Почему променады по запретным землям – плохая идея (наглядное пособие для начинающих)

Я не мог заснуть. Опять. Сидел на полу, перебирал книжки и учебники, листочки с докладами. Скэриэл снова куда-то делся. Казалось, просто привыкни уже, но сами для начала попробуйте, прежде чем давать такие дерьмовые сове- ..Его отсутствие это как нарушение порядка дня, как потеря равновесия, как дереализация или растерянность. Когда живешь как обычно, но тебя не отпускает чувство, что чего-то не хватает. И ты ходишь с этим зудящим, навязчивым чувством и пытаешься понять, что же не так, что пропало. Понять и вернуть все как было. Потому что привычно. Потому что без этого никак. Только, в моем случае, я точно знаю, кто именно пропал. Что и почему не так. Но это нельзя исправить; я не могу на что-то повлиять. Это неприятно. Это вечно находится в каком-то нервозе. Это невозможность нормально дышать, это тремор, это давит. Это ощущать дискомфорт; на улице, в любом помещении, среди друзей и в своей комнате. Везде. И нет, не в плане, что без Скэриэла – кретин чертов – в радиусе пяти метров мне некомфортно; это было бы странно, наши дома явно на бóльшем расстоянии, верно? Мне некомфортно знать, что я понятия не имею, где он. Что с ним. В порядке ли. Волнует то, что мы не виделись уже больше трех недель, а о нем ни слуху ни духу. Что ни его, ни Эдварда с Джеромом нет в доме в центре. Я ненавидел незнание. И от этих нескольких фактов мне не по себе. Слишком ли это жалко? Я знаю, что накрутил себя. Очень сильно накрутил. Но разве можно иначе с повышенной-то тревожкой? Это не та тревога, которую я ощущал перед экзаменом, перед тем, как войти в кабинет отца или перед братом. Это липкое, постепенно и постоянно нарастающее чувство. Когда сложно сидеть на месте, но так же сложно что-то делать. Невозможность отвлечься. Я не знаю, чем вдруг вызвано это мерзкое волнение. Непомерная тревога, преследующая изо дня в день. Не помню, когда я в последний раз так плохо себя чувствовал. Чертов Лоу. Когда Скэр уезжает, то всегда предупреждает; как и о том, что не будет отвечать неделю максимум. Но иногда этого не случается, и мне приходится доходить мозгами до этого вывода самостоятельно. Путем непрочитанных сообщений, долгих гудков, осознания, что не видел его сумасшедшую шевелюру несколько дней к ряду и коронным «он в запретных землях» от Джерома или Эдварда. Обычно такие визиты сопровождались закрытой перед носом дверью или приглашением выпить чаю, в зависимости от того, кто откроет (начинался праздник, когда удавалось застать того, кто это сделает, даже если из раза в раз мне пытаются выбить дверью челюсть. Джером, из тебя хреновый стоматолог, прекращай, явно же не твоя отрасль, честный отзыв честного клиента). А позже мне предоставляется честь слушать свежие, только придуманные оправдания Скэриэла и кивать-кивать, как китайский болванчик, чтобы он уже перестал тут передо мной изворачиваться, ведь правды в его словах столько же, сколько и во мне желания брать ответственность. На свои же грабли я наступать не намерен, поэтому, будьте уверены, я буду ставить под вопрос каждое его слово. Ну, постараюсь по крайней мере. А лучше бумажку с вопросом ему на лоб прилепить. Или знак с предупреждением. Но на то Скэриэл и внезапный, чтобы делать такие подставы и ломать привычное положение вещей. Потому что во-первых, я так ни до кого за это время и не достучался, – по лицу дверью мне тоже не прилетело и тут стоит вроде радоваться, не? – а во-вторых, Скэра, чтобы кормить меня типичными оправданиями, нет. В принципе нигде нет. И я начинаю думать, что правда выдумал его. Писать километровые гневные сообщения ему по ночам и орать в голосовые, а потом удалять все подчистую, в эти три недели стало уже чем-то обыденным (вот тут уже надо было начать сомневаться, но умные мысли догоняют нас, как известно, только на лестнице). Бессильная злость на себя, что так сильно реагирую и драматизирую, на Скэриэла – о, гори в аду, я обязательно зайду на жаркое, – на жизнь вокруг, что стала такой раздражающей, громкой и какой-то излишне торопливой. Будто она должна была встать на паузу вместе со мной; на время, когда я погрузился в пучину нервного ожидания. Волнение сплюсовалось с необоснованной тревожностью, и хлынула эта волна бессонницей, залипанием в одну точку и выпадением из реальности. Без Скэриэла было одиноко. Хотя одиноким я никогда не был. Это такой, особый вид одиночества. Когда рядом нет одного определенного человека. Сегодня я почти полдня гулял с Габриэллой. Она зашла ко мне, пока я уныло делал уроки. Точнее пытался. Залезла ко мне на колени и начала жаловаться на свой плохой день. Я так и не понял причину своей внезапно нагрянувшей тоски: то ли от того, что не мог сосредоточиться на учебе уже какие сутки, то ли от грустной сестры, от мыслей, что заставляю друзей волноваться или от отсутствия Скэриэла, который часто скрашивал нудные вечера за домашкой. В итоге решил, что отвлечься лучше нам обоим. Габи, как было обычно, не болтала о своем, а молча шла рядом, смотря по сторонам и держа меня за руку. Изредка вставляла комментарии о идущих людях или о вывесках магазинов. На обратном пути я купил сестре странного фиолетового кота, чтобы хотя бы она из нас двоих не выглядела такой понурой. Возвращаться к урокам не было желания. Хотелось только спать-спать-спать-спатьспатьспать.. Я поглядывал на телефон. Включал его, пялился в чат с другом, где за последние дни были только мои сообщения и выключал. И так каждые пять минут. Я бесконечно устал. Просто позволил себе быть нервным и беспокойным. На людях трудно не бросать взгляд на часы, не теребить подол формы или кофты, не хрустеть пальцами и не дергать ногой. Делать вид наедине с самим собой было выше моих сил. Эти повторяющиеся действия меня даже успокаивали. Конечно, я говорил с Леоном и близнецами. Не оправдывался лживым «не выспался» или еще чем похуже; сказал прямо, что Скэр уехал в запретные земли по учебе, не отвечает, вот и волнуюсь. Очень кратко и без подробностей, но хотя бы не соврал. Я лежал на полу, чувствовал холод сочащийся из открытого окна и думал, что неплохо было бы заболеть. Полежать, не вставая, денька хотя бы два. Сомневаюсь, что это облегчило бы мое состояние, но это единственное, что я хотел сейчас. И чтобы это мерзкое чувство апатии прошло. Смотря в темный пустой потолок, я вспоминал потолок в комнате Скэра. На нем было множество пластиковых звезд и даже две луны, светящихся в темноте. Однажды, в очередной раз оставаясь у него на ночь, я спросил зачем, указывая пальцем на полумесяцы, а он засмеялся и показал на третью луну над изголовьем кровати, которую я сперва не заметил. И, зачем же? — Ну, раньше в Скандинавии было три луны, ты не в курсе, а? — У тебя тут Скандинавия? Внезапно. — Ну, есть такое. Чуть-чуть. На самом деле это не было задумано, так вот.. Я тихо смеялся, уткнувшись лбом ему в плечо, и чувствовал, как он, рассказывая, улыбается мне в макушку. Я бы тоже хотел себе такие звезды. Скэриэл говорил, что Эдвард помогал ему клеить их на потолок. Хотелось, чтобы он внезапно появился прямо сейчас. Залез в окно, навел шумихи и сгреб меня в объятия, как делал каждый раз после длинной разлуки. Но Скэриэл не появится ни через минуту, ни через час, ни через день. И мне оставалось лишь подняться с пола, оставляя водоворот бесполезных мыслей, и сесть доделывать уроки. Гедеон постоянно пытался выжечь дыру у меня во лбу – казалось, я чувствовал его укоряющий взгляд в любом углу дома. Это немного бесило. И тревожило тоже немного, самую малость, понимаете? Чуть-чуть. «Он так волнуется», – звучали в голове слова Люмьера с отцом. Но мне лишь хотелось сунуть его голову в кипящий чайник. Чтобы он так не волновался больше. Нервы беречь надо, между прочим. Пусть показывает это как нормальный человек, тогда и поверю. Его взгляды – ну сколько можно, скоро косоглазие заработаешь.. – невозмутимо мной игнорировались. Поднимаясь вечерами в пустую и темную комнату, мне хотелось лишь приложиться обо что-нибудь башкой.

