Часть 1
12 апреля 2025 г., 21:00
В начале июня, когда в канцелярии наступило относительное затишье, а в Москве по вечерам делалось душно и пыльно, надворный советник Сергей Платонович Корицын решил на месяц-другой перебраться на дачу — в село Березовка, что в получасе от станции.
«Да-да, поживите на даче, голубчик, — напутствовал его начальник. — Если потребуетесь, я вас вызову. А бумаги на рассмотрение или подпись вам будет доставлять курьер».
Дача нашлась недорогая и во всех отношениях подходящая: клумбы с левкоями, вишни и яблони, веранда с креслом-качалкой, даже собака — старая, глуховатая, но добродушная. Сергей Платонович водрузил на веранде самовар, расставил книги на полках, переоделся в светлую чесучовую пару и начал наслаждаться загородной жизнью. Через день-два он уже знал по имени соседей с двух сторон, а за садом, где на пригорке теснилась рощица, никакого соседства было не видать, и Сергей Платонович, любитель уединения и созерцания, был этим очень доволен.
По утрам он открывал настежь окна, вдыхая теплый запах нагретых досок, травы и конского навоза, пил на веранде чай со сливками, прислушивался к далеким голосам, женскому смеху, скрипу колодезного воротка — словом, блаженствовал.
На третий день он прогулялся к речке, набрал полные туфли песку и сначала заметил шляпку с голубой лентой, затем пелеринку и вытянутую руку в прозрачном кисейном рукаве, а потом и всю картину, изображающую миловидную даму, которая с напряженным упорством пыталась что-то выудить из воды с помощью длинной ветки. Оказалось, ветер унес ее шарфик, и дама, прикусив губу и наклонившись так, что рисковала потерять равновесие и соскользнуть в воду, упрямо тянулась к нему веткой.
Сергей Платонович, человек воспитанный и к дамам неравнодушный, не растерялся. Он с достоинством снял туфли, все еще полные речного песку, засучил брюки до колен, что, признаться, придавало его фигуре некоторое комичное сходство с крестьянином на сенокосе, и шагнул в воду.
Шарфик поймался довольно быстро — он вяло дрейфовал у самого берега, словно и сам был не прочь вернуться к хозяйке. Сергей Платонович торжественно извлек его из пучины, отжал, как умел, и подал даме с легким поклоном.
— Вы спасли меня… — сказала она, принимая мокрый, пахнущий рекой трофей двумя пальцами, с выражением благодарности и легкой брезгливости сразу. — То есть… я хотела сказать, что очень дорожу этим шарфом.
— Рад служить, — ответил Сергей Платонович, вновь надевая туфли, где вода, заключив союз с песком, устроила маленькое чавкающее болотце.
Наступила пауза. Птицы щебетали в кустах, комары интересовались открытыми участками кожи, дама стряхивала капли с шарфика.
— Я живу тут неподалеку, на даче купца Коновалова, — сказал Сергей Платонович. — Сразу за рощей. Очень тихое место.
— А я остановилась у своей тетушки, на даче госпожи Ланде. Это чуть выше по склону. Мы почти соседи, выходит.
— Сергей Платонович Корицын, — отрекомендовался он.
— Елена Аркадьевна, — сказала она, мило улыбнувшись.
И они неспешно двинулись вдоль берега: Елена Аркадьевна, грациозно приподнимая цеплявшийся за траву подол платья, и он — в чуть влажных туфлях, слегка прихрамывая на левую ногу. Говорили весело и беззаботно о погоде, о том, как шумит осока на ветру, о том, как непросто нынче найти приличную дачу. От этой спокойной непринужденности прогулка сложилась на редкость приятно, и расстались они как добрые знакомые, что непременно и скоро встретятся еще.
На следующий день, после обеда, когда Сергей Платонович сидел на веранде в плетеном кресле и читал «Московские ведомости», скрипнула калитка, залаяла собака, и на садовой дорожке появился молодой человек лет двадцати пяти — в добротном, хотя уже слегка поношенном темно-сером сюртуке, с обходительной улыбкой и живым взглядом. Он был весьма хорош собой: светлоглазый, темноволосый, с элегантной стрижкой по последней моде и с той особой грацией, какая нередко встречается у людей артистического склада.
— Позвольте представиться, — сказал он, сняв шляпу и поклонившись. — Лев Арнольдович Залесский. Сосед ваш. Живу вон там, через рощицу, — и он неопределённо махнул рукой в ту сторону, где Сергей Платонович ни разу не бывал и вообще не предполагал никаких дач.
