Без права на потом

      «Пойди помоги Анне в новой лаборатории».       Услышав неожиданный приказ от генерала по рации, Лэйн оказалась в недоумении по нескольким причинам.       С какой это милости Донован позволила развернуть новую лабораторию в нынешнем критическом положении базы? И почему Анна, которая явно не в себе уже около недели, вдруг резко взялась за работу, никому ничего не сказав?       Пока вопрос с поиском избранного завис в тупике, иного выбора как выполнять приказ не оставалось. Только вот идти к Анне криптографу совсем не хотелось.       И стоило ей, постучавшись, увидеть отстранённое лицо учёной, она снова убедилась почему.       «Я выбила тебя ещё один паёк. Тут сладкое, тебе понравится».       «Спасибо».       «Тебе всё так же плохо? Может я могу что-то сделать?»       «Нет, Лэйн. Всё в порядке, я просто хочу полежать ещё немного».       «К тебе зайти вечером?»       «Не нужно, я не умираю».       «Завтра принесу твой любимый чай. Я обменяла пару пакетиков у солдат. Хочешь?»       «Не стоит, я же сказала, что в порядке».       Их взаимодействия за время того как Анна страдала от «болезни», превратились в какую-то данность, часть работы. Дежурный вопрос о самочувствии, отрицание от Анны, передача добытой еды, поглаживание по плечу или редкий поцелуй.       Это всё.       Лэйн знала — знала так же точно, как затёртые и тысячу раз переведённые строки в Книге — что её присутствие не терпят больше пяти минут. Она была чужаком, лишь свидетелем распада, который так и не получила права лечить. Анна прятала свои чувства, как прятала раны — тщательно, болезненно, с остервенением. Каждое прикосновение Лэйн, каждый взгляд, каждый заботливый жест превращался в обоюдоострое лезвие: не только об Анну, но и об неё саму. Что она не желает, чтобы та видела её такой разбитой, переживающей внутри что-то, в чём не может даже признаться. К этому моменту криптограф уже была полностью уверена, что кровь отродий разрослась по капиллярам сестры генерала. В минуты из коротких встреч взгляд, так или иначе, опускался на руки доктора, пытаясь снова разглядеть след. Однажды Лэйн постаралась коснуться места, на что Анна стремительно отреагировала, спрятав руки под подушку.       Лэйн проявляла заботу как могла, но даже это, казалось, отвергалось. Её забота — это словно попытка согреть ледяную статую. Чувства, что отскакивали от отстранённости, оставляли шрамы уже не на коже — в более хрупких местах. И касания к сухим губам не уменьшали километров этой внезапной пропасти, что разверзлась между ними. Спустя два дня попыток, Лэйн перестала приходить, а Анна не пыталась звать.       В комнатушку около медчасти стянули всё последнее, чудом уцелевшее. Слабый свет падал на белоснежный халат доктора, что своей чистотой исключительно неуместно выделялся среди пыльного хлама.       — Ты уверена, что тебе стоит работать?       И снова попытка заботы жестко отвергается ледяным взглядом.       — Абсолютно.       Цедит Анна сухим голосом, быстро спрятав глаза на коробки с папками.       Лэйн не сдаётся. Не может так просто.       — На тебе лица нет. Ты ешь хотя бы что-нибудь?       Учёная игнорирует настойчивость девушки, поочередно доставая бумаги. Криптограф хмурится, замечая её лёгкую нервозность от слов Лэйн.       — Анна?       — Что?!       Доктор раздраженно откидывает прядь волос со лба, вперив гневный взгляд в Лэйн.       — Я уже сказала сто раз, что со мной всё нормально. Перестаньте меня хоронить уже наконец!       Голос срывается на крик, от чего Лэйн непроизвольно морщится, уязвленная тем, что по её проявлению чувств только что в очередной раз потоптались.       — Все нудите про одно и то же, — увесистая папка громким стуком падает на стол. — Только Донован понимает, что нужно продолжать работать.       Скрестив руки перед собой, лицо криптографа окрашивает кривая усмешка.       — О, да. Она точно действует в твоих интересах, конечно.       Колкость в миг отпечатывается в ледяных осколках глаз учёной.       — В наших интересах. Ты уже не переводишь Книгу ночами? Не жертвуешь ничем ради этого?       — Это другое, — Лэйн отводит взгляд, что не скрывается от собеседницы.       — Да что ты говоришь, — самодовольная ухмылка подчёркивает то, насколько сильно Анна готова продолжать спор на эту тему.       В молчании, что громом трещит над их головами, Лэйн ловит себя на мысли, что проще уйти. Не доводить до ссоры, вернуть всё к расстоянию и рано или поздно всё между ними утихнет. Всё, что есть у Лэйн. Пройдёт, засыпется пеплом из сгоревших картинок этой треклятой карусели, что являет собой их отношения.       