⋆⋆⋆

Я не то чтобы прям горел решимостью. Меня просто выводило из себя поведение Скэриэла. Три дня? Без проблем. Неделя? Ладно. Месяц? Это уже слишком. Я мог понять, почему он не отвечал мне, но когда это происходит целый, блять, месяц, я начинал терять терпение. Качаясь на стуле и теребя ручку в пальцах, я задумчиво пялился на унылый вид за открытым окном; из него дул холодный ветер. Сначала были мысли, что задержали на учебе. Всякое бывает. Старался сильно не волноваться и не злиться. Но ответить хоть на один сраный звонок, это что – проблема? Потом, что его-таки прибили на каких-нибудь складах-заводах на окраинах. Зря, что ли, он шутил об этом? В каждой шутке есть доля правды, стоит запомнить, особенно, если это касается говнюка-Скэриэла. От запретных земель не стоит ожидать радужных единорогов. А потом прошел месяц с его последнего сообщения, и я решил. Возможно, это будет ошибкой – тупой, наитупейшей, – и я ничего не узнаю, – ты ничего не узнаешь, сворачивай своего решалу! – не найду его, – да, потому что это очевидно дурацкая идея, – возможно вляпаюсь в неприятности, но попытка не пытка. По крайней мере стоит на это надеяться. Как и на то, что в этот раз я буду внимательнее.