Сергей Платонович встал, тоже представился и пригласил гостя подняться на веранду. Тот, взбежав по ступенькам, с видимым удовольствием огляделся по сторонам.
— Ах, как хорошо у вас! — воскликнул он. — И кресло-качалка, и книги, и даже самовар! Душевно, истинно душевно. А то ведь иной дачник едва вселится — и сразу хлопоты, суета! Дамы нанимают портних, чтобы нашить нарядов к зиме, будто декабрь уже на пороге. Господа выписывают породистых щенков, зубных врачей, репетиторов для детей… А один, ей-богу, привез флейту и учителя музыки — брать уроки на свежем воздухе!
Сергей Платонович, выслушав эту тираду, усмехнулся:
— Ну, самовар — владельцев дачи, а книги, да, мои… — Потом спохватился: — Прошу и вас выпить чаю.
Лев Арнольдович сел, с благодарностью принял чашку, и, помедлив, заговорил с легкой улыбкой — искренней и смущенной:
— Вы меня извините, Сергей Платонович… Простите, что вторгаюсь без приглашения. Но, знаете ли, и соседство обязывает познакомиться, и случай у меня — весьма неловкий, деликатный…
— А что случилось? — насторожился Сергей Платонович.
— Видите ли, — проникновенно заговорил Лев Арнольдович, — дело вот какое: я, признаться, оказался в несколько затруднительном положении. Живу здесь уже неделю, со дня на день жду денег, которые мне должны прислать, и при таких обстоятельствах мне пришлось несколько раз пообедать в трактире в долг. В итоге я остался должен три рубля. Сумма, разумеется, небольшая, но трактирщик — человек, как выяснилось, весьма черствый, да что с него взять — в долг больше не отпускает.
Он развел руками и глубоко вздохнул.
Сергей Платонович слушал внимательно, но молчал.
Тогда внезапный гость улыбнулся виновато, но совершенно обезоруживающе:
— И вот — мне срочно нужно расплатиться. Я задумался: где взять денег? Разумеется, нужно что-нибудь продать. — Он извлек из внутреннего кармана белоснежный носовой платок, в который были завернуты две чайные ложки старинной работы. — Это серебро. Дедушкино наследство. Можно сказать — память. Но, в крайнем случае, я готов с ними расстаться. Вы могли бы купить их за три рубля? Сами понимаете — я делаю это предложение исключительно из-за безвыходности.
Он говорил мягко, с оттенком самоироничного смущения — столь деликатного, что невозможно было не проникнуться сочувствием. Даже в манере держать ложки и разворачивать платок было что-то изысканное, почти театральное, но без преувеличения — ровно настолько, насколько это уместно в приличном обществе.
Сергей Платонович взглянул мельком на ложки, потом — на гостя. Его приятная внешность, живость манер, тонкость обращения — все это внушало доверие. Да и дело, в сущности, житейское: кто хоть раз не делал долгов в трактире или лавке? К тому же сумма ничтожная, а память о добром поступке останется.
— Ну что вы, Лев Арнольдович, — сказал он. — Не нужно никаких ложек. Оставьте себе дедушкино наследство. Да и сумма — пустяковая, не стоит таких переживаний.
Он достал портмоне, отсчитал три рубля и протянул их бедолаге, задолжавшему трактирщику.
— О, как вы великодушны! — воскликнул Залесский, прижав руку к груди. — Я непременно отдам вам долг, как только получу деньги!
Он встал, крепко пожал руку Сергею Платоновичу, еще раз поблагодарил, поклонился — и скрылся за калиткой, ступая легко и стремительно, как человек, которому вернули не только доброе имя, но и веру в человечество.
А Сергей Платонович, оставшись на веранде, почувствовал некоторое возвышенное удовлетворение. Он не только помог ближнему, но сделал это с достоинством, не унизив ни себя, ни его. В конце концов, рассудил Сергей Платонович, быть человеком — значит видеть в другом человека и понимать, что каждому свойственно испытывать затруднения, ибо такова жизнь.
