулась, ударяясь головой об дверь. Рот открылся в крике, глаза зажмурились и проступили горькие слёзы. Раз парень сам открыл шею, то шеф наклонился, чтоб оставить новые засосы и укусы. Словно высасывает кровь, душу и силы из него. - Всего половина, а вы сие не можете выдержать — куда-то в горло говорит мужчина, продолжая насаживать на орган. Мозг уже кипит от возбуждения. Нужно быстрее, быстрее трахнуть это тело. - Посмотрел бы я на вас...Если сделать с вами так же — органы будто сжало внутри, давит, разрывает. Лёгкие не успевают набирать воздух. Сердце сейчас выпрыгнет. - Я начну двигаться — с улыбкой сказал граф и стал медленно двигать тазом. Дверь начала понемногу скрипеть. Кисти сжались до белых костяшек, царапая рубашку жандармов, оставляя на спине следы, которые слега пощипывают и жгут. Слёзы потекли рекой, оставляя влажные полосы. Голос охрип от криков. - Вы мне рубашку так порвёте — невозмутимо сказал Александр. Хотя какая разница, Он уже разорвал её. - Новую...купите. Хватит! —выкрикнул писака и снова закрыл лицо рукой. Как же стыдно. От одних слов мужчина решил ускорить темп и стал вдалбивать Пушкина в и так уже расшатаную дверь. Крики участились. Спина выгнулась уже на пределе своих возможностей. Ноги только так сжимают и чуть ли не бьют Бенкендорфа. Все мышцы напряжены, болят ужасно сильно. Голова раскалывается от криков и стонов, и его снова кусают за шею, только уже до крови. На ягодицах множественные синяки от пальцев и ногтей. - Это не конец, Пушкин —  сладко пропел Александр и с силой убрал его кисть с лица, кладя её на вялый член писаки. Сжал и стал водить ей вверх, вниз — вы не маленький, знаете, что делать. Саша продолжил дрочить себе, стараясь не смотреть на мужчину. Его просто так взяли и трахнули в собственном имении, в ссылке, в которую он же и отправил. Позор. По странным причинам, но спокойный и сладковатый голос жандарма так возбуждал парня. Так ещё и лицо. Оно невозмутимо. Возможно, мышцы и двигаются, когда тот так хитро и зловеще улыбается. Но в основном на него смотрят только тёмные глаза с остротой внутри. Ещё чуть-чуть и Бенкендорф, успев вытащить, кончил на живот парня, попадая на грудь. Не отпуская, его повалили на пол и поставили на четвереньки. Колени дрожат, не могу выдержать свой же вес. Тело почти падает, но мужчина успевает схватить за талию, таща ближе к себе. Руки прошлись по спине, заднице и бёдрам. Он наклонился, прижимаясь к поэту. Голова легла на плечо. Пальцы прошлись груди, сжимая её до синяков. Так же поступил с боками. - Вы пьете слишком много —  прошептал мужчина, видя, как на полу лежат пустые бутылки из под алкоголя различного вида и градуса. - Из-за вас — Голос дрожит. В горле комок не даёт покоя, мешает дышать и говорить. Этот комок тянется через все органы и доходит до ноющего низа живота. — Приятно слышать —  резко вставил головку члена Александр. Приглушённый стон выдал поэт и снова сжался внутри, напрягая всё тело. Внизу всё горит жарким пламенем. от пальчиков ног до макушки головы - полыхает. От каждого прикосновения отдаёт импульс в мозг. Чужие руки - холодные. На контрасте температур волнами пробегают мурашки. Нет сил уже отталкиваться. Тело ослабло. А его всё продолжают настырно трахать, что немеют пальчики рук и разум теряет рассудок. Темп стремительно нарастал. Хочется насладиться поэтом по полной. Сильная ладонь с размаху ударила по ягодице, издавая характерный звук и заставляя стонать громче. Ещё пару ударов по одной стороне, она полыхает красным. Очередь настала у другой половины. Бенкендорф чуть меня угол ведь до сих пор не нашёл ту самую точку. И спустя пару толчков тазом, Саша начинает глубже и более расслабленно стонать, но так же громко и сладко. По всему имению слышны крики, шлепки, и это ещё сильней возбуждает графа - их слышат и все знают, чем они занимаются. А ведь они не одни. Двое мужчин, подчинённые Бенкендорфа, стоят в коридоре и смущённо отводят взгляд от двери, что пару минут назад трещала и скрипела. Они должны были проверить дом, но сделали это слишком быстро и теперь стоят с краснеющими щеками и слушают похабство. Изредка кидают взгляд друг на друга, когда слышат имя начальника или слишком громкий стон, крик. Присутствует у парней зависть. Похоже, что граф хорош в постельных утехах. Но это совсем не постельное и не совсем утехи. Намного хуже. Небрежный, грязный, грубый, жаркий секс. Писака не может держаться, рука тянется к члену и начнет дрочить. Но так не удобно. всё тело трясётся и постоянные шлепки мешают. - Выпьем после...