Dum nox est, ama

– Вань, спишь? – донёсся приглушённый голос из-за стены. – Уснёшь тут, конечно. Пущин лежал в кровати, бесцельно вглядываясь в тьму потолка. Отбой был объявлен ещё около часа назад, а значит, и все свечи в комнатах должны быть потушены, и всем абсолютно всё равно, хочешь ли ты чем-то ещё заняться. Не приведи господь, дежурный надзиратель, каблуками мерно отбивающий шаги в коридоре, увидит в дортуаре свет, или свечей попросишь раньше времени – и будет тебе выговор. А выговоров юношам сейчас было более, чем достаточно. По неудачному стечению обстоятельств им сегодня уже досталось. Казалось бы, какая мелочь: решили сделать гоголь-моголя. Пущин раздобыл ром у Фомы, Пушкин нашёл яиц, вместе с Малиновским натолкли сахару, отдыхали себе культурно с прочими товарищами, так ведь нет. Поймали. Отчитал инспектор Фролов в кабинете, а потом разослал по комнатам. Остаётся лишь гадать, что же завтра им такого придумают в наказание. Вот Пущин и гадал. Молодой ум по неопытности быстро разморило, но сон не шёл. В глазах узоры крутились, принимали причудливые формы во мраке, редко рассеиваемом летней луной, а щеки продолжали теплиться юношеской розовизной. – Я к тебе сейчас приду, – всё тот же голос из-за стены, тихий скрип половиц в соседней комнате. – Саш, не надо. А если увидят? Спорить толку не было, всё равно ведь Пушкин всё сделает именно так, как сам захочет. Оставалось лишь прислушиваться к эху каблуков дежурного, надеясь, что он достаточно далеко, а затем отпереть дверь ночному гостю. Момент был подгадан успешно, и дверь с едва слышным скрипом закрылась, отрезая дортуар от внешнего мира – холодного темного коридора. Мягкий свет луны первым делом подсветил частые кудряшки, столь милые сердцу Пущина. Видеть Сашу в ночной рубахе было отнюдь не новым делом, учитывая количество их тайных ночных свиданий в комнатах, но вид друга каждый раз вызывал насмешливую улыбку. Хотя, Иван был уверен, сам выглядел ничуть не лучше. Пушкин опустился на стул у конторки, стараясь угомонить собственное сердце, оглушительно стучащее где-то в горле. Ночные вылазки – это вам не шутки, увидит кто, и жди выговор, штраф, а может, что и похуже. Отбой на то и отбой, что спать нужно, но не для непризнанных юных гениев правила писаны. И всё же, волнительно было. Волнительнее этого было лишь поднять глаза на друга, узреть, как нежно золотом разливается лунный свет по рыжим волосам, как отбрасывает размытые тени на красивом лице. Хорошо, что облаков сегодня нет. Просто замечательно. – Ну и что? – шёпот Пущина разрезал тишину комнаты, повисшее между ними молчание, нарушил момент любования друг другом. Александр встрепенулся от пленительного наваждения, пару раз моргнув, а затем опустился на спинку стула. Друг смотрел выжидающе, взглядом одним хотел объяснений. А зачем, собственно, Пушкин пришёл? Сам не знает, если быть откровенным, встречи после отбоя стали делом обыденным, не требующим никаких весомых причин. Острой необходимости не было, ведь все волнующие вопросы можно обсудить и через стену, по давней привычке. Отчего-то хотелось Пущина не только слышать, но и видеть. Остаться вдвоем ещё хоть ненадолго, словно их дневных встреч перестало хватать. Ведь как оно днём бывает: молитвы, занятия в классах, кушанья, чай, прогулки, целая толпа лицеистов, и со всеми нужно непременно побеседовать. А ночью – приятные свидания, бесконечные разговоры, частенько приправленные стихами Пушкина – забавными и серьезными, всякими, что он приносил в своей книжке или читал по памяти. Но признаться в этом Александр не мог, пусть и очень хотел. – Что, что. Что делать-то будем, Вань? – А что делать, всё уж сделано. Так что ждём, что завтра скажут. Надеюсь, отделаемся мы только выговором, – Пущин опустил взгляд на пол, тут же принимая вид провинившегося щенка. Эта особенность