***
Ранним утром, пока не начала томить ленивая жара, дачное общество, человек восемь, не считая детей, отправилось в лес за малиной и земляникой. Среди них была и Елена Аркадьевна — в голубом платье и с васильками, вставленными в ленту соломенной шляпки. Она держалась ближе к даме постарше, своей тетке, подавая ей то корзинку, то платок, то ветку для отпугивания комаров. При этом они с Сергеем Платоновичем часто обменивались короткими репликами — без особого смысла, но с тем внутренним удовольствием, которое ощущают люди, неожиданно пришедшиеся друг другу по нраву. Все кругом смеялись, спорили, делились ягодами, и настроение было солнечное, легкое, как платье из батиста. Позже, возвращаясь к дачам, кто-то вспомнил, что в субботу на летней сцене ожидается выступление «всемирно известного мага и иллюзиониста Луиджи Вентурини, проездом из Венеции». — Ах, нужно непременно пойти! — сказала Елена Аркадьевна. И все, кроме ее тетки, мадам Ланде, выразили горячий энтузиазм. А мадам Ланде заметила, что она в тех летах, когда все фокусы давно известны, и предпочитает варить варенье. Для представления заезжей знаменитости на старом деревянном помосте расстелили ковры, навес украсили цветами и лентами и даже разместили несколько керосиновых фонарей, которые обещали зажечь как стемнеет. Афиша гласила: «Всемирно прославленный маг и иллюзионист Луиджи Вентурини, триумфально выступавший в Триесте, Будапеште и Костроме!» Луиджи Вентурини оказался худощавым господином кавказской наружности в черном сюртуке и лакированных ботинках. Он грациозно раскланивался, посылал воздушные поцелуи и, несомненно, свое дело знал. Вначале он продемонстрировал ловкость рук: выхваченные из колоды карты меняли масть, исчезали, снова появлялись, а одна из них, по уверению мага, пряталась в рукаве дамы во втором ряду, и, к изумлению той, действительно там обнаружилась. Затем он зажег огонь на пустой ладони, извлек из жилетного кармана бесконечную вереницу ярких платков, а следом вытащил из-за пазухи живого белого кролика — и дети взвизгнули от восторга. Кролика он передал сидящей в первом ряду барышне, велев поместить его в корзинку и накрыть развернутым веером — и через минуту кролик оказался в шляпе благообразного господина в золотом пенсне. Потом сеньор Вентурини достал из нагрудного кармана пылающую свечу, и, повинуясь взмаху его руки, она то вспыхивала, то гасла — и, наконец, растаяла в воздухе. Последним был номер с исчезновением. Луиджи Вентурини вывел на сцену свою ассистентку — девочку лет двенадцати в нарядном алом платье. Он накрыл ее широкой бархатной накидкой, усыпанной серебряными звездами, щелкнул пальцами — и девочка исчезла. Публика ахнула. Мгновение спустя фокусник вновь щелкнул пальцами, и девочка появилась в другом конце сцены, весело раскланявшись. Зрители неистово зааплодировали. Сергей Платонович наблюдал за всем этим с улыбкой. Он заметил, как девочка с кошачьей ловкостью проскользнула в прорезь в заднике сцены, а потом вынырнула сбоку, но для прекрасно проведенного вечера это не имело никакого значения. После окончания представления публика не спешила расходиться. Сергей Платонович принес Елене Аркадьевне и двум другим дамам прохладительные напитки, а затем, оглянувшись вокруг, заметил господина Залесского, стоявшего чуть в стороне. Встретив его взгляд, тот с непринужденной учтивостью приподнял шляпу. На следующий день, когда солнце стояло высоко, а ветер лениво трепал листья березы над крыльцом, Сергей Платонович лежал в гамаке, погруженный во французский роман под названием «Orage d’été». Героиня уже шестую главу не могла выбрать между графом, офицером и доктором с таинственным прошлым — причем доктор то появлялся, то исчезал, оставляя после себя лишь обрывки загадочных фраз, сеющих тревогу. Офицер знал толк в лошадях, сыпал остротами, то и дело крутил усы и волочился за дамами. Граф, напротив, ввязался в судебную тяжбу по делу о наследстве, чем сразу же придал вес всему роману и, в глазах Сергея Платоновича, вырвался в фавориты. Сюжет развивался стремительно и нелепо. Офицер был без памяти влюблен — но в кого именно: в героиню, ее кузину или в сестру доктора, еще более загадочную, чем сам