немного вина — Александр Христофорович снова кусает бедную кожу на шее и плечах. - Да...даа — от каждого резкого толка хочется визжать. Мышцы лица безумно болят от постоянного открытого рта. Слёзы давно закончились, и боль переросла в приятное, даже желанное возбуждение. Пушкин кончил на пол. Силы покинули его, и он полностью упал на поверхность, прогибаясь в спине. Щека не приятно ударилась об деревянный пол, оставляя небольшую царапинку. - Как же вы слабы, Пушкин —  с тщеславием промурчал мужчина. Чувствовать себя лучше, чем другие - хорошее чувство. Даже в таком плане. - За. Заткнитесь! —  Рука легла на чужую, что держала его за талию и слаба сжимала. На теле поэта не осталось живого места. Всё после покроется синяками, а засосы не будут сходить ещё как минимум полтора недели. И как же он будет это скрывать? - Может, вас наказать за сие высказывание? - О, прошу. Помилуйте — ногти впиваются в руку шефа. Его член постоянно задевает чувствительную точку и заставляет выгибаться с звонким стоном. - Как пожелаете, Пушкин — снова удары по ярко красным ягодицам. Его не отпускает желание избить задницу до крови, но сейчас можно обойтись синяками. Уже на пределе Бенкендорф ускоряет темп и ногтями впивается в талию. Ноги поэта от напора расходятся, не может держать себя. Громкие вздохи и стоны переполняли небольшую комнату. Не хватает свежего воздуха, от того голова кружит и не понимает, что собственно происходит. Пару толчков и граф кончил на спину Саши. Приятная картина. Пушкин резко открыл глаза и с ужасом посмотрел на напротив сидящего Бенкендорфа. - Вы уснули часов так на пять — мужчина спокойно встал с дивана и направился к столу. Взяв два бокала с вином, он вернулся обратно и дал один парню. За это время, граф убрал всё, что натворили они ранее и даже вытер спящего поэта. Руки слега трясутся, а тело ноет от одного лишь движения. - Я убрал всё, не переживайте, Александр. В мыслях Пушкина один бардак. Как это могло произойти? Но вывели его сразу же звонким стуком бокал об бокал. Механически, Саша сразу же выпил до дна и поставил на небольшой стол рядом, пустой бокал. Бенкендорф же отпил немного и с улыбкой довольного кота взглянул на растрёпанного парня. - Почему же вы молчите, Пушкин? - А что сказать? — перед ним во всей красе сидит уважаемый глава жандармов, держит тонкий бокал с вином и пьёт. Смотрит на него как на добычу, мурашки по коже аж бегут. - Может мне сей раз вернуться в эти края? — Александр убрал пустой бокал и приблизился к сидящему парню. Так смешно наблюдать за ним. Как за маленьким глупым щенком. - Не стоит. - Почему же? — граф снова так близко. Его дыхание ощущается на коже. - Не горю желанием отвечать. - Тогда проводите меня. Саша встал с места стараясь не корчить лицо от боли и дискомфорта. На нём оказалась другая одежда и штаны. Похоже, что шеф рылся в его вещах, но об этом Пушкин подумает позже. Выйдя из комнаты писака сразу же встретил двух парней в форме. Щёки сразу же покраснели, а в ушах зазвенело. Он повернулся к Александру. Тот улыбнулся до ушей и прошёл мимо него махая рукой, чтоб подчинённые пошли за ним. Перед тем как сесть в карету, мужчина вернулся к Пушкину, тот сразу же схватил его за воротник пальто и приблизил к себе. - вы что творите, милостивый государь? - всё таки я сей раз вернусь сюда, ждите меня. Может напишу вам письмо — беря в свои руки, руки парня, Бенкендорф поцеловал их и быстро направился к карете. - вот ты сука.