Или они просто умрут.       Анна от истощения, черной крови внутри себя, ранения… А Лэйн… от рук культистов, Каина, Баала, или чёрт его разбери кому ещё она нужна.       На лице едва ли проскакивают эмоции, и лишь голос выдаёт то, как трудно было ей произнести эти слова.       — Я лишь хочу позаботиться о тебе.       Произнесённое упало между ними неконтролируемо, как умирающее насекомое на стекло. Голос дрогнул, обнажая ту уязвимость, которую Лэйн слишком долго прятала под маской холодной невозмутимости. Анна услышала это. Услышала — и всё равно отрезала.       — Я не просила, — произносит она почти грубо, чего криптограф и ожидала. Она снова закрывается, снова прячется в нору работы и одиночества, оставляя Лэйн ни с чем. Анна только сильнее хмурится, сжав рукой угол коробки. Отвернувшись, снова разворачивается назад, горящими от вихря эмоций глазами прожигая Лэйн.       С пустого лица Лэйн ей не удаётся ничего считать, что только больше гневит девушку. Было в этой резкости, грубой надрывности, в этом огромном кострище, что зажёгся в учёной с одной маленькой спички, что-то неправильное. Словно долго сдерживаемое, томимое временем и привычной её характеру недосказанностью.       — Я не беспомощная. И ни в чьей заботе не нуждаюсь.       Лэйн чуть скалится, кивает, не выдерживая.       — В том числе и от «подруги»?       О, это уже не было вопросом. Это был вызов. Безмолвный крик, завуалированный сарказмом. Сказанное пролетает между ними, как шакрам, задевая острыми металлическими зубьями обоих одновременно. То, что они так и не проговорили, настигло их огромным снежным комом. Если они не подруги, тогда кто они в конце-концов?       Ответа не требовалось, он уже прозвучал в ледяной тишине между ними. Вздёрнув подбородок, доктор явно сжимает челюсти, сдерживая поток чистых эмоции. Лэйн жаждет, чтобы плотина наконец рухнула.       Внутри печёт что-то неправильное, от чего хочется тот час избавиться. И девушка продолжает, неосознанно толкая их обеих в непроглядную бездну.       — Тогда не стоило мазать губы блеском и целовать меня. Не стоило говорить «мне нужно подумать», не стоило…       Каждый слог — как хлёст по коже.       — Замолчи, — стальным голосом перебивает её Анна.       Давно не нужные документы падают из её рук. Она перешагивает через них, словно теперь они мусор, медленно двигаясь к Лэйн. Не желая становиться ланью в зубах хищника, крипторгаф выпаливает то, что хотела сказать уже долгое время.       — Думаешь, я не знаю, что случилось с пробиркой с кровью отродий?       Позволив потеряться себе лишь на миг, ученая напряженным молчанием даёт ответ Лэйн.       То, что она заслужила. Ничего.       Теперь их разделял лишь метр тускло освещенной комнаты. Жужжание светильника резонировало с каждым нервом криптографа.       — Я сделала то, что должна была.       — Да кому должна?!       Долго дремлющий в груди вулкан просыпается, закипая. Лэйн чуть склонила голову на бок, прищуриваясь от мигающего света лампы. Если терпение это милосердие, то оно исчерпало себя.       — Желание стать исключительной лишило инстинкта самосохранения? Так хотелось стать особенной?       Явно не ожидавшая такого выпада, Анна ещё больше ощетинивается. Смерив её таким принижающим взглядом, будто она гнилой кусок отродия.       — Зачем тогда ходила ко мне вообще?! Считала свихнувшейся и выделяла пару минут «для галочки»?       Наполненная гневом, она сокращает остатки расстояния между ними, злобно глядя в лицо.       Она заканчивает фразу каким-то ругательством на русском языке. Лэйн не знает, что это значит, но догадывается.       — «Для галочки»? — опустевшим тихим голосом переспрашивает Лэйн, пропустив внезапный смешок.       Анна словно специально говорит так, чтобы попасть под ребра посильнее.       Теперь плотина таки треснула.       — Именно. Сколько раз… Мы оставались одни после того, что было в Нью-Йорке. Сколько раз я приходила и после ты не… делала больше ничего.       Голубые радужки глаз затягивает влага, но Анна быстро смахивает непрошенные слёзы.       — Ты меня… Мне пришлось перевернуть весь свой мир, чтобы решиться на что-то. Ты сломала всё, что я так долго строила.       Весь тот гнев, что Лэйн думала, был общим и просто копился в докторе, на деле был весь направлен исключительно на неё.       — Ты…       Анна заламывает руки в попытках справиться с поглотившими её эмоциями.       — Приходишь ко мне с этими вопросами о самочувствии, приносишь еду, целуешь в лоб и уходишь. Всё одно и то же.       Разве вся эта забота не проявление чувств? Никогда в жизни Лэйн ни к кому не приходила и не целовала в лоб, готовая сделать всё что попросят. Она не знала, как объяснить, что каждое «как ты?» — это не ритуал, а попытка снова дотянуться до неё. Что в этих поцелуях в лоб — больше любви, чем в сотне поцелуев в губы. Никому и никогда она не давала столько пространства и шансов, чтобы всё обдумать.       Но разве доктор хотела это слышать?       Небольшой румянец подчёркивает широко распахнутые глаза, необычайной красоты.       — Я хочу другого.       Это звучит, как приговор. Но и как мольба.       Лэйн не перебивает, с чувствительностью оголённого провода впитывая каждый слог, вздох и подрагивания губ Анны в этом признании. Замирает, боится даже вздохнуть, чтобы не спугнуть.       — Ты заставила меня хотеть! И я не могу это выключить, когда ты рядом, черт побери!       От громкости голоса Лэйн показалось, что дрогнули даже стены лаборатории. Эти слова, такие простые и такие пугающие, врезаются ей под рёбра. И в этот момент, ей кажется, что она держит в руках самое ценное в этой изломанной вселенной — и не знает, как не уронить.       Опешив от услышанного, она хочет прикоснуться к девушке, но та тут же замечает это намерение. Отстраняется, обнимая себя руками. Обвиняет её в желаниях плоти, словно она обитательница райского сада, а Лэйн — змей-искуситель с порочным яблоком. Злится на самом деле на себя, за то, что считает желания слабостью. Быть с Лэйн. Быть ею. Обладать её напором, невозмутимостью и отчаянным стремлением. Даже в близости.       Тихий звук шёпота на контрасте режет барабанные перепонки.       — Я умею только принимать. Твои глаза, которые всегда искали меня в любом закутке. Твои слова, которые я игнорировала, но на деле жаждала слышать. Твои касания, которые я…       Провоцировала. Нагло брала, оставляя лишь крошки после себя, чтобы я всегда находила дорогу назад. Лишь мечтала о большем.       Голос меняется, возвращая себе былую холодность.       — Кровь отродий, патоген… Лекарство — это то, чем я живу. То, ради чего я продолжаю стоять на ногах посреди хаоса разушающегося мира. Я должна проводить эксперименты, хоть даже и на себе.       Даже для Анны оправдание звучит натянуто, но в её голове такой спутанный лабиринт, что Лэйн трудно чему-то удивляться. Пытаясь уложить в голове услышанное, она неторопливо произносит, игнорируя перевод темы:       — Ты могла сказать. Могла сделать…       Девушка запинается, вдруг растеряв слова.       — Сделать?!       Сгусток эмоций вновь возвращается на лицо девушки, наполняя строгий профиль чем-то новым. Невысказанным, запертым. Заваленным сотнями часов, бесконечных адских минут, в которых Анна ненавидела себя за никчёмность, ненужность, слабость. Невозможность что-то сделать.       С силой, на которую криптограф и не рассчитывала, её впечатывают в дверь сзади. Крутнув замок, Анна хватает её за шею одной рукой, а другой, вцепившись в пояс тёмных джинсов, удерживает на месте.       И целует.       Не так неуверенно, как в первый раз. Не так аккуратно, как в паре раз их ночёвок.       По-настоящему. С болезненной страстью, обвиняя в пережитых моментах внутреннего желания и непонимания.       Это не нападение. Это последняя попытка сказать всё, что невозможно выразить словами.       Оттянув нижнюю губу, она завлекает в новый поцелуй, настойчиво проникнув языком внутрь. Лэйн слышит свой слабый стон, будто сквозь дымку. Происходящее расплывается в отсутствии любого споротивления. Она растворяется. Она, вечно собранная, холодная, точная, теряет контроль с лёгкостью, как будто всё, что в ней было — предназначалось лишь для этого момента. Для Анны.       Резко разорвав поцелуй, Анна уставилась на неё темными невидящими глазами.       — Идиотка.       Почти рычит она, не со злобой, а с надрывной нежностью, впиваясь поцелуем в шею, от чего Лэйн тает буквально сразу же. Настойчивые губы проводят дорожку до ложбинки груди и назад, пока она смелеет, сжимая талию учёной в своих руках.       — Дура.       Шепчет ей в ухо, прикусывая мочку, от чего ток молнией прошибает позвоночник. Лэйн не может отрицать, что не хотела этого так же, как и Анна. Вполне вероятно, даже больше.       Вернувшись к устам, они снова сливаются в поцелуе, быстро лишая друга кислорода, словно сами разбивая на кусочки отчаянное желание выжить.       