⋆⋆⋆

Я с остервенением пнул лежащий на дороге камень. Ошиваясь несколько часов у чудесного клуба «Глубокая яма», я узнал – готовы? – целое ни-че-го. «А с чего вдруг такое невезение?» – спросит у меня в голове Вымышленный Слушатель. – «Неужели Скэриэла здесь никто не знает?» А я возьму и отвечу: Все просто до безобразия – полукровки и низшие просто отказывались говорить, стоило им только услышать что-то, начинающееся на «Ск», а заканчивающееся на «эриэл». Прибавил бы «Лоу», и у клуба людей не осталось бы. Только я, стоящий посреди пустой улицы, хлопающий глазами в непонятках, и вон та пристально пялившаяся на меня дама за стеклом, сидящая за прилавком на другом конце улицы. Так себе картинка, да, Развивающаяся Шизофрения? И никто не удостоился сказать мне, что же, собственно, не так. Им не понравилось как я «р» выговариваю или что? Насколько я знаю, словосочетание «Скэриэл Лоу» не должно вызывать в людях такую тревогу и желание поскорее ретироваться. Я спросил всего четырех – четырех! Вы чувствуете возмущение? Или нужно побольше драматизма? – человек, и на меня уже стали тревожно коситься люди, и странно поглядывать охранники. Поэтому было решено подождать открытие клуба и новые лица. Я бродил по улицам минут двадцать, оглядываясь с интересом, пока не забрел куда-то, где было поспокойней и народу раза в три меньше. До открытия ямы полчаса. Может, внутри что дельного скажут? Спросить у барменов? У одного из работников, девочек? Скэриэл говорил, что много кого там знает. Наплету кому-нибудь какую-нибудь полуправду, может, даже кто поверит. Я пнул очередной камешек и задумчиво поплелся обратно. В маске было душно – в плаще поверх кофты тоже, я весь упарился, – и почти ничего не видно. Настроение совсем испортилось, а находиться здесь стало еще невыносимее. Отрешенно проходя мимо какого-то переулка, мысленно расфасовывая Скэра по черным мешкам, я не заметил движение где-то на периферии. Как и не услышал шагов – ну, знаете, у меня никогда не было опыта в преследовании да похищении с паранойей, представляете? Даже осознания не пришло, как мне смачно так вдарили по колену, сбив с ног, и потащили в темноту. Маску резво содрали из-под капюшона; она одиноко осталась валяться у переулочной мусорки. Жаль, красивая, вообще-то, была. Я уже хотел орать, но не тут-то было – удивительно, правда? Какое невезение! – мне не дали этого сделать: в рот сунули какую-то воняющую тряпку. Хотелось сказать неизвестным, что орать я больше не собираюсь, только уберите вот это вот от моего лица. Только вот это вот вести переговоры, как полагается приличному джентльмену, как раз-таки и мешало. Вот гадство. Попытки выплюнуть тряпку и отбиться от напавших закончились тем, что мне скрутили руки, больно вывернув суставы и не давая сосредоточиться на темной материи – жалкий огонек только колыхался, мгновенно угасая, – и затянули рот ремнем (и я понятия не имею, откуда он взялся). И вот теперь – о, да ладно, только теперь? – стало как-то совсем не до смеха. Все же, это правда не было хорошей идеей – соваться в запретные земли одному. В свое оправдание: я тревожник. Лучше бы творожник. С вишенкой. А что мне делать оставалось? Дом его караулить? На пороге ждать? Развесить объявления «Потерялся. Верните, пожалуйста, живым – он отвечает за мое моральное состояние» по всей округе, вдруг поможет? А если Скэр реально там помер где-нибудь на окраинах? Не дождусь, получается. Каюсь, мысленно уже похороны организовал. Что мне надо было делать, кроме как соваться в запретные земли? Хорошо, вот вам варианты ответов: а) Поспрашивать соседей. (слишком просто и логично) ((..не додумался)) б) Позвонить по видеосвязи. (мелодия звонка слишком противная, чтобы игнорировать) ((кажется, там даже не предусмотрено выключение звука)) в) Развести на левом сайте лютый спор – не дискуссию! – почему Александр Великий не смог бы править Македонской империей. (вероятность, что Скэр почувствует это своим третьим глазом – у него прическа такая, что есть все основания полагать.. – и вычислит ущербного смертного по айпи) г) Ныться друзьям, что меня жалко бросили, и даже не через смску. (многозначительное молчание.) ((да, я был в шаге от того, чтобы так опозориться.)) (((хорошо, что до этого не дошло.))) д) (только для Гедеона) Радоваться и устраивать праздничные ужины. (сорок дней включительно) Я обязательно напишу это на листочке и вручу Скэриэлу, если он когда-нибудь узнает об этой абсрудно-неловкой ситуации и будет спрашивать какого черта. Если выйду отсюда живым. И если Скэриэл еще не откинулся. Хотя в ближайшем будущем, при ближайшей встречи это, что-то мне подсказывает, может измениться. От чьих рук (моих или его предполагаемых недругов) – загадка. Может, ручку с бумажкой у этих амбалов попросить? Чтобы в случае чего труп смогли опознать, по почерку. Но знакомство у нас и так как-то не заладилось, так что, видимо, любезными они дальше быть не собираются. Меня очень – слабая однерочка за клиентоориентированность, – очень грубо прикладывают об стену. Я почувствовал, как что-то хрустнуло. Кажется, мое чувство собственного достоинства. Висок и правое предплечье по ощущениям сдирает, словно об терку. Содранная кожа тут же начинает жечь, заставляя жмуриться от боли. Нет, это уже ни в какие ворота. Низший – или полукровка, – пользуясь моей дезориентацией, заламывает мне руки и, не теряя времени, толкает вперед. Второй, если я правильно приметил в кружившемся пространстве, скрылся дальше в подворотне. Недолго думая – гордость и отвага, а точнее желание расправы и лютый страх, – я с размаха бью человека сзади затылком по лицу. Будущий я, наверняка бы тяжело вздохнул, потому что стоило понять это еще раньше – сегодня удача очевидно не на моей стороне. Неизвестный разражается бранью, отступая назад, но моих рук не отпускает. Приклеился, что ли, долбаеб? Плохо, ой как плохо. Я резко дергаюсь вперед, и это однозначно должно находиться в списке-предупреждении «как делать не надо», потому что руки обжигает такой болью, что я едва удерживаюсь на ногах. Но страх подстегивает продолжать. Я начинаю брыкаться с новой силой, как полоумный, заезжая локтем ублюдку по морде. Все-таки вывих звучит не так уж и хреново, если сравнивать с тем, что может ждать дальше. В неизвестности. Громила позади грозно орет, но не то чтобы это достойный призыв остановиться, так что я беспорядочно машу кулаками, ногами и прочими конечностями. Мудак, хватаясь за челюсть, выпускает меня, и я предпочтительно сваливаю, срываясь с места, не разбирая стороны́, в которую бегу. Сердце судорожно колотится где-то в горле, голова идет кругом, на периферии смазываются кирпичные стены подворотни. Впереди – спасительный кусок широкой, неасфальтированной дороги. Перехватывают меня неожиданно: на повороте, в который я совсем не вписываюсь. Как и тот второй мужик, о котором я совсем забыл, не вписывается в мой план побега. Он налетает на меня, едва не сносит, бьет в бок и валит на землю. Я мычу в тряпку; больше от отчаяния, но и потому, что кажется мне что-то сломали. От мерзкой ткани во рту, боли и ужасного запаха гребаной помойки рядом тянет блевать. Но это выйдет мне боком, так что, увы, придется перетерпеть. Перед глазами плывет, когда ублюдок пару раз заезжает мне ногой по ребрам и, в добавок, по почкам. А ботинки у него.. неплохо так удар держат.. стилéвые, наверное.. Я пытаюсь подняться, встать, убраться отсюда к чертовой матери, но руки не держат; способен только жалко закрывать ими голову. Может, Афине помолиться? Она вообще помогает таким несчастным позорникам? Я перестал шевелится, так как это доставляло больше проблем, чем пользы. Послышался голос: мужик-острые-ботинки, так обломавший меня на углу, кого-то звал. Я совершенно не понимал, что тут творится и, честно говоря, не хотел. Смысл корить себя за ошибки, если осознал, что это была ошибка только пару минут назад. Когда беспечно шастал по проулкам запретных земель, буквально крича, – рисуя мишень, тыкая пальцем! – что вот он, чистокровный, собственной персоной. Что ж. Меня переворачивают на живот, и от боли в ребрах хочется завыть, но это уходит на второй план сразу, как только мне едва не ломают руки, тут же чем-то их стягивая. Слышится противное «вжик», и мне хочется приложить прошлого себя об стол, чтобы больше не думал и оставил свои попытки придумывать простые планы, гениальные планы.. А потом из кармана вытаскивают наличку, которая, вообще-то, была на такси. Ладно. Хорошо. Замечательно. Ни мозгов, ни денег, получается. Телефон, к моему молчаливому счастью, в загребущие лапы придурков не попадает. Ха, они что, не догадались залезть во внутренние карманы? Вот настолько? Я судорожно втягиваю сломанным по ощущениям носом воздух, прикрывая глаза. Хоть иногда же должно мне везти? Когда я нервно дергаю руками, в кожу выпивается