доктор — оставалось неясным. Поведение доктора заставляло сомневаться в его душевном здоровье. Граф бился за наследство как лев. Запутавшаяся в сердечных делах героиня вздыхала на балконе при луне. Но повествование, щедро приправленное вздохами, недомолвками, подброшенными записками и ночными сценами в саду среди кустов роз, доставляло Сергею Платоновичу безмятежное удовольствие — скорее всего, именно потому, что не имело к реальности ни малейшего отношения. Гамак мерно покачивался, ветерок услужливо переворачивал страницы, и сон подкрался невзначай, как это бывает в полдень на свежем воздухе. Вот уже и героиня романа — в муслиновом платье, с кокетливой родинкой над верхней губой — вдруг обернулась Еленой Аркадьевной и смотрела так задумчиво, будто хотела что-то сказать, но сдерживалась ради приличий. Граф отсчитывал гонорар адвокату, доктор с таинственным видом что-то разглядывал сквозь увеличительное стекло, а офицер вдруг обронил серебряную ложку… — Пардон, не разбудил ли я вас? — раздался знакомый голос, в котором вежливость едва прикрывала веселое нетерпение. Сергей Платонович приподнялся, моргая. Перед ним, в двух шагах от гамака, стоял Лев Арнольдович Залесский — приветливый и неотразимый. Одет он был, правда, не по погоде — все в тот же темный сюртук, совсем не подходящий к жаркому июньскому дню. — Ничего, — сделав над собой усилие чтобы окончательно проснуться, сказал Сергей Платонович. — Милости прошу, господин Залесский. Чаю? — О, благодарю, с удовольствием бы, но мне, простите, не до чаю. — А что такое? — Я, признаться, опять в неловком положении, — начал он, понизив голос. — Представьте себе: сдал костюм портному — летний, льняной, в тонкую серую полоску… хотел, знаете ли, заменить подбивку, немного укоротить рукава и перешить пуговицы, — Он улыбнулся с такой чарующей самоиронией, что трудно было не улыбнуться в ответ. — А теперь портной костюм держит, как арестанта под замком. Просит, разбойник, пять рублей, а у меня, право, ни копейки: тех трех, с вашей помощью уплаченных трактирщику, хватило лишь на то, чтобы погасить кредит… Он вздохнул и огляделся, словно ища сочувствия у старых яблонь. — Словом, мне срочно нужно где-то достать эту сумму. Разумеется, я подумал: чем могу распорядиться? И вот… — он неторопливым, чуть театральным жестом указал на узкий длинный футляр, прислоненный к стволу березы. — Что это? — удивился Сергей Платонович. — Это вы принесли? — О да, — с веселой величавостью подтвердил Залесский. — Это настоящая английская удочка, — сообщил он тоном знатока, открывая футляр. — Привез когда-то из Риги, стоила мне десять целковых, но… готов уступить за пять. Только бы поскорее выкупить костюм — сегодня такая жара, а у меня нет ничего подходящего! Он говорил оживленно, с выразительной жестикуляцией, слегка склонив голову набок, будто сожалея, что доставляет неудобство, и в то же время демонстрируя искреннее стремление быть полезным и как-то выбраться из своего затруднения. Удочку он держал с достоинством, почти с любовью, точно предлагал редкий антикварный предмет, а не обычный рыболовный инвентарь. Сергей Платонович взглянул на удочку — длинную, изящную, с красивыми латунными заклепками — и не без любопытства повертел ее в руках. Он, впрочем, никогда не был рыбаком, и сама идея провести утро на берегу, следя за поплавком, казалась ему скорее утомительной, чем идиллической. — Удочка, надо признать, солидная, — сказал он, возвращая ее владельцу. — Но, увы, я не из рыболовной братии. Даже червяка насадить не сумею без душевных терзаний. Лев Арнольдович кивнул с пониманием, но вздохнул тяжко, будто ему на плечи лег непосильный груз. Сергей Платонович уже было собрался отказаться от предложенной сделки, но вдруг на мгновение замешкался. Что-то — возможно, легкость, с которой Лев Арнольдович, человек очевидно неглупый и даже, пожалуй, светский, ухитряется попадать в самые нелепые переделки, — удержало его от решительного отказа. Это было не столько подозрительно, сколько… странно. И даже, пожалуй, забавно. Сергей Платонович подумал, что, может быть, перед ним не шаромыжник, а просто редкий образец городской непрактичности, которая на даче особенно заметна: человек рассеянный, импровизирующий, не способный удержать в голове более двух дел сразу — и потому вечно вынужденный занимать, отдавать, снова занимать, словом, выкручиваться. Да и кого на даче, в жару, может не растрогать человек, готовый расстаться с английской удочкой ради того, чтобы наконец надеть летний костюм? И Сергей Платонович вместо отказа произнес: — Удочка мне не нужна, но пять рублей я вам одолжу. Лев Арнольдович взял деньги с выражением глубокой признательности на красивом нервном лице, аккуратно сложил ассигнацию и спрятал во внутренний карман сюртука. — Вы настоящий друг, Сергей Платонович. Я, право, этого не забуду, — сказал он серьезно и искренне, затем прибавил чуть веселей: — Вы меня буквально спасли от теплового удара. Он поклонился, улыбнулся — и в тот же миг скрылся за садовыми деревьями, насвистывая мотив из оперетки. Сергей Платонович еще немного посидел в гамаке, глядя, как солнечные пятна скользят по книжной странице. Возвращаться к роману уже не хотелось: в нем все вдруг показалось претенциозным и избыточным. Над головой трепетали листья, но даже ветер не приносил облегчения: жара усиливалась, и в саду стало душно. Сергей Платонович позвал приходящую кухарку, которая уже целый час хлопотала на кухне, дал ей гривенник и велел раздобыть холодного квасу. Вскоре кухарка вернулась с квасом, а следом пожаловали супруги Воронины, владельцы собственной дачи — пригласить на вечер с танцами, картами и прочими дачными развлечениями. Сергей Платонович охотно принял предложение, надеясь, что там будет и Елена Аркадьевна. Дача Ворониных была просторной, с прудом и фонтаном, и от близости воды воздух казался свежее. Гости собирались неторопливо, составляя небольшие группки, но вскоре стало людно, шумно и весело. Воронины пригласили музыкантов, и гости, отведав мороженого, напитков и фруктов со столов, накрытых прямо в саду, пустились танцевать. Сергей Платонович поглядывал по сторонам, высматривая Елену Аркадьевну, но ее не было. Он даже осмелился поинтересоваться о ней у хозяйки. Госпожа Воронина ответила, что посылала с приглашением, но дома ее не застали. И тут же представила Сергея Платоновича своей родственнице по мужу, Татьяне Юрьевне — даме приятной, но довольно жеманной, с особой склонностью растягивать фразы и говорить загадками, от которых растерялся бы и сам Эдип. Сергей Платонович галантно составил ей пару в кадрили, с поклоном подал оброненный ею веер и при первой возможности препоручил ее какому-то господину с роскошными усами. Сам же, облегченно вздохнув, удалился к карточному столу, где шла бойкая игра в ландскнехт. За ужином его усадили рядом с Татьяной Юрьевной, а потом госпожа Воронина позвала его с собой на террасу и заговорила о том, что в жизни каждого мужчины наступает пора, когда особенно ценится домашний уют, сердечное тепло и нежная забота. А затем, скользнув взглядом в сторону Татьяны Юрьевны, с воодушевлением заметила, что барышня пусть и не в первом цвете лет, но так добра, так разумна!.. На это Сергей Платонович любезно ответил: — Татьяна Юрьевна, безусловно, очаровательна и достойна самого лучшего. — И тут же, как бы между прочим, прибавил: — Госпожа Воронина, позвольте осведомиться: кто распланировал ваш сад? — Вы, возможно, удивитесь, но это сделала я, — с живостью отозвалась Воронина. — Великолепно! Ваш загородный дом и сад устроены с таким вкусом, что даже самые взыскательные особы не смогли бы скрыть восхищения. И позвольте поблагодарить вас за ваше радушие — оно сделало этот вечер поистине незабываемым. И Сергей Платонович подумал, что утром следовало бы отправить Ворониной корзину оранжерейных роз — она будет довольна. А Татьяне Юрьевне пусть сватает обладателя великолепных усов. Домой он вернулся уже за полночь, утомленный, но в превосходном расположении духа, и тут же сел за стол, чтобы написать две записки: одну — владельцу оранжереи, другую — Елене Аркадьевне. Закончив, он сложил их, оставил на столе и убедился, что все готово к приходу посыльного.***