товарища всегда особым образом откликалась в душе, пробуждая острое желание утешить его любым способом. – Фому жалко. – Да уж, нехорошо будет, если его из-за наших выходок погонят. Но мы что-нибудь придумаем. – Уже допридумывались. Взгляды юнош одновременно поднялись к двери, из-за которой вновь послышались грузные шаги надзирателя. Минутная заминка, с целью не быть обнаруженными, затянулась, но стоило каблукам затихнуть в конце длинного коридора, друзья облегчённо выдохнули, удивлённо улыбаясь своей синхронности. Пушкин с тихим шуршанием принялся разворачивать лист бумаги, которого Иван до этого не замечал. Вряд-ли в такой темноте можно было хоть что-то из написанного разглядеть, но друг был полон неизвестно откуда взявшейся уверенности. Негромко прочистив горло, он с хитрой улыбкой поднял взгляд. “Мы недавно от печали, Пущин, Пушкин, я, барон, По бокалу осушали. И Фому прогнали вон” Вопросов к услышанному было много. Но всё по порядку. – И кто же этот загадочный "я", раз про нас уже сказано? – с улыбкой поинтересовался Иван. – Малиновский, кто ж ещё! Больно у него фамилия длинная, не вместится. – А "барон"? – Дельвиг. Для рифмы и "барон" сойдёт. Пущин тихо прыснул, прикрыв рот кулаком, чтобы не вспугнуть тишину.. – Дурак ты, Саш. – А я думал, что обычно дурак – Ванька, – Пушкин поднялся с места, через шаг оказываясь на кровати рядом с товарищем. – Не в этом случае, pas aujourd’hui, – Иван проследил взглядом за Сашей, чуть сдвигаясь в сторону, словно на длинной кровати места бы им не хватило. В следующее мгновение рыжая макушка уже опустилась на знакомое плечо, а к щекам вновь приливал жар. Ощущение крепкого напитка в крови никуда не ушло, хоть и притупилось немного, но было слишком очевидно, что дело совсем не в нем. Догадки подтвердились, когда пылкое сердце в груди сделало эффектный кульбит, как только рука Пушкина прижала его ближе. Тепло чужой ладони приятно согревало плечо через тонкую ткань. Саша на ответную колкость ничего не сказал, что было совершенно не в его духе. Задирой назвать юношу было сложно, но возможность покрасоваться в словесных боях он старался не упускать, каждый раз выходя из перепалок победителем. Кроме тех случаев, наверное, когда словесный бой не перерастал в настоящее побоище с кулаками и первобытными криками. Но о них сейчас не будем, ни к чему портить красоту момента. Плечо вновь обволок холод ночного воздуха, и Иван уже был готов замычать в тихом протесте, но рука легла на его голову. Пальцы друга бережно водили по волосам, путались в рыжих прядях, оставалось лишь с беззвучным выдохом прикрыть глаза, млея от нежности. Неизвестно, сколько прошло времени: час, два, месяцы, а может целые годы. Стрелки циферблата замирали смущённо, стоило приятелям остаться вдвоем, словно дарили им всё время этого мира. Веки, пусть и закрытые, тяжелели постепенно, сонливость накатывала вальяжной волной, пока Пущин прислушивался к собственным ощущениям. В нос закрался запах рома, что выдыхал Саша, ветер за окном тревожил чуткую зелень листвы высоких берёз под ритмичные шаги надзирателя за дверью. “Carpe diem” – пришли в голову строки Горация. Но нет, не совсем так. Fruere nocte? Dum nox est, ama. Да, так будет лучше. Из дымки дремоты вызволил шёпот Саши. “Помнишь ли, мой брат по чаше, Как в отрадной тишине Мы топили горе наше В чистом, пенистом вине?” Пущин молчал, не смея прервать поток вдохновения. Знает, муза капризна, затаит обиду и уйдет, оставляя после себя лишь горькое разочарование. Александр молчал тоже, выжидающе, пока пальцы медленно спустились к щеке друга, оглаживая нежную кожу. “Как, укрывшись молчаливо В нашем темном уголке, С Вакхом нежились лениво, Школьной стражи вдалеке?” Иван затаил дыхание, замер, напрягаясь всем телом, и чувствовалось это до того явно, что становилось очаровательно забавно. Затянувшаяся