полоска пластика. (Это мои интуитивные способности подсказывают, но после такой беспечной подставы я бы им не доверял). Что это за ерунда? А не будет никаких, типа, наручников, как в фильмах? Хотя, какая разница, я бы и из них тоже не выбрался. Свои похитительские силы они явно не пожалели, затянули на совесть, и теперь придется попотеть, чтобы хоть как-то поудобнее сдвинуть гудящие руки. Меня подхватывают под локти и поднимают с земли, а вот понять в каком направлении потащили задача с двумя звездочками, ведь голова кружилась так, будто меня кинули с самолета. Мужики ругались, и непонятно: на меня, еле идущего, или между собой. Я понемногу вернул себе слабую ориентацию в пространстве, но самостоятельно передвигать ногами не торопился, наоборот навалился вперед всем весом и уперся ногами в землю, вызвав ругань по бокам. Мужики, к сожалению, так просто сдаваться не собирались: чем он там мне угрожал, я не слышал – в ушах все еще звенело, – но зато очень хорошо почувствовал что-то холодное у горла. Ублюдки, да чтоб вам пусто было. Не забываемые впечатления. Которые, к тому же, здóрово заставляют резвее перебирать ногами. Я с трудом смотрел по сторонам расплывчатым взглядом: вокруг одинаковые бетонные строения, какие-то недостройки, мусор, мусор, еще мусор.. Мы – я и мои новые неинтеллигентные знакомые – остановились у грязно-серой машины. Обычная на вид, такая ничем не выделяется и вряд ли запомнится. То, что нужно для такого инфернального местечка, чтобы свозить трупы в коврах в местечко похуже. Я возлагал некоторые надежды на задние сиденья этой таратайки: сильное желание прилечь резонировало с сильным желанием волшебным образом вытечь из пластиковых наручников и упорхнуть отсюда. На крыльях любви или желании убивать, я еще не решил. Мешка на голову вроде не планируется, по крайней мере, стоит надеяться, что он не где-нибудь в машине ждет меня дожидается. Тряпки с ремнем хватает, спасибо. Стягивающих штук, от которых уже немеют руки, тоже. Удастся хотя бы разглядеть дорогу. Была бы от этого польза, конечно. И смысл. Тут все подозрительно одинаковое. Только-только я чуть выдохнул, как второй мужик открыл передо мной багажник, как дверцу кареты перед принцессой. Он был пустым. Брать оттуда нечего. Нет. Чуваки, ну вы же не серьезно. Ну не надо. Они оба уставились на меня, будто ожидая, что я с огромным удовольствием самолично туда влезу. Странные надежды у людей, однако. Но что взять с убогих? Мужик грубо толкнул меня к машине, прямо к багажнику. Багажнику, который выглядел.. весьма угрожающе. Меня не готовил к такому Люмьер на тренировках! Я мычал в тряпочку и тряс головой, пытаясь донести похитителям, что готов сотрудничать, но только не в качестве багажа! Где уважение в конце-то концов? Неизвестным, видимо, надоедает возиться, и меня, уже не церемонясь, хватают за капюшон плаща. Вот тут-то паника уже не гудела, сворачиваясь где-то в животе, она верещала и била по всем возможным красным кнопкам. Меня никто не спасет. Не скажет сейчас, что это шутка. Не выйдет насмехающийся Гедеон, говоривший, что это будет мне уроком. Они на полном серьезе хотят увезти меня непонятно куда, непонятно зачем. Вот блять. Нет-нет, ребят, так не пойдет. Чего же вы, в самом деле? Давайте договоримся! Не надо багажника, побойтесь бога! Но, видимо, мои новые друзья не умели читать мысли и были не готовы к уступкам – большое упущение с их стороны.. лучше нам быть в друзьях.. выкупили, да, прикол?.. – и очень небрежно запихали меня в чертов багажник. Как бы я не упирался пятками в землю и как бы не пытался вывернуться, пихаясь локтями и отдавливая им ноги. Довольно унизительно. Как мешок с картошкой. Нет, картошку аккуратнее. Крышку захлопнули так, что я аж лбом о нее приложился. Чертовы мудаки. Руки мгновенно заныли от неудачного положения. На ладонях саднили наливавшиеся кровью полосы, оставленные уже поломанными ногтями. Я перевернулся на бок, неприятно проехавшись щекой по чему-то твердому. Оставшись в темноте и звенящей тишине, я давил на царапины раз за разом, убеждаясь, что все реально, что я хоть что-то чувствую и контролирую, пока тронувшаяся машина не вывела меня из этого странного транса и череды повторяющихся действий. Я часто дышал, стараясь прийти в себя и прикинуть, что делать дальше. Что возможно сделать в принципе. Неизвестно сколько займет дорога и сколько у меня времени. Пока я кусал губы и тонул в болоте панических мыслей, боль переставала быть такой яркой, а плечи уже начало покалывать. Нужно было побыстрее избавиться от стяжек, пока руки с концами не затекли. Вот потеха-то будет, если не успею. Может, если я невероятным образом выкручусь из этой ситуации и из багажника в частности, то самостоятельно расскажу все Скэру со всеми подробностями. Кроме тех, где меня позорно избивают в обосанной подворотне. Иногда некоторые детали лучше опустить. Чтобы он понял, что не один здесь крутой такой, я тоже, вообще-то.. кхм, ладно. Он будет больше материться или угарать с меня? Я давил на стяжки запястьями, пытаясь растянуть, порвать, сделать хоть что-нибудь! Но в итоге просто перестал чувствовать большие пальцы. А потом снова прокалывание и потеря чувствительности. Боль в ладонях окончательно притупилась. И вот тут – стоит запомнить – все окончательно полетело в тартарары. Практически не чувствуя рук, я начал паниковать. Очень сильно паниковать. Осознание, что я вероятно сам ухудшил ситуацию и ускорил онемение, ничем не помогало. Разодранные пластиком запястья горели, но очень тускло, словно и не мои вовсе. Четкое понимание ситуации, где я и что тут делаю, начало от меня ускользать. Я с трудом втягивал воздух, которого вдруг стало так чертовски мало, опухшим носом, в темноте пытаясь найти лезвие, ножницы, просто что-то острое; то, чего тут нет и в помине. Тут вообще ничего нет, только непроглядная, глухая темень. Я пытался двигать запястьями, чтобы они перестали так быстро деревенеть, но собственные руки словно мне больше не принадлежали и поддавались слабо, с трудом. Я хаотично водил пальцами по поверхности багажника, ничуть не ощущая этого. Даже если бы я на что-то и наткнулся, вряд ли бы почувствовал. Ужас, вперемешку с накатывающей панической атакой, и кочки на дорогах сделали свое дело, и я, дернувшись вместе с машиной, впечатался спиной в стенку багажника. Стяжка жалобно вжикнула. Я замер, молясь всем иконам в магазинах, которые видел, чтобы мне не послышалось. Удача, наконец-то, повернулась ко мне не задницей: стяжка разошлась, но не порвалась, и я, слушая свое беспорядочное сердцебиение, попытался вытащить одно запястье. Оно ожидаемо не слушалось и, вздохнув, я несколько раз сжал и разжал кулаки, чтобы прекратить мешающийся тремор. Неловко и не с первой попытки получилось освободиться. Руки свело судорогой, я свернулся калачиком на поверхности багажника, сжимая челюсти, стараясь пережить просто пережить просто перетерпеть.. Когда пришел в себя, оказалось, что здесь вовсе не было так оглушающе тихо: громкий шорох колес, бьющиеся о днище камешки, гудки других машин и нечеткое бормотание мудил внутри. Облегчение от возможности снова двигаться длилось недолго. Махая руками и растирая запястья, я осознавал, что это не было моей основной проблемой. Свободные руки преимущества мне совершенно не давали. Паника скрутилась под ребрами, а жгучее волнение стянуло глотку. Вторым действием после беспорядочных движений дрожащими руками было стягивание ремня и выплевывание ебучей тряпки. Еще чуть-чуть, и меня правда бы стошнило. Закрыв рот рукой, пытаясь подавить порыв, тут же почувствовал что-то мокрое: я даже не заметил, что с уголка рта натекло слюны, а ладони, вероятно, оставляют кровавые отпечатки. Вытерев лицо о рукав кофты – серая, между прочим.. была, – я провел рукой по покрытию багажника. Они даже не удосужились постелить сюда какую-нибудь клеенку или пакеты в крайнем случае. Раздирая царапины на ладонях, я капал кровью на мягкий велюр. Плюнуть бы сюда еще, в завершение, но тут и так этого достаточно. Обтерев руки об одежду, я хлопаю по карманам дрожащими руками, с облегчением вытаскивая телефон. Бессмысленные нажатия на кнопку включения дают понять одну простую истину. Он не включается. Я судорожно стучу пальцами по экрану, а через пару мгновений замираю, надеясь, что мне всего лишь показалось. Я провел по экрану ладонью. А. Так вот что хрустнуло. Да что ж это такое. Я в дерьме. Огромном таком. Не по колено. По самую макушку. Побороть отчаянный порыв у меня не получается, и я, что есть дури, колочу кулаками по крышке. Злые слезы от непрекращающейся боли, несправедливости и безысходности заставляют остервенело тереть лицо, а бессильный гнев – пинать и царапать покрытие. Позже изнеможение дает о себе знать, и силы уходят, оставляя меня наедине с истерикой и глухой темнотой.