Руки Анны вцепились в футболку Лэйн, дёргая её на себя с такой силой, будто та была виновата во всех сбоях системы, во всей этой болезненной тяге, что рвала изнутри. Ткань поддалась с лёгким треском, как и самоконтроль.       Поцелуи — резкие, рваные, без ритма. Не для красоты, не для удовольствия. Для доказательства. Что они всё ещё существуют. Что под кожей есть что-то живое, горячее, пульсирующее.       Лэйн с трудом держала себя в руках. Всё её существо кричало: прижаться ближе, глубже, потеряться в ней, в этом запахе духов, крови и чего-то горького, но становящегося родным. Кончики пальцев дрожали, когда она сняла её халат и коснулась обнажённой кожи под кофтой Анны — горячая, как накалённый металл, но с каждым вдохом — чуть хрупче.       Анна запрокинула голову, и в этот момент она была невообразимо прекрасна — с полуоткрытым ртом, с влажными ресницами. Она горела. И сгорала. Прямо в руках Лэйн.       — Не смотри на меня так, — выдохнула она, почти шипя, будто каждый взгляд Лэйн разрезал её изнутри.       — А как? — хрипло спросила та, не отводя глаз. — Как будто ты — всё, что у меня осталось?       Анна не ответила. Она целовала её снова — на сей раз медленно, осознанно, как будто хотела оставить свой вкус у Лэйн под кожей. Руки скользили по поясу, за ним — к бёдрам, к рёбрам, где сердце Лэйн билось уже не там, где положено. Оно переселилось в губы, в пальцы, в грудную клетку Анны.       Когда Анна с силой толкнула её на старую медицинскую кушетку, завалив сверху, их дыхание сбилось в один отчаянный ритм. Мир сократился до одного единственного слова, которое ни одна не произнесла. До тяжести тела. До влажных поцелуев на шее. До ног, запутавшихся в одежде, до стонов, больше похожих на мольбу.       Лэйн внезапно перевернула их — так нежно, что Анна даже не поняла, в какой момент оказалась под ней. Всё тело криптографа прижалось к ней, горячее, голое, будто живой шелк, будто ответ на вопрос, который она боялась задать всю жизнь. От конраста кружилась голова. Лэйн двигалась по-другому, уверенно, но мягко, позволяя Анне прочувствовать каждое касание — от поцелуев на ключице до ладоней, скользящих по животу. Когда её бедро прижалось туда, где у Анны уже горело всё, девушка выдохнула сдавленно:       — Лэйн, я…       — Тише, — прервала её Лэйн. — Только чувствуй.       Она поцеловала Анну — на этот раз глубже. Не просто губами, а языком, дыханием, всем телом. И когда Лэйн опустилась ниже — не сразу, а медленно, с трепетом, как будто сама впервые — Анна замерла.       Её руки судорожно сжали брошенную рядом одежду, когда тёплые губы коснулись её между бедер. Она не сдержала тихий стон — не от движения, а от самой идеи: Лэйн знает, что делает. И делает это для неё.       Каждое движение языка было будто написано по нотам. Анна выгибалась, отдавала себя без остатка, и в какой-то момент — в самом пике, когда всё сгустилось, когда вибрации удовольствия пошли по позвоночнику — она не выдержала. Потянула Лэйн вверх, к себе, к губам.       И теперь уже она — вдруг неловко, с дрожащими пальцами — исследовала её.       — Так? — спросила шёпотом.       — Ещё, — почти простонала Лэйн. — Не бойся меня.       Когда пальцы Анны вошли в неё, Лэйн выдохнула так, будто ей только что выдали разрешение жить. Она подалась вперёд, и мир закружился.       Анна смотрела, как тело под ней дрожит, как бедра напрягаются, как Лэйн стонет — тихо, но сдержанно, будто внутри неё и не прорвался целый шторм.              И в тот момент, когда Анна почувствовала, что та близка к потере контроля — Лэйн перевернула их снова.       Анна даже не успела ответить, как язык Лэйн скользнул вниз, пальцы раздвинули её бедра, и всё померкло. Анна выгнулась, впиваясь ногтями в волосы, в шею, оставляя отметины, которые не смоет ни время, ни дождь, ни смерть.       Каждое прикосновение говорило: «Я здесь. Я была. И я всё ещё хочу тебя, несмотря на всё».       Только кожа, только жар, только дрожь, которая не проходила.       Когда всё стихло — на долю секунды — Лэйн поднялась и прижалась лбом к её виску. Они обе были мокрыми — не от пота, от чего-то более настоящего. Слёзы, может. Или слабости. Или освобождения.       — Скажи, что я тебе нужна, — прошептала она. Голос сорвался на последнем слове. Не приказ. Мольба.       Анна не сразу ответила. Она смотрела в потолок, как будто там было спасение.       — Ты не понимаешь… ты — это уже слишком.       Лэйн крепче прижалась, вдавилась в неё всем телом, как будто могла так заставить её остаться.       — Значит, останься в этом «слишком». Вместе со мной.