Ещё через два дня, после обеда, когда Сергей Платонович стоял перед мутноватым дачным зеркалом, приглаживая волосы перед прогулкой с Еленой Аркадьевной, отворилась калитка, залаял пес, и на пороге снова возник Лев Арнольдович. Теперь он был в светлом летнем костюме — слегка помятом, но все же элегантном. Однако лицо его и торопливая походка выражали крайнее волнение. — Ах, Сергей Платонович! — воскликнул он, вбегая. — Я в отчаянии! Я совершил безрассудный, но благородный поступок: выручил из беды друга… — Что произошло? — сухо спросил Сергей Платонович, поглядывая на часы. — Несчастье! Мой друг проигрался в карты, а я… я не мог остаться в стороне! Мне как раз пришли деньги, и я отдал ему все — до последней копейки. Не хватает лишь десяти рублей, а ведь долг чести, вы же понимаете, следует заплатить сполна. Я хотел было заложить ценную вещь, но, представьте, в этом дачном раю — нет никого, кто бы занимался ссудным делом! А вещь, право, замечательная… С этими словами он достал из внутреннего кармана и торжественно открыл маленький бархатный футляр, в котором лежал старинный медальон на тонкой цепочке. Украшенный гравировкой и каменьями, он сверкнул в луче солнца. — Этот медальон — единственное, что осталось у меня от дорогой прабабушки, — сказал он с чувством и нежно коснулся губами миниатюры. — Но честь друга выше. Я вынужден расстаться с ним. Десять рублей — и он ваш. Сергей Платонович медленно перевел взгляд на медальон, а затем вновь на Льва Арнольдовича. Вид у того был искренне страдальческий, на лице пылало благородное самоотречение. Сергей Платонович был одновременно растроган и возмущен. Подозрения роились — одно мрачнее другого, — но тут же рассыпались: господин Залесский производил впечатление человека, который не лжет — просто вечно попадает в нелепые переделки и ищет, кто бы его спас. Такие приятели — большая морока. Сергей Платонович уже твердо решил больше не иметь с ним дела. Но сейчас не хватило духу отказать. А главное — Сергей Платонович очень спешил. Он молча достал из бумажника десять рублей и протянул их беспокойному гостю. Лев Арнольдович ахнул, всхлипнул, и, похоже, украдкой смахнул слезу. — Медальон… — начал он, держа его на открытой ладони. — Не стоит, — перебил Сергей Платонович. — Оставьте его при себе. Это же ваша реликвия, как-никак. — Вы человек редкой души! Я не забуду этого — никогда! — воскликнул Лев Арнольдович, с чувством пожал руку, приложил ладонь к сердцу, низко поклонился и исчез в зелени сада. Позднее, уже после прогулки, когда густеющие сумерки напомнили о том, что пора зажигать лампу, Сергей Платонович открыл свою записную книжку, достал карандаш и принялся подсчитывать расходы. Выходило, что за десять дней дачной жизни он потратил на себя девять рублей, а на Льва Арнольдовича — восемнадцать. Он постучал карандашом по странице, задумчиво посмотрел в окно, хмыкнул, подвел черту и каллиграфическим почерком записал остаток.***
Ранним утром Сергей Платонович отправился к реке. Хотелось прохлады, одиночества и внутреннего равновесия, которое внезапно покачнулось, принеся беспокойный сон. Неторопливо шагая вдоль берега, он вдруг заметил знакомую фигуру: пожилой господин в соломенной шляпе сидел на складном стуле и внимательно следил за поплавком. Это был профессор Головин, с которым он познакомился у Ворониных. — Доброе утро, профессор! — поздоровался Сергей Платонович. — Ах, Сергей Платонович, доброе утро! Прелестное время для рыбалки, не находите? — отозвался профессор, не сводя глаз с водной глади. Сергей Платонович посмотрел на его руки — и внезапно заметил нечто знакомое. Удочка. Та самая. Английская. С лакированной рукоятью, ромбовидными заклепками, запомнившейся царапиной на верхнем колене. — Простите, профессор, только сейчас заметил: у вас отличная удочка. Очень похожа на одну, что недавно мне показывали. Вы не скажете, где ее приобрели? — Ах, это? — Профессор взглянул на удочку с легким удивлением. — Привез приятель из-за границы. Но на днях она, между прочим, была у господина Залесского — моего соседа по даче. Очень милый молодой человек. Попросил попробовать в деле — он заядлый рыбак. Взял на денек, вернул утром, в целости и сохранности. Говорил, что остался в восторге. И неудивительно — удочка превосходная! Сергей Платонович внутренне ахнул, но виду не подал. — Действительно, прекрасная вещь, — спокойно