✗✗✗

Не знаю, сколько я так валялся, отключившись от происходящего, воя и всхлипывая, но машина все так же не останавливалась. Успокоившись и вытерев глаза, я прислушался: не было разговоров и каких-либо признаков других машин. Слепо пошарив руками по стенкам багажника, я напарываюсь лишь на встроенный светильник и какие-то крючки над головой. В подарок к этому – раздражение в ладонях и понимание, что открыть изнутри не получится. Могли бы хоть свет включить, есть же, ну. Никого уважения. Машину тряхнуло, и я впечатался макушкой в стену. Да блять. Дальше начинается что-то на подобии бесплатных развлечений: меня трясет и мажет по багажнику из стороны в сторону, я опять прикладываюсь головой и прикусываю язык. Да боже, какого вообще черта? Так сложно положить нормальную дорогу? По каким таким болотам мы добираемся? Упираясь кулаками в крышку, мне отчаянно хотелось, чтобы все просто прекратилось. Дорога убавила крутые повороты, ямы, кочки, что там еще было, давая время на передохну́ть. Пока что не передóхнуть. Я лежал и пялился пустым взглядом в черноту. Чувствовал, как кровь засыхает на одежде и щеках, стягивая кожу. Машина снова останавливается. Очередной светофор, вероятно. Понятия не имею, что милосерднее: наконец-то, приехать или наоборот, вечность пролежать здесь, слушая, как машина наворачивает круги. А потом меня ослепляет.

