Желание обладать

"Желание обладать"

      Романовым и Бенкендорфом двигало одно желание — желание обладать. Они хотели обладать душой и телом Пушкина. Хотели, чтобы литератор принадлежал только им.       Тело уже практически принадлежит им, но душа.... Душа поэта принадлежала только ему, как бы сильно император и граф этому не противились.       Душа — вообще странная штука. Душа поэта была наполнена жизнью, свободой, ограничений и запретов практически не было. А если и было, то только благодаря императору и графу.       На теле литератора были разнообразные метки, оставленные Романовым и Бенкендорфом. Это были царапины и синяки, которые причиняли боль.       Сейчас Александр Сергеевич лежал на постели императора и смотрел на графа и государя, которые медленно раздевали его.       Слой за слоем одежды медленно падала на пол возле ног власть имущих, которые наслаждались картиной перед ними.       Сами Александр Христофорович и Николай Павлович оставались в одежде. Они никогда её не снимали.       Поэт к этому уже привык, поэтому ничего не делал. Он знает, что в случае неповиновения получит наказание.       Государь с нежной ухмылкой провёл по чужой груди, оставляя царапины. Он смотрел на реакцию писателя, но тот спокойно смотрел на него.       Граф царапал чужие бёдра, надеясь увидеть хоть какую-то реакцию. Но вместо шипения от боли на него тоже посмотрели спокойно.       Александр Сергеевич спокойно и с принятием смотрел на них, а те смотрели на него с лёгким недоумением и любопытством.       Никто ничего не говорил. Да и всё понятно без слов. Романов и Бенкендорф сейчас начнут оставлять на теле Пушкина свои метки, а тот будет молчать, и лишь незаметная дорожка слёз покажет его истинные чувства.       Вот только на этот раз никто не собирался приступать к своим обязанностям.       Романов и Бенкендорф хотят обладать телом Пушкина. И они это сделают.       — Сашенька, ты готов? — тихо и нежно спросил Николай, наклонившись к нему.       Естественно, что на самом деле он хотел задать вопрос не нежным голосом, а повелительным, чтобы это было утверждением, а не вопросом.       — Для вас двоих я всегда готов.... — ответил литератор, закрыв глаза.       "Готов к тому, что самоубийство кажется всё привлекательнее и привлекательнее...." — мысленно договорил он.       — Молодец. — произнёс Александр, а потом с нежностью его поцеловал.       Романов закатил глаза, когда поцелуй быстро прервался. Бенкендорф чуть нахмурился, потому что сегодня с их поэтом было что-то не так.       Император переглянулся с графом, как будто что-то уточняя. Или спрашивая: точно ли?       — Мы действительно собираемся это сделать? — спросил государь вслух, чтобы было чуть яснее.       — Мы сделаем это нежно. Всё-таки, это его первый раз. — ответил начальник жандармов, думая совсем о другом.       Саша привык к тому, что эти двое обсуждают его так, будто его нет. И как бы он не хотел возразить, он не смел.       Каждый раз, когда Пушкина приводили в императорскую спальню, его заставляли молчать. Первое время он этому сопротивлялся, но после многочисленных наказаний перестал это делать.       — Но не сегодня. — договорил Александр Христофорович, с сожалением смотря на тело перед ним. В его взгляде была спрятана тревога, которую он успешно маскировал.       — Сашенька, почитай нам что-нибудь из своих стихов. — нежно касаясь чужой щеки, проговорил Николай Павлович.       — Я вас любил: любовь ещё, быть может, В душе моей угасла не совсем; Но пусть она вас больше не тревожит; Я не хочу печалить вас ничем. Я вас любил безмолвно, безнадежно, То робостью, то ревностью томим; Я вас любил так искренно, так нежно, Как дай вам бог любимой быть другим.       Это было первым, что Александр Сергеевич смог вспомнить. Да, тема стихотворения подобрана неправильная, но не стоит винить его в том, что стихотворение первым пришло на ум.       — Сашенька, а можешь что-то из "Евгения Онегина"? — попросил Бенкендорф, нежно проводя по кудрям.       — Чем меньше женщину мы любим, Тем легче нравимся мы ей И тем ее вернее губим Средь обольстительных сетей. Разврат, бывало, хладнокровный Наукой славился любовной, Сам о себе везде трубя И наслаждаясь не любя. Но эта важная забава Достойна старых обезьян Хваленых дедовских времян: Ловласов обветшала слава Со славой красных каблуков И величавых париков.       Сначала автор романа хотел произнести "они сошлись", но потом почему-то передумал и произнёс этот отрывок.       — А теперь замолчи! — литератора ударили по щеке и потянули за кудри. И если по щеке ударили больно, то за кудри потянули чуть аккуратнее, чем обычно.       Пушкин на это закрыл глаза. Он знал, что вскоре его "попросят" замолчать. И просьба о молчании всегда была такой: одновременно пощёчина и потягивание кудрей.       Романов и Бенкендорф смотрели на литератора, который молча лежал перед ними.       — Сашенька, расскажи нам письмо Татьяны к Онегину. — попросил Николай Павлович, аккуратно касаясь тёмный кудрей.       — Не целиком, а какой-нибудь отрывок. — чуть поправил его Александр Христофорович, с нежностью проводя по чужой щеке.        — На твой выбор.       — В этом вопросе мы тебе полностью доверяем.       "А почему же не письмо Онегина к Татьяне?...." — промелькнула мысль у автора романа.       — Я к вам пишу — чего же боле? Что я могу еще сказать? Теперь, я знаю, в вашей воле Меня презреньем наказать. Но вы, к моей несчастной доле Хоть каплю жалости храня, Вы не оставите меня. Сначала я молчать хотела; Поверьте: моего стыда Вы не узнали б никогда, Когда б надежду я имела Хоть редко, хоть в неделю раз В деревне нашей видеть вас, Чтоб только слышать ваши речи, Вам слово молвить, и потом Все думать, думать об одном И день и ночь до новой встречи. Но, говорят, вы нелюдим; В глуши, в деревне всё вам скучно, А мы… ничем мы не блестим, Хоть вам и рады простодушно. Зачем вы посетили нас? В глуши забытого селенья Я никогда не знала б вас, Не знала б горького мученья. Души неопытной волненья Смирив со временем (как знать?), По сердцу я нашла бы друга, Была бы верная супруга И добродетельная мать.       Александра Сергеевича попросили рассказать отрывок, а не целиком, поэтому он выбрал этот момент, чтобы перестать говорить.       — Молодец, Сашенька. — государь затянул литератора в нежный поцелуй.       Пушкин хотел бы сейчас оказаться где-нибудь в другом месте. Желательно вместе с Данзасом и Пущиным. Но этого не будет. Сашу заперли во дворце, Ваня в Сибири, поэтому он не сможет встретиться даже с Костей, который тоже в Петербурге.       Бенкендорф заинтересованно смотрел на литератора, который всё так же не открывал глаза. Заинтересованно и с паникой, потому что Пушкину сейчас плохо.       — Сашенька, а что ты сейчас чувствуешь? — лукаво спросил он, когда поцелуй прекратился. И в этом лукавстве была спрятана тревога.       "Вопрос с подвохом.... Но не отвечать на него нельзя.... Что же мне делать?" — мысленно паниковал Александр, но снаружи паники не было видно.       "Провокационный вопрос...." — лукаво переглянулись граф и государь.       "Пожалуйста, скажи нам, что тебе плохо...." — проскочила с надеждой мысль у Бенкендорфа.       "Ненависть к вам. Это единственное, что я чувствую постоянно." — естественно, что этого литератор вслух не скажет.       — Так ли надо вам это знать? Это всё равно ничего не изменит.... — наконец тихо произнёс поэт, открыв глаза и посмотрев на лежащее рядом одеяло.       Романов чуть приподнял бровь, увидев взгляд чужих глаз. Он коснулся лба поэта и нахмурился.       — Сашенька, ты болеешь? — спросил Николай, укрывая названного одеялом.       — Нет, я не.... — начал отвечать Пушкин, но чихнул. — Не болею. — договорил он.       На самом деле Сашенька болел. Всё это время он чувствовал озноб и хотел чихать и кашлять. Долго сдерживать не получилось, поэтому первым появилось чихание.       — Что у вас за любовь к "Евгению Онегину"? — спросил литератор, посильнее закутавшись в одеяло.       — Сашенька, с чего ты решил, что нам так нравится твой "Онегин"? — Бенкендорф лёг рядом с ним и стал нежно перебирать чужие кудри.       — Может, нам просто нравится твоё творчество? — Романов лёг с другой стороны от литератора и положил руку на его щёку.       "Так нравится, что заперли меня во дворце?!" — скептически подумал писатель, но вслух произнёс другое.       — Тогда почему вы каждый вечер просите прочитать вам отрывок? — поинтересовался он.       — Потому что мы два идиота, которые не сразу заметили у тебя лихорадку! — со злостью произнёс начальник жандармов, потянув за тёмные кудри.       Его подозрения подтвердились. Их Сашенька всё же заболел. И в первую очередь его злость была направлена на него самого, а не на писателя.       — Мф..... — тихо проговорил литератор, закрыв глаза. В этот раз потянули больнее, чем обычно. Намного больнее.       — Чёрт! Сашенька, прости меня, пожалуйста! Я случайно потянул тебя за волосы! — Александр Христофорович начал извиняться, но было поздно.       Александр Сергеевич спрятал своё лицо под одеялом, чтобы его не трогали. По его щекам стали течь слёзы, которые почувствовала императорская рука.       Николай Павлович стал стирать чужие слёзы, а сам при этом неодобрительно смотрел на своего подчинённого. Он случайно царапнул одну щеку, после чего услышал тихий стон.       "Пошли оба к чёрту!" — с этими мыслями Пушкин убрал императорскую руку.       — Сашенька, пожалуйста, прости! Я случайно! — государь сразу же извинился, но было тоже поздно.       — Психологическое и физическое насилие, болезнь.... Неудивительно, что Сашенька так отреагировал. — тихо прошептал граф на ухо императору.       — Нами двигало желание обладать, а нужно было давать. — согласился с ним Романов, а потом оба посмотрели на одеяло.       Пушкин в этот момент уже перестал плакать. Он сам не понял, отчего из его очей стали литься слёзы, но сейчас поэт чувствовал только сон.       "Что за желание давать? И почему именно желание обладать?" — подумал писатель, а потом почувствовал жар.       Одеяло раскрылось, явив литератора. Лицо красное, нос в соплях и лоб горячий — действительно больной человек. А, ещё же есть чередующиеся чихание и кашель.       — Сашенька, тебе плохо? — в голосе Николая Павловича ясно слышно тревогу.       — Оба идите к чёрту! — произнёс Александр Сергеевич, снова спрятавшись под одеялом.       — Мы-то пойдём, но тебя кто лечить будет? — мягко спросил Александр Христофорович.       — А я думал, что ваша цель в том, чтобы вы довели меня до самоубийства. — отозвался поэт, а потом чихнул. — Точно хотели этого!       Бенкендорф и Романов потрясённо переглянулись. У них не было такой цели и они о ней даже не думали. И естественно, что не хотели.       Единственное, чего они хотели — обладать душой и телом поэта. Только душа и тело.       Вот только теперь они поняли, что хотят обладать только душой поэта, а не телом.       Тело уже хранило отпечаток их обладания. Синяки и царапины ясно это доказывали.       Во дворец его переселили в качестве наказания за то, что поэт чуть не устроил дуэль с Дантесом. Дантеса и его секунданта поместили под стражу, а Данзаса — под наблюдение жандармов. А зачинщик дуэли — во дворце.       — Сашенька, мы не хотели доводить тебя до самоубийства. — успокаивающе произнёс Александр Христофорович.       — Мы хотим тебя вылечить. — Николай Павлович проговорил эти слова мягко.       — Сам вылечусь! — в конце речи был слышен кашель.       — Нет, не вылечишься. — покачал головой государь, аккуратно взяв в руки прядь волос.       — Дёргать за волосы никто тебя не будет. — пообещал граф, беря в руки другую прядь.       "Не будут, как же...." — фыркнул литератор, закрыв глаза.       — И бить тебя тоже не будем. — договорил начальник жандармов, второй рукой погладив его по щеке.       Пушкин на это фыркнул. Он не верил им. Всё равно их слова окажутся неправдой.       — Это новый вид психологического насилия? — приоткрыв один глаз, спросил он.       Конечно, ему не следовало задавать этот вопрос, но ответ на него очень хотелось услышать.       — Да, конечно! — с сарказмом ответил государь, фыркнув.       — Сашенька, сейчас — никакого насилия. – произнёс граф, выделив слово "сейчас".       "А потом можно...." — закатил глаза поэт и зевнул.       Неожиданно ему в голову пришло его стихотворение, которое он начал читать вслух.       — Пускай поэт с кадильницей наемной Гоняется за счастьем и молвой, Мне страшен свет, проходит век мой темный В безвестности, заглохшею тропой. Пускай певцы гремящими хвалами Полубогам бессмертие дают, Мой голос тих, и звучными струнами Не оглашу безмолвия приют. Пускай любовь Овидии поют, Мне не дает покоя Цитерея, Счастливых дней Амуры мне не вьют: Я сон пою, бесценный дар Морфея, И научу, как должно в тишине Покоиться в приятном, крепком сне.       Он произнёс отрывок из своего стихотворения "Сон".       — 1816 год.... Сашенька, ты настолько сильно хочешь спать?       — И вы мне мешаете! — потом наступил сильный кашель.       — Нам нужен лекарь.       Александр Сергеевич на это покачал головой, но кашлять продолжал.       — Сашенька, лекарь нужен. — продолжил настоять на своём государь.       — Нет.... — сквозь непрерывный кашель возразил поэт.       Александр Христофорович встал, подошёл к столу, налил из графина в стакан воду, которую протянул литератору.       — Так лучше?       — Лучше. — теперь было чиханье.       — Сашенька, а может у тебя аллергия? — с тревогой спросил Николай Павлович.       "Да, на вас и ваше насилие!" — подумал Пушкин, но вместо этих слов просто покачал головой.       Неожиданно он сейчас вспомнил про Пущина и Данзаса, с которыми он заболел в последний раз. Тогда ухаживая за больным товарищем Константин и Иван тоже заболели, так что все трое лечили друг друга.       — Мне вас сейчас так не хватает.... — тихо пробормотал он.       "Опять Пущин и Данзас...." — вместе с этой мыслью было закатывание глаз.       — Тебе их сильно не хватает? — неожиданно тихо спросил государь, аккуратно касаясь чужой щеки.       — Мы были как братья.... — ответил поэт, нежно и грустно улыбаясь.       "Помиловать, что ли, Пущина?" — мысль была резкая, неожиданная, но почему-то правильная.       — А что бы ты отдал, чтобы быть всем вместе? — теперь граф аккуратно перебирал кудрявые прядки.       — Всё....       Это было всего одно слово, но какое! В этом слове были любовь, надежда, тепло и сердечность.       Наступила тишина. На удивление, она была уютной. Все трое наслаждались ею и не хотели прерывать.       Но прервать её всё же пришлось. Поэт стал кашлять, после чего в его руках снова оказался стакан воды.       — Я зову лекаря! — вставая с постели, произнёс Романов.       — Если это какой-то новый вид насилия, то лучше обойтись без этого! — возразил Пушкин, спрятавшись под одеялом.       — Да не будет больше никакого насилия! — буквально прокричал Бенкендорф.       — Я вам не верю.....       В этих словах было столько боли, что просто было невозможно это не понять.       Поэт чихнул и шмыгнул носом. Потом раздался ещё один чих, который перешёл в кашель.       — Сашенька, у тебя горло болит?       — Идите к чёрту! Не нужна мне ваша забота!       Сашу понять можно. Эти двое всегда были жестоки к нему, а тут вдруг резко изменились.       — Вы были по отношению ко мне жестоки, а сейчас решили показать свою доброту? Это как-то странно, не находите? Я вам не верю! Идите к чёрту!       Пушкин полностью закутался в одеяло. Теперь концы были спрятаны, чтобы никто не смог его достать.       — Сашенька, ты как там дышать будешь? — спокойно поинтересовался Романов.       — Молча! — в конце был чих и шмыганье носом.       — Сашенька, тебе там удобно? — таким же спокойным голосом спросил Бенкендорф.       — Да! — все трое почувствовали в этом слове ложь.       Наступило молчание, которое никто не хотел прерывать. Двое ожидали действий или слов от третьего, а тот зевал, чихал, кашлял и шмыгал носом.       Через несколько секунд одеяло раскрылось, явив голову литератора.       — Всё-таки дышать чем-то нужно.....       — Это да, Сашенька, это да. — согласился с ним Бенкендорф, а потом лёг рядом.       Пушкин с опаской посмотрел на обоих. Он чихнул, а потом кивнул сам себе.       — Хорошо. Лекарь нужен будет, но только утром. Нечего среди ночи будить его. — произнёс поэт, закрыв свои глаза.       — Хорошо, Сашенька. — Николай Павлович аккуратно положил свою руку на его щёку. — Царапать не буду.       — Бить не буду. — Александр Христофорович тоже положил свою руку на чужую щёку.       — Сделаю вид, что я вам поверил. — Александр Сергеевич закрыл свои глаза, начиная засыпать.       "И на этом спасибо...." — Бенкендорф и Романов радостно переглянулись.       "Я ведь я сейчас правда им поверил...." — на грани сна подумал Пушкин.       Государь и граф с удивлением смотрели на спящего поэта, который иногда кашлял и часто шмыгал носом.       — А ведь мы с тобой и правда два идиота, которые не сразу заметили лихорадку.... — печально произнёс Николай, сделав свой взгляд виноватым.       — Мы с тобой очень виноваты.... — согласился с ним Александр, печально выдохнув.       Сашенька почувствовал жар и раскрылся. Но совсем скоро поёжился и перелёг поближе к источнику тепла, а именно к Романову, которого обнял.       Государь нежно улыбнулся и обнял его, накрыв всех троих одеялом.       — Не боишься заразиться? — тихо спросил граф.       — Мы оба заслужим заразиться от него. — ответил император и печальный вздох показал согласие с этими словами.       Раздалось чихание, потом одеяло снова раскрылось. Поэт перевернулся на другой бок и теперь обнимал главу жандармов.       — Может на него наденем рубашку?       — Он всё равно его скинет. У него жар.       — Они сошлись. Волна и камень, Стихи и проза, лед и пламень Не столь различны меж собой. Сперва взаимной разнотой Они друг другу были скучны; Потом понравились; потом Съезжались каждый день верхом, И скоро стали неразлучны. Так люди (первый каюсь я) От делать нечего друзья.       — Ваше Величество, неужели нам правда нравится, когда Сашенька читает нам "Онегина"? — поинтересовался Бенкендорф, аккуратно обняв поэта.       — Нам просто нравится Сашенька.... — покачал головой Романов, грустно улыбаясь.       Пушкин на это оглушительно чихнул, а потом сам дотянулся до одеяла и укрылся.       — Нам бы тоже пора спать. Спокойной ночи.       — Спокойной ночи.       Совсем скоро Александр и Николай спали, а другой Александр метался между ними.

****

      Утром Саша открыл глаза и увидел пустую постель. Он был заботливо укрыт и в своей рубашке.       — Доброе утро, Сашенька. — произнёс Александр, который только что вошёл в покои вместе с завтраком.       — Доброе.... — Сашенька зевнул, а потом несколько раз чихнул.       — Лекарь у тебя уже был. Лекарства скоро должны будут принести. — Бенкендорф поставил перед поэтом поднос с завтраком. — Приятного аппетита.       — Спасибо. — Пушкин сел и принялся за завтрак.       В покои незаметно вошёл император, который сел рядом с графом и стал наблюдать за литератором.       — Вы меня нервируете. — поэт посмотрел на них, а потом закрыл глаза. Он чихнул и закутался в одеяло, потому что почувствовал холод.       — Сашенька, ты как? — с тревогой спросил Николай, когда поэт несколько минут сидел без движения.       Вместо ответа Александр Сергеевич чихнул и открыл глаза.       — Идите к чёрту! — он стал кашлять. Одеяло раскрылось, потому что стало жарко.       — Обязательно, Сашенька. — согласился глава жандармов, подавая стакан воды.       — Но только если вместе с тобой. — произнёс император, а потом поправил на поэте рубашку.       Пушкин чихнул и дёрнулся головой. Он почувствовал холод, поэтому укрылся одеялом.       — Сколько сейчас времени? — после этого вопроса последовал зевок.       — Десять часов утра. — ответил Бенкендорф, а потом забрал пустой стакан.       — А от меня вы чего хотите? — Александр Сергеевич закрыл глаза и был готов лечь обратно.       — Для начала твоего выздоровления. — Николай Павлович помог больному лечь.       — Идите к чёрту..... — поэт лёг на бок и обнял одну из двух подушек.       — Сашенька, ты ведь знаешь, что это моя подушка? — спросил Романов, легонько улыбнувшись.       — Зато тепло и мягко! — Пушкин на это чихнул.       — Если хочешь спать, то спи. — Бенкендорф аккуратно поправил подушки.       — Идите оба к чёрту.... — лениво произнёс литератор, а потом начал кашлять.       — Скоро принесут лекарства? — тихо спросил граф у императора.       — Должны будут сейчас принести. — ответил государь, и в этот момент в дверь постучались. — А вот и лекарства.       — Сашенька, пора принимать лекарства. — начальник жандармов аккуратно коснулся поэта, но тот уже спал.       — Не буди его. — Николай покачал головой. Он поставил лекарства на тумбочку и поправил одеяло.       — Желание любить.... — тихо проговорил Александр.       — Что?       — У меня возникло желание любить, а не обладать....       — У меня тоже.... — после небольшой паузы согласился с ним государь.       Со стороны спящего раздались чихание и насморк. Саша как будто что-то или кого-то искал.       — Он такой милый, когда спит.       — Он милый и когда не спит. — небольшое молчание. — Но когда спит — он милее.       Раздался смех от обоих властителей, которые аккуратно легли рядом с Сашей.       — У нас сегодня выходной?       — У нас сегодня выходной!       Пушкин после этих слов несколько раз чихнул и обнял Бенкендорфа, который показался ему ближе.       — А во дворце об этом знают? — спросил он, аккуратно обняв поэта.       — Узнают! — ответил Романов, спрятав взгляд.       — Значит, не знают.... — граф нежно провёл рукой по кудрявой голове.       Литератор чихнул и перевернулся на другой бок, обняв императора, который аккуратно погладил его щёку.       Вскоре Саше стало жарко, поэтому он раскрылся, перед этим повернувшись на спину.       — Желание любить....       — Что за желание любить? — Пушкин открыл глаза и сонным взглядом посмотрел вправо и влево.       — Просто любить тебя.... — Бенкендорф стал аккуратно перебирать кудрявые пряди.       — Хватит уже говорить о любви.... — на середине своей речи поэт зевнул, а в конце закашлялся.       — Сашенька, выпей лекарства. — Романов принёс нужные таблетки и стакан воды.       Пушкин со вздохом сел и выпил лекарства, после чего сразу же лёг обратно.       — Хватит говорить о любви! Вы же на самом деле не испытываете её! — произнёс он, закрыв глаза.       — Мы правда любим тебя! Мы поняли это тогда, когда чуть не потеряли тебя! — аккуратно взяв его за плечи, прокричал Бенкендорф.       — Мы чуть с ума не сошли от беспокойства за тебя! Мы очень сильно переживали за тебя! — Романов стёр слёзы, которые стали течь по чужому лицу.       — Ваши действия говорили не о желании защитить, а о желании наказать....       — Нами руководствовалось желание обладать.... Обладать твоими телом и душой....       — Мы думали о твоём теле, а не о душе.....       — Теперь нами руководствуется желание любить....       Николай и Александр стирали чужие слёзы и успокаивающе гладили по голове.       — Идите к чёрту.... — только и смог произнести Сашенька, смотря на них по очереди.       Его и без того уставшие глаза стали напрягаться ещё больше, отчего начали болеть, а насморк из-за слёз начал усиливаться.       Наконец он стал успокаиваться, а потом почувствовал сильное желание спать. Саша зевнул и снова закрыл глаза.       Романов и Бенкендорф всё так же держали свои руки в его волосах и на щеке, когда Пушкин переложил их на свою грудь, чтобы они почувствовали стук сердца.       — Сашенька?....       — Слышите, как моё сердце стучит?...       — Я думал, сердце позабыло Способность легкую страдать, Я говорил: тому, что было, Уж не бывать! уж не бывать! Прошли восторги, и печали, И легковерные мечты… Но вот опять затрепетали Пред мощной властью красоты......       Александр Христофорович не знал, как эти строчки появились у него в голове.       — Красивое стихотворение.... Сами написали?.... — Александр Сергеевич был настолько сонный, что не признал своё же стихотворение.       — Сашенька, это ты написал.... — мягко произнёс Николай Павлович, убрав свою и чужую руки.       — А, понятно....       Наступило молчание. Литератор медленно засыпал, а граф и государь с нежными улыбками смотрели на него.       — Я люблю вас.... — поэт уже практически уснул, когда произносил эти три слова.       — Мы тоже, Сашенька, мы тоже.... — Романов и Бенкендорф аккуратно обняли Пушкина, который окончательно уснул.       Раньше Романовым и Бенкендорфом двигало одно желание — желание обладать, а теперь другое желание — желание любить....