заметил он. — Ну, не буду вам мешать. — Всегда рад! — бодро отозвался профессор, вновь уставившись на поплавок. Сергей Платонович попрощался и медленно побрел дальше по тропинке. Вокруг царила утренняя тишина, солнце играло на воде, стрекотали кузнечики, а в груди у него закипало раздражение, пополам с каким-то мрачным весельем. Остаток дня прошел в бесцельных прогулках и бесполезном чтении — таком, когда не помнишь, что было в предыдущем абзаце, даже если там кто-то женился или кого-то застрелили. Мысли вновь и вновь возвращались к Льву Арнольдовичу. «Ну-ну, приходи теперь», — думал Сергей Платонович, размышляя, как осадить этого обаятельного прохвоста. И он представлял, как тот появляется на пороге, благодушно улыбаясь, и не успевает раскрыть рта, как Сергей Платонович его опережает: «Как вы кстати, Лев Арнольдович! Я как раз ищу человека с тонким вкусом! Позвольте предложить вам черепаховую табакерку с серебряной крышкой. Большая редкость. Всего десять рублей — и она ваша». И он представлял, как тот меняется в лице, судорожно подбирая слова для отказа. Или иначе: едва Залесский входит, Сергей Платонович, прищурившись, говорит: «Представьте себе: вчера утром видел профессора Головина с той самой английской удочкой. Удивительное совпадение, не правда ли?» Варианты маленького возмездия казались один другого изящнее, и он мысленно разыгрывал их снова и снова, пока под утро не задремал, окончательно успокоившись. Но дни шли за днями, а Лев Арнольдович не появлялся. Сначала Сергей Платонович поджидал его не без злорадства, затем махнул рукой. Ходил в лес и на реку, гулял с Еленой Аркадьевной, играл в крокет с новыми знакомыми. Однажды он решил взять лодку, чтобы покатать Елену Аркадьевну по реке. Когда он, попросив ее подождать наверху, спустился к лодочной станции, рядом с ним совершенно внезапно, подпорхнув легким мотыльком, оказался не кто иной, как Лев Арнольдович. — Дорогой Сергей Платонович! — воскликнул он, ловко подхватывая его под локоть. — Какое счастье, что я вас встретил! Вы можете меня спасти! Ах, что за игра случая: я пригласил даму на прогулку, и, разумеется, купил ей понравившеюся безделушку, цветы в porte-bouquet, и угостил ее в кондитерской. Но, представьте, немного не рассчитал: на все хватило, а на выбранные ею эклеры — увы! — нет. Крайне неловко, а ведь сейчас, entre nous soit dit, решается моя судьба! Выручите, прошу! Вдалеке, за ветками ивы, действительно виднелся силуэт стройной дамы в кружевном платье. Сергей Платонович вспыхнул, пока ничего не отвечая. — Боже мой, какая досадная ситуация! Конечно, нужно помочь! — вдруг воскликнула Елена Аркадьевна, спускаясь к ним и открывая ридикюль. Сергей Платонович вспыхнул еще сильнее, решительно удержал ее руку, выхватил из кармана бумажник, но там, как назло, не оказалось денег помельче. Он молча протянул червонец. Лев Арнольдович рассыпался в благодарностях, нежно поцеловал ручку Елене Аркадьевне, и, ни капли не смущаясь, умчался к своей даме. — Какой у вас интересный знакомый, — сказала Елена Аркадьевна. В ее голосе не было ни тени иронии — только искреннее восхищение. Настроение у Сергея Платоновича ощутимо померкло, но он не подал виду. Елена Аркадьевна, напротив, выглядела задумчивой и рассеянной. Кататься на лодке она неожиданно отказалась, и они просто прогулялись вдоль берега. Когда пришло время обеда, Сергей Платонович пригласил ее в заведение, открытое на летний сезон одним из московских рестораторов. Заказав обед, Сергей Платонович обратил внимание, что чайные ложки здесь подозрительно напоминали те, что Лев Арнольдович приносил ему в тот памятный вечер. Он отлучился к буфету и осведомился у буфетчика: — Позвольте узнать, у вас все ложки такие? Буфетчик с достоинством кивнул: — Все-с. Это старинное серебро-с. Наше заведение не местное, а московское, купца первой гильдии Абрикосова. Всё честь по чести-с. Хотя, признаюсь, был один господин, приятель которого засомневался: мол, подделка. Так этот господин попросил две ложки: покажу, говорит, знакомому ювелиру и бьюсь об заклад, что серебро. Наутро вернул и подтвердил: самое что ни на есть серебро. Спор, стало быть, выиграл-с. Сергей Платонович усмехнулся: — Неужели вы дали ему ложки просто так? Поверили на слово? — Отчего же на слово? Под залог-с. Цепочку от часов оставил, позолоченную. А утром, как и договорено, принёс ложки, получил цепочку. У нас заведение порядочное, сударь. И клиентуре — полное доверие-с! Сергей Платонович не сомневался, что упомянутым господином был Лев Арнольдович. Вернувшись за столик, он заметил, что Елена Аркадьевна гляделась в карманное зеркальце и при его приближении поспешно его спрятала. Подали десерт — великолепное французское бланманже, — но Елена Аркадьевна оставалась все в той же задумчивой рассеянности. Сергей Платонович не выдержал: — Могу я узнать, Елена Аркадьевна, о чем вы задумались? — Ах, я думаю о том милом молодом человеке, — тихо сказала она, с легким вздохом. — Судьба бывает так несправедлива: самые чувствительные, самые тонкие натуры — всегда поставлены в тягчайшие обстоятельства…***
Миновало еще несколько дней. Лев Арнольдович исчез. Кто-то говорил, будто видели его на станции с носильщиком, везущим на тележке баулы и чемоданы. Вскоре внезапно уехала и Елена Аркадьевна. Простилась поспешно — поблагодарила за прогулки, за беседы, за… тут запнулась, так и не договорив, и лишь быстро пожала руку. Затем пришли дожди. Тихие, не холодные, но затяжные и тоскливые. По утрам ложился туман, а вечерами на веранде становилось зябко. В ресторане теперь чаще слышался кашель, чем смех, а чай подавали уже не на террасе, а в зале. О Елене Аркадьевне Сергей Платонович вспоминал спокойно и тепло. Перед отъездом она будто о чем-то размышляла, как будто хотела что-то сказать, но не решилась. Он чувствовал, что ее мысли — не о нем, и не стал спрашивать. Быть может, так было и лучше. Он знал, что ничем не обидел ее. Этого было достаточно. От Льва Арнольдовича остались только заметки о расходах (двадцать восемь рублей) и насмешливая игра воображения: не в другом ли дачном поселке он теперь, не уговаривает ли кондитера одолжить поднос для театрального этюда, не уверяет ли состоятельную вдову, будто проигрался в шахматы с польским графом… Бог весть. Осталось загадкой, как бы действовал Залесский, если бы Сергей Платонович соглашался покупать у него предложенные вещи — но что у того был заготовлен на этот случай свой трюк, сомнений не было. Ну да Бог с ним.***
Сергей Платонович понял: хоть лето еще не закончилось, дачный сезон для него завершен. Все вокруг уже начало превращаться в воспоминание. Он не спешил, но и тянуть было незачем — и через два дня поезд мягко покачивал его на пути в Москву. Сергей Платонович достал из саквояжа книгу — тот самый роман «Orage d’été», что так и не дочитал и называл его про себя «Un rien d’été». Когда он раскрыл томик, из него выпала сложенная вчетверо афиша: «Прославленный фокусник Луиджи Вентурини. Только один вечер!» — Простите, — вдруг раздался негромкий женский голос. — Вы что-то уронили… Он поднял глаза. Напротив сидела молодая женщина лет двадцати семи, с ясным взглядом и чуть усталой, но доброжелательной улыбкой. Он поднял афишку, кивнул. — Это афиша, — сказал он. — Пользуюсь как закладкой. Она склонилась к книге, чуть прищурившись: — Il est vraiment plein d’orages, ce roman? — с улыбкой спросила она. Сергей Платонович тоже усмехнулся: — Il est plein de riens amusants. — А я собиралась взять с собой «Миддлмарч», но потом выложила. А теперь жалею. Путь долгий, а читать нечего. Вот и полюбопытствовала. — Вы далеко едете? — До Москвы, а потом — в Псков, к родным. Я преподаю в гимназии. Сейчас каникулы. — В таком случае, — Сергей Платонович чуть поклонился и протянул книгу, — позвольте подарить вам этот роман. — А вы его уже прочитали? — Не до конца. — Но… — Ничего. Я уже догадываюсь, чем все могло закончиться. Она, чуть поколебавшись, взяла томик. Ее взгляд стал светлым и серьезным. — Вы спасаете меня от дорожной скуки. Благодарю вас! Она развернула закладку-афишку, прочитала ее с улыбкой, аккуратно сложила и спрятала между страниц. Сергей Платонович снова посмотрел в окно. За стеклом монотонно лил дождь, стирая границы между деревьями, полями и небом. Время от времени Сергей Платонович переводил взгляд на свою попутчицу, которая, затаив дыхание, углубилась в книгу.