✗✗✗

— Блять, он здесь все кровью заляпал! Первое, что я слышу, все еще закрывая голову руками и жмурясь от искусственного света. Рядом присвистнули. — Живописненько он измазался. Вот что называется не растерялся! – И смеется, козлина, неприятно так смеется. Так смеяться запрещено по октавианскому закону, приглядитесь, я там карандашом подписал. – Только вот дальновидностью не отличается! – Какие словечки-то знаем, по виду и не скажешь. И гогочет опять, как ворона, ей богу. И каркнул ворон невермор.. Я вот тоже скоро невермор. Может, последний раз солнце вижу? Ладно, тут нет солнца. Только сумерки и холодная лампа над странной дверью. Даже здесь окарал. — Звони Грэгу, прям щас, пусть отгонит на химчистку. Вот уроды. Я что, зря старался? Не успел и проморгаться, чтобы что-то понять, как моя лежачая плоскость существования резко сменяется на не-лежачую, и это, спешу сообщить, очень-очень плохо. И я бы с радостью наблевал им в багажник – вишенка на торте, – но меня силой утыкают лицом в какой-то иссохший куст. Я валюсь на колени, чувствуя, как все идет кругом – ну точно, блять, сотрясение, – даже с закрытыми глазами, и кажется выкашливаю желудок. Я упираюсь ладонями в пыльную, грязную землю, пытаясь договориться с собственным телом и начать полноценно дышать. Куст машет мне облезлой веткой и уплывает по своим кустарниковым делам. Я провожаю его одуревшим взглядом. Даже не обиделся. Вот кто бы не обиделся, если бы в него тошнили? Куст, вероятно. Надо будет потом извиниться перед ним. Только перед глазами чуть проясняется плывущая земля, как меня тянут на верх за шиворот – да что ты будешь делать, – и этому подонку повезло, что блевать мне больше нечем. Лысая Башка с тупыми зэковскими татуировками на лице сверлит меня таким же туповатым взглядом. — Ага, сукин сын Ловкие Руки, значит? Ты как выбрался? А ты из какой пародии вылез, дядя? — Шевели яйцами, ты думаешь у меня других дел нет, возиться здесь с этим сопляком? – негодует Другая Башка Под Ежик, успевший отойти и потрещать по телефону. – Ты бы столько же и работал, сколько пиздишь постоянно. – Мистер Неприятный Смех вообще-то дело говорит. Ты бы прислушался мистер Много Выебываешься. Под аккомпанемент разгорающегося срача, я слабо кручу головой, оглядываясь. Если бы не бампер машины, на котором я очень удобно устроился, уже валялся бы у ее колес и облеванного мною же куста (я думал, он ушел? Решил задержаться? Хреновое решение). Множество бетонных недостроек без окон, уходящих на.. много рядов, в общем; числа складываться не хотят – ну, их никто и не заставляет. Однотипный вид, однотипные запретные земли. Конечной точкой нашего мини-путешествия была бетонная коробка побольше, чем все ее собратья напротив. Массивная железная дверь и панелька с кодом рядом говорили о том, что меня привезли не просто убивать, а убивать с комфортом, безопасностью и, я надеюсь, вкусом. Спустя парочку обменов тупыми оскорблениями со своим песочным товарищем, один чертыхнулся, вспомнив, наконец, что у них есть как бы я – поручение от долбаеба, которому видать делать нечего, кроме как пиздить приличных чистокровных горожан, гуляющих по колоритным уличкам не менее колоритных запретных земель. Дверь открывается, только когда бугаи вводят пароль, закрыв спинами панель с кодом. Не больно-то и хотелось. Не дожидаясь некого Грэга Химчистка, меня под конвоем тащат внутрь, и я готов самолично выстрелить себе в лоб, лишь бы они уже прекратили свой едва начавшийся философский вопрос. На входе меня проталкивают через металлодетектор, прямо за полукровкой номер один. Свесив голову и спрятав лицо под капюшоном, я не видел лиц охраны, когда мы проходили мимо, но слышал, как они обмениваются рукопожатиями с пришедшими, разговоры и гул, от которого меня опять подташнивало. До двери охранники провожают меня насмешками и свистом. Досвиститесь, свистуны, и эта шарашкина контора будет полыхать ярым пламенем. Меня чуть не скидывают с лестницы, и гневная ругань встречается издевательским смехом. Мы спускаемся, а там как в фильмах ужасах – коридор длиннющий и слабое-слабое освещение, лампочки держатся на последнем издыхании. Прямо как я. Коридор заканчивается дверью, за дверью – ряд пустых полутемных офисов и глухая тишина. Подъем – видимо, мои страдания прекращаться не намерены – оказывается той еще пыткой, как и ходьба по этим катакомбам, и поездка в ящике, и.. Не знаю, сколько мы шли, сколько сотен слов сказали излишне болтливые придурки, сколько этажей и ступенек я прошел, когда мы наконец останавливаемся у двери. К этому времени перестали чувствоваться отбитые ребра, запачканные землей ладони – кровить, а сознание перестало фокусироваться на конкретной проблеме. Просто хотелось, чтобы все это прекратилось. Да, я хотел этого пару.. часов – минут? дней? – назад, но постоянство в моей ситуации очень даже хорошо. Нужно искать хорошее, когда все сильно плохо, вот этим я сейчас и занимаюсь, окей? У меня даже сносно выходит. Рассеянность не дает мне заметить, что дверь открыли, поэтому, когда меня вталкивают внутрь, я валюсь на прохладный пол, лишившись опоры в лице стен, на которые опирался, оставляя кроваво-земельные отпечатки. Поднять голову сил не хватает, да и не то чтобы я горел желанием увидеть, чью тонкую душевную организацию задел своим появлением около клуба, раз меня решили облапать, обокрасть и увезти в дом, который построил Джек. Сейчас я способен лишь устало глядеть в пол и пытаться не отключиться в столь кульминационный момент. — Что на этот раз? – раздается откуда-то сверху ленивый голос. Как колокол среди ночной тиши. Как эта дебильная, неуместная метафора. Я замер, прекратив отдирать слезшую кожу с запястий. – Вы решили, что у нас добродетель и можно тащить сюда всех с окружных помоек? Незнакомая, ядовитая насмешка окрашивает до ужаса знакомый голос, и я врастаю в кафельный пол, такой холодный, до дрожи холодный пол; обломавшиеся ногти с новой силой впиваются в ладони. На полированный кафель я капаю кровью с рук, совершенно этого не замечая. Даже спиной чувствуется недоумение громил. Кто бы на мое недоумение ответил. Капюшон немного сползает, стоит мне взглянуть исподлобья. Чуда не случается. Он, правда, он. Это какое-то издевательство. Сидит вальяжно за большим столом, усеянным бумагами; глаз не поднимает, лишь головой качает в ритм песни, заевшей в голове – он всегда так делает. Капюшон окончательно соскальзывает, когда я поднимаю тяжелую голову. В ней только белый шум, пугающее осознание и Скэриэл за большим столом, усеянным бумагами; глаз не поднимает, лишь головой качает в ритм песни, заевшей в голове – он всегда так делает. В затянувшемся молчании – задницей чувствую, что готовится сейчас ересь какую-нибудь сказануть – Скэриэл чиркает ручкой. Он перекладывает бумажки и наконец поднимает глаза. Избитый, злой и до усрачки напуганный, я наверняка смотрел на него с выразительным «какого хуя?». Насмешливый, скучающий взгляд Скэра меняется, словно щелкнул тумблер. И шутить ему, похоже, больше не хочется. А вот, кончились хиханьки-хаханьки. Скэриэл встал резко, ножки стула заскрипели, а я дернулся от него так, что отбитые кости протестующе заныли. Морщась от боли, я прижимаю руки к гудящим ребрам. Он больше не смотрел на меня. Взгляд Скэра был нечитаем, лицо хмурым, когда он обратился к стоящим у двери. Я заметил, что его пальцы до побелевших костяшек вцепились в край стола. — Че за хрень? Вы где его взяли? – Некогда ленивый тон сменился охрипшим, тревожным. «Взяли». Я вещь какая-то, ублюдок, чтобы меня просто взяли? — У клуба ошивался, – начал оправдания – ого, Скэр теперь слушает их, а не придумывает.. – тот, лысый который. Деньги у меня спер еще, мудила. – Адам сказал, всех личностей подозр.. — А если Адам скажет с крыши прыгнуть, вы тоже прыгнете? Какая же ты язва, Скэриэл Лоу. Продолжай. Мистер Выебон не обращает внимания – привык, что ли? – и продолжает докладывать причину моего здесь нахождения. — Он говорит, что допрашив.. — С какого перепуга этот умник позарился возить их сюда – во-первых, во-вторых, с чего решил, что нужно кого-то допрашивать и в-третьих, какого хрена вы избили его до кровавых соплей?! Поувольняю всех нахуй! Я очень выразительно поднял бровь на этот раздраженный, волнующий тон; надеюсь, Скэриэл уловил это краем глаза. Неужели я так не во время объявился на пороге его роскошного кабинета? И, во-первых, хватит его уже перебивать, мне нужно узнать, каким боком я здесь затесался; во-вторых, из этого вытекает второй закономерный вопрос: какими такими делами здесь занимаются Адам и Скэриэл? Нет, я, конечно, осознавал, что они тут не гончарную студию держат, особенно после того стремного подвала, но чтобы.. допрашивать? Извините? — Адам ве.. — Я запрещаю произносить имя этого мудака в своей священной обители. Чего встали? Проваливайте! – Он нервно махнул рукой. Только они открыли дверь, как Скэриэл продолжил: — И передайте этому уебку, что скоро я зайду на файв-о-клок! И либо вырву ему кадык, либо скину, нахрен, с моста! Бугаи неловко пожали плечами и быстро удалились. Я проводил их печальным взглядом. Лучше бы забрали меня обратно в багажник. И залили бетоном. Отдали бы потом слепок моего умиротворенного лица в музей. И рассказывали бы потом экскурсоводы про экспонат под поэтичным названием: «Скэриэл, пошел ты к черту, кабель сучий, и я никогда на самом деле не прощал тебя за шутки про мать, я нагло врал тебе в лицо. Обязательно бы плюнул, но я воспитанный. Надеюсь, ты понимаешь свое шаткое положение...» Мне продолжить? Дверь захлопнулась с глухим стуком. Как крышка гроба. Или багажника. Кому как больше нравится. Скэриэл продолжал пялиться в проем либо собираясь духом, либо придумывая, как лучше соврать и выкрутиться, либо надеясь, что я просто исчезну, как незадачливая галлюцинация. Или все вместе. Тут уж хрен проймешь его каменное выражение. Злость подбирается медленно, мешая ровно дышать; не как тогда, в подворотне, вспыхивая моментальной искрой – она облепляла внутренние органы липкой волной желчи и обиды. Я прожигаю взглядом его профиль, осунувшийся, с потускневшими глазами и синяками под ними. Я и не обратил внимания на его внешний вид, был занят, знаете, осмысливанием его присутствия здесь в принципе. Сколько он уже сидит здесь? Когда ел в последний раз? Скэриэл пялится в окно, ковыряет ногти, закусив щеку изнутри; я уверен в этом, ведь он всегда так делает – дурацкие привычки. Хотя что там пялиться, видок-то отвратительный. Мой, кстати, тоже. Он наконец-то смотрит на меня. И выглядит таким растерянным, что я сам невольно теряюсь. — Ты что тут делаешь? – бормочет Скэриэл и трет покрасневшие глаза. Ха, думаешь, я тут от твоего недосыпа? И да, я сам – самым что ни на есть самостоятельным образом! – причапал сюда, если ты вдруг не заметил. Ты кое-что забыл, вот я и принес. Меня, блять. Вероятно, он не имел ничего такого – это не подразумевало возмущения, упрека, даже злости, только сквозящее, непонятное мне волнение. Но меня прорвало. — Что я тут делаю? Не ты разве отправил мне пригласительное? Могу перечислить тебе первоначало, все свои подвиги по пути сюда и всë из них вытекающее, – зло хриплю я, поддаваясь вперед. До сих пор сидя на холодном кафеле, уже не мог остановиться. Да и не хотел. – Готов слушать? Давай посчитаем. Я бы пальцы позагибал, но почти их не чувствую! Так вот: ты пропадаешь на чертов месяц – раз, у меня шарики за ролики от тревожности, и я еду тебя либо искать, либо откапывать где-нибудь в запретных землях – два, три – меня пиздят за это в санной подворотне и везут в гребаном багажнике сюда, где ты так любезно спрашиваешь, как я добрался. На полноценный рассказ не тянет, но сколько событий! Скэриэл невидящим взглядом буравит стол. На него смотреть, что ли, безопаснее, чем на меня? Он слушал вообще? Я щурюсь, поджав губы, и надеюсь, что от меня исходит вполне себе очевидное «как же тебе должно быть стыдно». Скэриэл заламывает пальцы и уже хочет подойти, но, удивительно, силы, чтобы отползти подальше, находятся, и я почти упираюсь спиной в книжный шкаф. Подтягиваю к себе колени и пытаюсь не жмуриться от боли, опираясь на ладони. Стоило проморгаться, как странное наваждение спало, а Скэр все так же остался топтаться за столом. Он хмурится и провожает немигающим взглядом размазавшуюся полоску крови из-под моих рук. Чувства вины за то, что обляпал тут кровью все, что можно и нельзя не испытываю. Злорадствую – да. — Готье, ты сам знаешь, что здесь со связью, мне к тебе гонца, что ли, посылать? – Ну, было бы славно. Я бы знал, что ты думаешь обо мне! – К тому же это было срочно, они без меня тут ничего сделать.. Начинается. У меня даже нет возможности проверить этот прикол со связью, так что нет, не знаю. Я предупреждающе указываю на него. — Помолчи. Хочешь знать, сколько раз я это слышал? Скэриэл пялится на мою ободранную ладонь, поднимает брови, и теперь я четко вижу плещущееся беспокойство. А, он что, волнуется за меня? Вот ведь удивительно! А я то думал, все – прошла любовь, завяли помидоры. Но вестись на его образ агнца себе дороже, и я лишь раздраженно прячу руки под полами плаща. — Тридцать три раза за два прошедших месяца. В этом, конечно, не было, но тут ты уже успел облажаться, так что плюс один. Я записывал все эти твои дежурные фразочки с датами. И с контекстом! Скэр моргает на меня, склонив голову. А что ты думал, я тебе это с рук спущу? А потом он смотрит. По-настоящему смотрит. Тем самым взглядом, который «боже, Готи, роднуля, ну что ты несешь». И вот теперь, только теперь я действительно узнаю Скэриэла. И внезапно даже для себя улыбаюсь. Сижу на полу, весь грязный, избитый и улыбаюсь, как придурок. А Скэр опять нерешительно завис; мнется напротив, понятия не имея, что сделать и как помочь. Ответы я из него вытрясу, не отпущу, пока все не расскажет. Обязательно. Но не сейчас. — Просто заткнись, – сипло прошу я, хотя опять оправдываться он не спешит. И правильно делает. Голова начала раскалываться с новой силой. – А теперь помоги мне встать. Скэриэл наконец начинает действовать, а не стоять непривычно растерянным столбом; подходит, не придавая значения тому, что размазал кровь подошвами еще больше. Он аккуратно подхватывает меня под левое предплечье и помогает подняться. Кажется, мне грозит перелом челюсти – так сильно я ее сжал. Нехило меня отлупили, конечно. В глазах темнеет, голова гудит, а звон в ушах такой, будто кто-то разом уронил ящик с вилками. Упасть ничком мне не дают: я тут же оказываюсь окружен теплыми, чуть подрагивающими руками. В нос ударяет родной запах: сладкий шампунь, противная вишневая жвачка, кофе и сигареты. Узел из тревог и нервов наконец распутывается, я впервые за несколько недель свободно задышал; приваливаюсь к его плечу, зарываясь носом в ворот кофты. И вот я снова оказываюсь в ночь с двадцать первого на двадцать второе, где последний раз обнимаю Скэриэла на прощание, пока он декламирует Гюго по памяти, прежде чем вылезти из окна и с концами пропасть.

