О переменчивой природе власти

      Свеча дрожит в отражении, отбрасывая на стены зыбкие отсветы. В зеркале — Кейтлин: гладкие волосы, полутень на щеке, расчёска плавно скользит в волосах. Рама из розового золота мерцает и переливается.       Но всё внимание на Вай.       Когда Вай смотрит на неё так, Кейтлин хочется подчинять.       Например, как сейчас — чуточку устало, чуточку сонно, но с щемящей, пронзительной нежностью.       Вай вся разомлевшая и целиком на её кровати. На их кровати. Растягивается на животе, подобрав ладони к себе, как кошка в солнечных пятнах. Волосы ещё мокрые. Кейтлин чувствует её взгляд из-под лохматой багряной чёлки — вязкий, как жжёный янтарь, или как ниточки золотистого мёда. В груди сразу растекается теплотой — Кейтлин нравится, когда Вай наблюдает. И когда ухмыляется: сначала сводит брови у переносицы, медленно щурится, затем дёргает уголком губ, и только после — ведёт по нижней кончиком языка.       От этого движения горло Кейтлин стискивает мягкий, сладостный голод.       — Нравится то, что видишь? — шепчет она игриво. Голос сам собой просаживается, становится хриплым до непристойности.       — О да.       Ещё одна ухмылка — довольнее, шире.       Кейтлин видела львиц в пилтоверском зверинце. Они тоже вели себя так — лениво вытягивались на солнце, раскрыв лапы и сощурив глаза. Никакой спешки, никакой суеты — только величественная, гордая стать.       Не та сила, что можно подавить. Не та власть, что можно отнять.       Вай подчинить нельзя. Ни приказами, ни жёсткостью собственной воли.       Можно только коснуться.       Расчёска отправляется в стол. Кейтлин нарочито медленно скользит по комнате; в каждом шаге выправка, воспитание, статус. Кто угодно бы стушевался.       Только не Вай.       Вай обязательно нужно играть.       Кейтлин подходит вплотную, тянет её подбородок наверх. Что-то хищное рождается в серых глазах — тень сопротивления, или немой вызов.       — Да ты взгляд отвести не можешь, моя дорогая, — констатирует Кейт очевидное.       Может, потому что слова делают желания осязаемыми. Или потому что голос Вай вытворяет такое, от чего слабеют колени.       Вай подаётся вперёд, прижимается, ловит губами подушечку пальца. Тёплым, почти невесомым прикосновением.       — Не могу, — звучит честное и хриплое до мурашек.       Ощущение её языка на коже — вторая в списке любимых вещей Кейтлин. Первая — сильное тело, под которым так приятно бывать.       У Вай жёсткие волосы. Из-за грязной воды в Нижнем городе, или нехватки солнца, или ещё сотни проблем её детства. Они отросли, так отросли, что Вай не узнать. Спадают ниже могучих плеч, почти до лопаток. Бритый висок совсем колючий под ладонью — Кейтлин ведёт по нему широко и размашисто, следом тянет загривок вниз. Так, чтобы Вай запрокинула голову.       Старается мягче. Судя по всплеску в потемневших глазах — переходит ту грань, за которой борьба обращается безусловной покорностью.       Они никогда не спешат в этих маленьких играх с властью. Есть что-то в том, чтобы делать всё медленно. Только так Кейтлин чувствует это — обладание и принадлежность, естественные в самой своей сути. Как будто вся жизнь протянулась к этому моменту неизбежным витком — взять и отдаться, столкнуть в пропасть и в пропасть упасть.       Но ожидание рядом с Вай быстро становится невыносимым.       Кейтлин упускает этот момент.       Наверное, когда Вай поднимается на локтях — сплошь напряженные мышцы. От одного только вида срывает дыхание. Кейт не успевает, ничего не успевает, даже подумать. Полы сорочки разводятся в стороны настойчивой, сильной рукой. Вай касается её первой — сначала пальцами по бедру, всей ладонью, потом — поцелуями.       