тишина рождала постыдное желание, полное юношеской страсти и неизвестной лёгкости. Подавшись порыву, Пушкин коснулся губами рыжей макушки, после прислонившись к ней щекой. Так и остались они в жутко неудобном, но столь уютном положении, даже не думая двигаться. – А дальше? – раздалось робко шумным шёпотом, словно Ивану не хватало дыхания. А дыхания не хватало. Воздух вылетел из груди настолько лихо, что даже страшно стало, и возвращаться он совершенно не собирался. Пушкин лишь улыбнулся такому поведению, нехотя освобождая друга из оков своих объятий. Тот, казалось, выглядел расстроенным, но уже в следующее мгновение сомкнул руки за спиной Саши, возвращая их близость. – А дальше я ещё не придумал. – Думай. Только чтобы без печали, договорились? Слова друга искренне развеселили, и Пушкин взял в обе ладони круглое лицо. Глаза, эти удивительно большие, светлые глаза, казалось, вмещали в себя весь мир и немного больше. Утаили в себе сегодняшнюю неполную луну, разбили ее на крошечные звёздные осколки, и никак не давали спать спокойно ночами, являясь в самых сладких сновидениях. Лишали юношу любого покоя, особенно в моменты, как сейчас, с этой немой мольбой во взгляде. – Не могу обещать. Но постараюсь. Усталая улыбка тронула губы, и глаза тоже заискрились благодарностью. Разве возможно, чтобы человек был настолько мил и приятен сердцу? – Тебе пора идти. Если не успеешь до утреннего звонка, то появятся вопросы. А нам и так завтра худо будет, – Пущин расцепил замок пригревшихся ладоней, рукой принимаясь поправлять кудри друга, что, своевольно выбившись, падали на лоб. Александр и сам это понимал. Час расставания неумолимо приближался, неподъёмным грузом нависая над юными умами. – Гонишь меня? – ещё секунду назад расслабленное лицо друга вмиг стало серьёзным, невольно напоминая о всей шаткости и опасности их положения. Шутить и спорить было абсолютно бесполезно. – Да знаю я. Уже иду. Вновь касание губ, совсем лёгкое и невинное, большие пальцы на прощание огладили мягкие щеки. Пушкин поднялся с кровати, что ответила жалобным скрипом, но на пути к двери остановился, снова поворачиваясь к Ване под его удивленный взгляд. “Щек румяных цвет игривый, Ум и сердце на устах, Хохот чистого веселья, Неподвижный, тусклый взор Изменяли час похмелья, Сладкий Вакха заговор.” – Ещё одно слово, и я тебя никуда не выпущу. Будешь сам утром объясняться, чем ты ночью занимался в моем дортуаре. Крайне серьезный тон Пущина не мог обмануть годы опыта, друг совершенно не хотел этой разлуки. Как и сам Александр. Вот только обстоятельства оказываются сильнее их желаний. С игривой улыбкой поклонившись своему единственному слушателю, Пушкин выскользнул в коридор. Иван запер дверь, прислушиваясь к тишине ночи: в соседней комнате половицы привычно скрипнули под босыми ногами. Облегчённо выдохнув, Пущин вернулся в тепло своей кровати. Пусть она уже и не согревала так, как пару мгновений назад. Одиночество осело в комнате, воровато пробираясь ближе к сердцу. Расставание всегда давалось особенно тяжело после приятной, пусть и короткой встречи. Иван повернулся к стене, по привычке прижал к ней ладонь, и хоть наверняка не знал, но мог абсолютно точно поклясться, что по другую сторону сделали то же самое. Чувствовал это неведомыми фибрами души, и в сладком самообмане глухой ночи разум сам придумал себе тепло чужой руки, ощущал жар так явно, словно никаких преград между друзьями не было. “О друзья мои сердечны! Вам клянуся, за столом. Всякий год в часы беспечны Поминать его вином.” Тихий голос за стеной вновь развеял тишину ночи. Иван улыбнулся, закрывая уставшие глаза. Два сердца стучали в унисон, наконец позволяя юношам унестись к далёким сновидениям, и лишь оставшийся лежать на конторке исписанный лист оставался единственным безмолвным свидетелем ночного свидания.