⋆⋆⋆

Меня садят на диван, вытряхнув при этом из драного плаща. Пока Скэриэл после беглого осмотра и негодующего взгляда перерывает ящики в поисках чего-то типа аптечки, я расплываюсь по дивану, осоловело глядя в его спину. — Чем ты тут занимаешься? Он на мгновение замирает, а потом раздается звук падающих бумаг и захлопывающегося ящика. — Работаю. Серьезно? Спина Скэриэла возмутительно невозмутима. — Серьезно? Работаешь свою очень загадочную работу и очень загадочно из-за этого пропадаешь? Я понял. Выводы сделал. Скэр меняет область поисков, перерывая уже стол, и кусает губы. Он явно не в ресурсе – почти ничего не сказал, шутку не пошутил, лишний раз меня не потрогал. (Можно подумать, что это благословение, но. Ни черта подобного. Это заставляет тревожиться еще больше, а давящее молчание очень угнетает). Видимо, у Скэриэла сейчас нет энергии на притворство. Какая удача. На диван рядом прилетают салфетки, а Скэр садиться передо мной на корточки. Он протягивает вперед ладони и поднимает глаза. — Можешь винить меня во всех бедах людских сколько душе угодно, но давай для начала я что-нибудь сделаю с твоими руками? Я на автомате повторяю его действие, вкладывая свои ладони в его. Он склоняет голову, аккуратно протирая раны; волосы лезут ему в глаза. Я не удерживаюсь – заправляю пряди подрагивающими пальцами Скэру за ухо. Он даже не отвлекается. Я уже не могу точно сказать, что у меня болит. Закономерным ответом будет.. ну, все. Я постоянно ерзаю на диване, то сяду, то откинусь назад, то соберу под себя ноги. Скэриэл каждый раз прерывается и терпеливо ждет, пока я закончу свое мельтешение. А задача найти удобную позу тем временем переходит в разряд невозможного. — Здесь нет ни антисептика, ни обезбола. Так что придется тебе потерпеть. Извини, – негромко говорит Скэриэл. Я опять сажусь нормально и тяжело вздыхаю. Он медленно оттирает мне ладони влажными салфетками, стирая всю грязь, землю и засохшую кровь. На них почти живого места нет. Я морщусь, и Скэр дует на порезы. Неудивительно, что он сильно беспокоится, и так всегда со мной носился. И тут вдруг я – избитый и под конвоем. Вот и повод для седины. Мне становится стыдно. Хотя с чего это? Я даже не обвинил его ни в чем, даже не начал! Это он тут должен впадать в раскаяние. Скэриэл кидает грязные салфетки на пол рядом с диваном. — Чем занимается Адам? — Клуб держит. Он аккуратно подтягивает рукава моей кофты и загибает их, не касаясь кожи и ран. Опять дует и протирает уже запястья. — А здесь? — Просто офис. Очень информативно, спасибо. Всегда болтает без устали, а тут вдруг молчок. Сидит какой-то непривычно серьезный и орудует салфетками, пахнущими, как заявляет производитель, алоей верой. Слишком щепетильно относится. А за что, спрашивается? Вина или жалость, вот в чем вопрос. Хотя сомневаюсь, что Скэр вообще способен на такие чувства. От его трепетного отношения, от того, как он нежно держит за руки и безмолвным взглядом спрашивает «не больно?» хочется скрыться. Ответ на вопрос правда ли он волнуется, я бы знать не хотел. Почему? Кто знает. Скэриэл распечатывает валявшийся рядом бинт. — А ты? — Счета плачу, деньги считаю, за бумажки и поставки отвечаю. Слежу, чтобы все было, и было хорошо. — Да что ты, – недоверчиво бормочу под нос и хмурю брови. Марля затягивается вокруг запястий и на костяшках с ладонями, а Скэриэл с взглядом «только приехал, уже мозги выебал» мастерски меня игнорирует. — На первое время. Потом приедем, я нормально все твои боевые ранения обработаю, ладно? – Он завязывает в два узелка бинты на моих ладонях. — Значит, поставки. Привоз таблеток организовываешь? Шлюх им находишь, да? Я тоже, знаете, в игнорах не промах. Скэриэл устало усмехается и кладет руки мне на колени. — Да. И ты первый в списке рекомендованных кандидатов. Я закатываю глаза. Скэр хлопает меня по ноге и поднимается. — Давай, снимай. – Он кивает на мою некогда серую кофту. Ощущение, что я валялся по всей территории запретных земель. – Надо переодеть тебя, чтоб поприличнее хотя бы было. Ты где так извалялся-то? Я смерил его очень скептическим взглядом. Он и бровью не повел, засранец. Что у нас за вечная синхронизация в мыслях? И кто тут вообще говорит про приличия? Скэриэл задумчиво оглядывает кабинет, что-то для себя решает, а потом прерывает мои копошения и помогает снять кофту. Я ежусь от сквозняка. Водолазка почти не пострадала. Скэриэл стягивает с себя черную толстовку, оставаясь в футболке с дебильной надписью «как всегда во всем виноват». Ну, надпись на футболке врать не станет. Не успел я и рта раскрыть, как Скэриэл стал натягивать на меня свою кофту. С его помощью я неуклюже оделся. Она и ему большая, а на мне теперь висит, как на вешалке. Знакомый запах и более-менее обработанные руки не заставляют чувствовать себя лучше – только если морально, – но я хотя бы почти чистый. Дверь открывается. Вошедший Джером – и он здесь? – со стаканчиком кофе, едва его не роняет, когда видит мою разбитую, недовольную физиономию. — Это у вас ролевые такие? – недоверчиво уточняет. — Мне нужно в центральный, разберешься? – с ходу перебивает его Скэр. Джером пристально оглядывает меня и встречается взглядом с виноватым, дерганым Скэриэлом. Я глупо моргаю на этот молчаливый, непонятный мне диалог, а потом Джером просто поднимает бровь и выносит вердикт, кивая. Ниче себе они. «Разберешься». Какой загадочный. Заебала меня твоя загадочность. — С чем? Скэриэл вопросительно мыкает, дергая головой в мою сторону. Не понимаешь? Я повторю, не переживай. Я, конечно, не свидетель Иеговы, но тоже довольно настойчив. — С чем разобраться? — Со счетами. Все такая же недоуменная морда. Я недоверчиво щурюсь. Джером подозрительно шуршит бумагами на столе. Да они все тут под флером мутности. Джером, уже без стаканчика – кинул его в мусорку, а лучше бы мне отдал, – хмуро поглядывает на Скэриэла. Так недоволен моим присутствием? Опрометчиво. Скэр, не давая мне больше задавать вопросов, помогает отодрать себя от дивана и собраться обратно в Готье-в-следующий-раз-думай-лучше-Хитклифа. Навалившись на его плечо, я оборачиваюсь и слабо машу Джерому, кидая сиплое «увидимся». Он меня игнорирует. Что ж, ожидаемо. Я скоро доберусь до тебя, Батлер, не обольщайся. Разве можно устоять перед моим обаянием? Мы уходим – наконец-то, а то там довольно неприятная атмосферка, – оставляя Джерома наедине с загадочными бумагами. Вот пусть сидит над ними и колдует, в тиши и спокойствии. — Да чтоб тебя, – хриплю я, когда Скэриэл слишком резко поворачивает. И не извиняется. Где манеры? Назад мы идем другой дорогой, просто через коридоры – никаких лестниц, и слава богу. Тащусь я медленно, и ощущение, что эти белые, обшарпанные коридоры с бесконечными поворотами никогда не закончатся. На улицу нас выводит – а я уже смирился, что мы будем тут шастать и шастать и шастать и шастать и шастать и ша.. – другая дверь; она гораздо дальше чем та, с кодом. — Муравейник, – ворчу себе под нос. Заблудиться можно. — Дома должен остаться по-моему.. ..Где-где? Мы переглядываемся. — Я покупал вчера. Будешь? – поясняет. Конечно, буду, но меня сейчас другое интересует, лживая же ты козлина. — То есть вчера ты был в центре? – со всем своим возможным холодом и равнодушием замечаю я. Скэриэл отводит глаза и неопределенно пожимает плечами, предпочитая, видимо, больше никогда в глаза мне не смотреть. — Мудила. Я пихаю его, обгоняя, и слышу сзади обреченный вздох. Идти самостоятельно дело, оказывается, не из легких, но я, вообще-то, гордый. Был в городе и ничего не сказал, не написал, не позвонил. Ни на одно сообщение не ответил, даже не прочитал их. Какого черта? Опять скажет, что связи не было? К чему весь это цирк, он что, издевается? Неподалеку виднеется машина Эдварда, и злость как-то постепенно угасает, перерастая в настороженность. Я останавливаюсь в нескольких метрах от нее. — Может, я это.. пешочком? – бросаю догнавшему меня Скэриэлу. — Тут километров десять до границы, ты сколько ковылять будешь? Часа три? – Он поддерживает меня за локоть, когда я болезненно переминаюсь с ноги на ногу. — Да я, знаешь, наездился.. — Я ж не в багажнике тебя повезу. Давай, шевелимся. – И тянет меня в сторону машины. Сраная ты сволота. — Ты очень понимающий, знал? — Я обязательно пожалею тебя, но чуть позже, хорошо? Да что ты с ним будешь делать. Если бы мог, дал бы ему по лицу. Когда мы подходим, он открывает передо мной – спасибо, сударь – пассажирскую дверь, и я с горем пополам залезаю на сиденье. Усаживаюсь, скидывая обувь и подбирая под себя ноги, и поплотнее кутаюсь в кофту. Скэриэл залезает следом, сразу же включая обогрев сидений. Мы трогаемся – не умами, и на том спасибо, – выезжая с этой непонятной мне территории. Остается лишь неприятный, тревожный осадок. Разморенный теплом и голосом Скэриэла, который напевает какую-то навязчивую мелодию, я вырубаюсь, привалившись к окну.