Вай никогда не казалась ей сдержанной или робкой. Всё в Вай — от манеры скалить зубы до упрямо ссутуленных плеч — свидетельство её своенравности. Этот вызов миру в каждом небрежном жесте. Мятежная сущность, что никаким комфортом не вытравить. Не приручить, не заставить.       Но это именно Вай касается так, словно держит одну из тех безумно дорогих безделушек с каминной полки. Это Вай смотрит снизу-вверх полупьяно и бесконечно доверчиво, позволяет стискивать пальцами свои длинные волосы. И кому — ей, без пяти минут шерифу, девочке из сияющего дома, воплощению своего бунта.       — Смотри на меня, — велит Кейт хрипловато. У самой веки тяжелеют, и тело тянется вниз — туда, где кровать, наконец поделённая на двоих, и родные жаркие руки.       Вай мурлычет что-то согласное и смотрит-смотрит-смотрит. Глаза у неё почти чёрные, только по краям узким кольцом разливается ртуть. Вай теперь целует её живот, опираясь на предплечья, благоговейно и алчно. Носом задирает сорочку до кромки белья. Шумно втягивает воздух, прищуривается и вдруг прихватывает зубами за край. До того развязно, что Кейт ноготками царапает ей затылок и душит проглоченный стон.       Она задыхается от этой дерзости, но слишком поздно — бельё опадает на пол, а низ живота наливается сладкой болью. Вай такая нахальная, а Кейтлин такая мокрая — круговорот причин и следствий замыкается сам на себя. Конечно, правила не для Вай — ей нужно испытывать и проверять, и ходить по грани. Конечно, Вай знает — Кейт от этого чертовски ведёт.       Наверное, именно это в Вай цепляет сильнее всего. Та готовность, с которой борьба уступает нежности.       Но Кейт делает крохотный шаг назад. Не так, чтобы насовсем — только поддразнить, и вытянуть руки из сорочки, как козыри из рукавов. Замереть, искупаться в дрожащем пламени, позволить ткани осыпаться вниз. Становится холодно и одиноко посреди комнаты, тонущей в полумраке, но Кейт наслаждается — Вай, её стойкая, сильная Вай, бесстыдно разбита.       Достаточно поманить пальцем.       Вай всегда понимает всё прежде, чем Кейт успевает сказать.       Она перекатывается по мягкой перине на спину и садится, босые ноги касаются пола. Такая заведённая, что даже черты лица заостряются, — ресницы трепещут, на шее отчётливо дрожит пульс. У Кейт всё внутри плавится хотя бы от того, как она смотрит.       Кейт знает, что она красивая. Но лишь взгляд Вай заставляет прекратить искать ответ в зеркалах. Думать о своих слишком длинных ногах, или о выпирающих тазовых косточках, а вместо этого — просто быть. Чувствовать. Ощущать.       Поэтому, когда Вай протягивает ей ладонь, Кейт цепляется за неё.       Чудится — а может и нет — Вай коротко выругивается сквозь зубы. Кейт забирается к ней на колени, как на пьедестал, на алтарь, за ту черту, где не бывает одиночества. Не говорит ничего, только выдыхает тихо, ровно, на грани слуха. Вай не двигается совсем, в противовес — даже не дышит. Кажется, что боится спугнуть, или — как будто это уже не по правилам.       От этого уголки губ тянутся вверх.       Вай привыкла снимать с неё одежду, укрывать своим телом и всё начинать с Кейт. Вай не умеет ставить себя на первое место или быть эгоисткой.       Не сегодня.       Движение выходит чутким, даже вопросительным — поразительный контраст с тяжёлым и тёмным взглядом. Пальцы бредут вдоль линии её совершенного торса, останавливаются под грудью, чтобы не зайти за границы здесь. Момент всё растягивается, Кейтлин всё смотрит. Хочет вобрать в себя этот образ, такой уязвимый в своей искренности. Возвращаться к нему вновь и вновь, вбить чернилами на сетчатку, как эти татуировки у Вай на плечах. Но её, кажется, разорвёт надвое, если ничего не сделать прямо сейчас.       — Разденешься для меня?..       Вай реагирует сразу — беззащитным румянцем на щеках и резким выдохом. Стягивает с себя майку, ухватившись за ворот. Кейт едва сдерживает стон от того, как легко ей это удаётся — одно слово, один жест, и Вай готова на всё. Это как выстрел на тысячу ярдов, когда руки подрагивают, а мишень превращается в точку. Но потом пуля попадает точно в десятку, и остаётся только блаженство.       Кейтлин — отличный стрелок.       Она склоняется ближе.       И мир становится горизонтальным.       Вай теперь тонет спиной в воздушной перине, и обхватывать её сильные бёдра своими — как босиком ходить по углям. Они целуются так долго, что стирается грань между близостью и прелюдией к ней. Кейт позволяет этому длиться как можно дольше. Ровно столько, сколько хочется ей. Достаточно, чтобы Вай начала задыхаться.       — Ке-ейт... — голос вздрагивает, хриплые нотки в нём какие-то особенно сломленные, лишь для неё одной. — Пожалуйста...       Этого так чертовски мало. Кейтлин чувствует себя безумной, когда скользит по простыни вниз. Никак не может насмотреться, но и медлить больше не хочет — она накалена до предела, до белых вспышек перед глазами. Вай вся перед ней и под ней, её дрожащая, сильная, дорогая.       Это с другими Вай — камень. А Кейт-то знает наверняка, как Вай стонет, когда ей становится недостаточно.       Она это слышит, когда преступно близко потирается щекой о бедро.       Вкус оседает на губах, вязкий и чуточку терпкий. Кейт ловит себя на том, что собирает его по коже, втягивает носом, с наслаждением марается им. Мокро, грязно, и так хорошо, что перед глазами плывут шестерёнки. Но ей мало, до пугающе необъятного.       Одержимость, вот как это называется. Кейт одержима ей, её телом, её поцелуями — и этой близостью тоже.       Свеча дотлевает, отражения умирают на чёрном стекле, стены расползаются в темноту. Мир сжимается до одной точки — пальцев Вай, вцепившихся в её волосы. Мышцы горят у Кейт под ладонями — и вправду настоящая сталь. Она целует теперь настойчиво и жарко, языком и губами; так, как знает, нравится Вай. Это больше не игра. Время для игр закончилось, когда Вай позволила контролю сорваться. Вай позволила или Кейт взяла?       Сейчас — только жар.       Кейт прикасается и обжигается, будто прошивает мелким разрядом, и прикасается снова. Кто-то из них стонет — уже непонятно, где заканчивается Вай и начинается Кейтлин. Она чувствует пульсацию на языке. Чувствует хватку в волосах и ещё кое-что — большое и сладкое-сладкое, в самой груди, откуда сердце разгоняет кровь каждым глухим толчком.       А потом всё взрывается.       Обрывки чувств, телесные реакции — всё сливается в вязкое, тугое блаженство.       Тишина приходит как эхо, как дрожь в натруженных мышцах. Но всё равно — совсем не пустая.       Кейт переводит дыхание, укладывает голову на бедро. Смешок срывается с губ — Вай мелко дрожит, но всё равно находит в себе силы сползти по кровати.       — Это было... — шепчет она, прерываясь, — было покруче, чем фейерверки.       Кейт посмеивается, будто пьяная. Вай обнимает её, как в бреду выцеловывает ключицы и шею — губы горячие и совершенно сухие.       И это вот слаще, чем любая власть или её иллюзия. Это достаётся не принуждением, а выбором. Вай выбирает её вновь и вновь, с каждым восходом и каждым закатом, выбирает нежность вместо борьбы и любовь вместо ярости.       В этом выборе нет ни побед, ни поражений — только шаг навстречу.       Лицо Вай размыто в полумраке, но Кейт всё равно улавливает ухмылку своим магически острым зрением. Прикасается ладонью к щеке, большим пальцем проводит по чётким буквам на скуле.       И шепчет, отчего-то заливаясь краской:       — Хорошая девочка.