⋆⋆⋆

Когда я, сонный и плавающий в пространстве, шагаю за порог знакомого дома, меня по-настоящему отпускает. Жужжащее беспокойство, маячившее на задворках и во снах всю дорогу, наконец-то сдает пост. Я стою на пороге, оглядываясь, будто впервые здесь, и рассеяно пытаюсь снять обувь. — Шуруй в душ сразу. Одежду в стирку, я чистую принесу. Боже, храни Лоу. Он то еще мудло, конечно, но злиться уже как-то неактуально. Я опять зависаю в прихожей, и Скэриэл, легко – до позорных, блин, мурашек – проведя пальцами по спине, подталкивает меня ближе к лестнице. Я тру глаза и плетусь наверх.

⋆⋆⋆

Выглядел я паршиво. Мягко говоря. Врать самому себе нужды нет. Спутанные волосы, синяки, ссадины, царапины и все в таком неприятном духе. Замечательно. А еще вертолеты в голове. И кровь на щеке. Ладно, это отвратительно. Срочно под воду, я не вынесу этого больше, чем уже был вынужден!

⋆⋆⋆

Хорошенько проварившись в кипятке, я стал чувствовать себя вполне сносно. Сидя на табуретке на кухне, я закатывал штаны Скэриэла, которые волочились за мной по полу и нет, Скэр, это не смешно. Он тем временем стоял ко мне спиной и резал обещанные парой минут назад бутерброды; рядом кипел чайник. Закончив с подворотами, я улегся на сложенные на столе руки. Это было так привычно. Ждать, пока Скэр закончить варганить что-нибудь съестное, следить глазами за его спиной и слушать незамысловатый треп или напеваемую им мелодию. В который раз мне хотелось подойти и стиснуть его в объятиях со спины. Дурацкие мысли, дурацкие идеи. Так, в целом, и проходила каждая наша ночевка у него. Иногда компанию нам составлял Эдвард. Я любил такие вечера. И все вечера со Скэром в общем, да? Джером появлялся редко, что очень зря, как по мне. Кому нужна эта его показательная дистанция? У меня глаза есть, вообще-то. У Скэриэла, я уверен, тоже. Задумавшись и неудачно сместив голову, я задел ссадину на виске, что заставило меня заранее принять свою незавидную учесть – резких движений – ..и движений в принципе – лучше избегать. Скэриэл поставил передо мной тарелку и чашку чая. Потом достал из холодильника пирожные. Хоть тут не соврал. И боже, как же я хотел есть. Если бы понял это раньше, то съел бы Скэра еще в машине. Ему повезло. Он ненадолго свалил в гостиную, похлопал шкафами, побренчал чем-то стеклянным, а потом пришел с – ого, она существует – аптечкой. — Снимай. – Скэриэл проходится глазами по своей футболке на мне. Из-за его взглядов иногда начинает казаться, что ему просто нравится видеть меня в своей одежде. Ладно, хочет казаться. Я предпочту больше об этом не думать. Высока вероятность ошибиться, а это определенно повод для капитуляции. Неловкие ситуации я не люблю. — Эй, Готи, – Скэриэл напротив щелкает пальцами. Пора прекращать так вылетать из реальности. От привычного прозвища теплеет где-то в животе, хочется довольно щуриться и улыбаться. – Слышишь? Футболку снимай. Я с промедлением киваю. Слышу-слышу. Опять раздеваться, да что ж такое, у меня руки скоро отнимутся. — Повторяешься, – сил хватает только на это. — С тобой в таком повторяться – одно удовольствие. Повтори. Повтори, и я совершу такую ошибку, которая станет самой катастрофической катастрофой во всей Октавии. Я медленно стягивают мягкую, растянутую ткань, буравя профиль Скэриэла, который роется в аптечке, закусив губу. Смаргивая наваждение, я кидаю футболку на соседнюю табуретку и поворачиваюсь обратно к столу. Чертов Лоу. Пока я жевал бутерброды, Скэриэл мазал мне синяки на спине какой-то противной мазью. Своими холоднющими пальцами, такую же холоднющую мазь. Это было бы даже приятно, если бы не так больно и холодно. Я поежился. Скэр бормочет извинения и опять проводит пальцами по синяку где-то на пояснице, от чего я возмущенно отодвигаюсь, недовольно промычав. — Хватит уже, больно, вообще-то, – с набитым ртом жалуюсь я. — Прожуй сначала, – вздыхает Скэр за спиной. – И глаза мне тут не закатывай, сюда повернись лучше. Я закатываю глаза, отпиваю чай и поворачиваюсь на стуле. Скэр опять покопался в таблетках и занялся моими ребрами. Это было даже больнее, чем спина. Да я за жизнь столько синяков не получал, как за сегодняшний день. — Все, стоп-стоп, перерыв! – через время начал я, отпихивая от себя его руки, когда терпеть уже просто не представлялось возможным. Гематомы на ребрах гудели так, будто мне кости ломают. — Да господи, ну чуть-чуть осталось. Давай я домажу быстро. — Нет, перерыв, все. Хватит с меня, – глухо проныл я, опираясь локтями на колени и закрывая голову. — Сильно больно? – помедлив, спросил Скэриэл, наклонившись ко мне. После моего неохотного кивка, он вытащил пластинку почти закончившихся таблеток. – На, выпей. Обезбол. О, замечательно. А раньше нельзя было? Видимо, это отразилось в моих глазах, потому что Скэриэл пожал плечами. — Я думал, они закончились. Прям совсем закончились. Хотя несколько пачек вроде было. — Что вы тут делаете, раз обезболивающее пачками глотаете, – просипел я. Скэриэл закатил глаза. Я запил таблетку ягодным чаем. Вот что-что, а чай он заваривать умел. Не в пакетиках который, а листовой. Я снова оперся на колени, свесив голову, и потер глаза. Скэриэл, стоявший напротив, подошел совсем близко. Я почувствовал, как он проводит пальцами по моим волосам, и прикрыл глаза. Опустив напряженные плечи, прислонился лбом к его животу. Скэр гладил меня по голове, перебирал пряди, а я чувствовал исходящее от него тепло. Несмотря на то, что руки и ноги у него постоянно холодные, он выступал едва ли не ходячей печкой. Пытка с ребрами была закончена, и Скэр принялся должным образом обрабатывать мои руки и нормально бинтовать их. — Че-то я не думаю, что нужно так капиталь.. — Мистер Я Лучше Знаю, вы сейчас встанете и выйдете. В общем, мне оставалось смириться с наличием бинта по локоть на правой руке. — Что с коленями? – склонив голову на бок – его кудряшки забавно подпрыгнули, – спросил Скэриэл. Я молча задрал левую штанину. Он оглядел ущерб, сел прямо на пол и принялся сначала обрабатывать царапины, а потом мазать синяки. То же самое и со второй коленкой. Я наблюдал за его макушкой, вертел головой по кухне, хотя и так знал ее наизусть, и смотрел в незашторенное окно. Я отражался в стекле, вглядываясь в чернь за ним. На улице поздняя ночь – три сорок семь на часах. Скэриэл тем временем достал пластыри. Цветные. Ого, эта ночь становится все абсурднее. Мне нравится. — Какие хочешь? – Он разложил упаковки у меня на ногах. Первые, что я заметил, перебирая их, были с хэллоу китти, еще с монстр хай, другие с тачками, просто какие-то однотонные.. Не осознавая, я закусил губу, чтобы не расплыться в идиотской улыбке. Мама всегда клеила нам с Гедеоном пластыри с картинками. — Все. Скэриэл заулыбался, заметив, как я повеселел. И честно говоря, я готов был вечность падать и драть колени, лишь бы потом он так улыбался. Когда покончили с ногами – теперь на них множество ярких полосок.. – и Скэриэл перешел к лицу, я готов был уже повеситься. Да, надо было обязательно все это обработать-намазать, бла-бла.. но к этому времени я невыносимо хотел спать. И не просыпаться часов пятнадцать. На мои усталые жалобы Скэр заявил: — Пошли, конечно. Ты же не валялся в мусоре, не собирал лицом всю пыль и грязь. Оставим на завтра, разумеется. Как раз попадет инфекция и ты, вероятно, останешься, например, без глаз. Заманчиво, да? Просто помыть, если ты вдруг не догадываешься, недостаточно. – Скэриэл заправил за ухо упавшие мне на лицо волосы и ехидно улыбнулся. Засранец, вот как с ним общаться нормально? Перехватив руку у щеки, я резко потянул его к себе. Скэриэлу пришлось склониться надо мной; мы едва не столкнулись лбами. — Я заколю тебя ножом, а труп повезу в багажнике, – смотря глаза в глаза, прошептал я ему прямо в губы. Пора закругляться, придержи коней, Готье, давай, просто отпусти его и отодвинься, несложно, да? Просто отпустить. И отодвинуться. Он не сможет никуда деться, я просто не позволю ему опять свалить в закат, но блять, а если я не увижу его завтра, если он просто мне привиделся, если.. — И хочется тебе маяться с этим? Столько грязи и последствий. Охота тебе? – Он улыбался; в его глаза плясали искорки. Вероятно, он тоже был рад меня видеть. Я даже не подумал об этом. Мы смотрели друг на друга, соприкасаясь носами. Невозможный. Какой же невозможный. Я обхватил его лицо ладонями и поцеловал.

𔓘𖹭𔓘

Столешница впивалась в поясницу, но я этого даже не замечал. Существовали только руки Скэриэла на талии и его горячий язык. Я вплелся рукой ему в волосы, то оттягивая пряди, то притягивая ближе, другой хватался за его плечо. Было жарко-жарко. Руки чувствовались на спине и бедрах, на шее и боках. Он пробежался пальцами по животу, и мне не удалось подавить судорожный вдох. Зрачки у Скэра были расширены, едва ли видно радужку. Это из-за меня. Проскользнувшая мысль сворачивала органы и разминала сознание в кашу. Я глубоко задышал, стоило отстраниться до минимального расстояния; мы одновременной потянулись обратно и стукнулись зубами. Скэриэл притянул меня за шею, я прикусил ему губу, облизывая. Он проводил мокрым языком по зубам и губам, а я пытался не сойти от этого с ума. Боль вернулась, а голова закружилась, поэтому пришлось отстраниться. Я боднул Скэра лбом в плечо, пытаясь отдышаться, хватаясь за его футболку забинтованными руками. Он невесомо водил пальцами по моей спине, другой рукой оперевшись рядом о стол; я чувствовал виском его дрожащее дыхание. В мыслях было пусто. Как давно я хотел так сделать? У Скэра слишком целовательное лицо, я тут непричастен. — Давно этого хотел. – Удивительно, что сказал это не я. Правда, что ли, мысли читает? Щеки горят, а сердце колотится как при тахикардии. Подняв голову и увидев на себе взгляд, снова его целую. Неспешные, ленивые движения прерываются. Скэриэл медленно отстранился и обхватил мое лицо руками, поглаживая большими пальцами под глазами. И выглядел таким разбитым, что я замер, не в силах отвести глаза. — Мне жаль. Извини, слышишь? Я больше не позволю этому повториться, не допущу подобного. Я совсем не хотел, чтобы так вышло.. – беспорядочно шептал он, стукнув нас лбами и прикрыв глаза. – Совсем не думал, что ты будешь так переживать. Настолько, что сорвешься туда.. Тебе там совсем не место.. — Эй. Эй, Скэр. Посмотри на меня, – позвал я, прерывая бессвязный поток слов. Успокаивающе обхватил руками его запястья. Он неохотно посмотрел на меня. – Ты не представляешь, как отвратительно мне было весь этот месяц. Я думал, что прибью тебя, когда увижу. А потом лишь о том, чтобы ты просто был жив. Вряд ли я снова смогу верить тебе, но давай мы перенесем это на завтра? Я обязательно поору на тебя утром, а сейчас либо мы идем спать, либо я устраиваюсь на полу. Скэриэл только кивает и целует меня в лоб. Свет на кухне выключается, отставляя на столе посуду, разобранную аптечку и мусор из-под пластырей.

𔓘۶ৎ𔓘

Уже лежа в кровати под двумя одеялами, я смотрел в потолок, пока Скэриэл рядом скидывал одежду на стул. Над головой мерцали бледно-зеленым пластиковые здезды. Они освещали достаточно, чтобы не тонуть в липкой темноте. Скэриэл ложится рядом, и я натягиваю на нас одеяла. Улегшись на бок тяну к себе Скэра, тут же обвивая руками. Он зевает мне в куда-то в грудь, закидывая руку на талию. — Задушишь, – бубнит тихо. — Всегда хотел это сделать. — Я не против асфиксии, знаешь ли. Особенно от тебя.. Я лишь закидываю на него ногу. — Помолчи, Скэр. — Что за привычка затыкать меня. Я дергаю его за выбившуюся из нелепого хвоста прядку. — Спи, идиотина. Звезды тускло подсвечивают комнату. Скэриэл крепче обнимает меня, а я утыкаюсь носом в его сладко пахнущие волосы. Спустя несколько недель сбитого сна и бессонницы, я наконец-то отрубаюсь без тревожных мыслей.