Губы вкуса морошки.

Погода в этот день не радовала. Мело с самого утра. Задувало под шинель, мелкими осколками снежинок врывалось в плоть. Спустившись под мост, Аркадий почувствовал, как тяжелые лапы стихии не добираются до него под деревянными опорами, но спокойствия это не добовляло. У самого края, под градом белых мух стояла одинокая фигура. Стояла уже давно, острие коньков погрязло в слое свежевыпавшего снега. Полы черного пальто взмывались при каждом порыве ветра, как огромные крылья дьявола. А Алекс и был тем самым дьяволом. Трубецкой подкатывает ближе, сохраняя дистанцию. Они пришли сюда поговорить, а не любоваться искорками в глазах друг друга, трогать за дрожащие от вожделения плечи и целовать покрасневшие губы. Когда Тарасов оборачивается, кажется будто пурга не только в Питере разбушивалась, а под самую кожу, в районе сердца засела. Глаза, когда-то огнём горевшие в сплошной лед превратились, исполосованные его, Аркадия поступками. Бесшумно Алекс ближе оказывается, голову набок закидывает, подставляя от чего то пустую, ничем не прикрытую шею. -Я готов оставлять на тебе миллионы следов. Шептал во влюбленном безумии Аркадий, снова и снова прикусывая нежную кожу. -Тогда ты легко сможешь меня опознать. Смеялся карманник, царапая плечи короткими коготками. Сейчас же, под шумом не то вьюги, не то разбушевавшегося сердца, Аркадий видит, как эти самые коготки в ладони впиваются, оставляя кровоподтеки. -Слово офицера? И Трубецкой сам себя убить готов, как эта фраза из родных уст разочарованно звучит. -Алекс, я... Тонкая, покрасневшая от мороза рука останавливает пустые оправдания. Аркадий слово своего не сдержал, наплошал и предал. -А если вдруг, мои ребята к тебе в лапы попадуться? Алекс будто никогда не умел молчать. Даже тогда, когда князь в него неторопливо входит, покрывая грудь поцелуями, да полувстваший член ласками изводит. -Я постараюсь смягчить их приговор. Тонкие кисти одной рукой над головой закрепляет, к простыням прижимимая. -Обещаешь? Спрашивает, выгибаясь на стоне. -Слово офицера. На столе от задувавшего в окна ветра потухла свеча. Только вот слово офицер не сдержал. Не смог. Не в его конпетенции это было. Вяземский за свою дочь решил сам за дело взяться, а того, кто сию неприятность допустил, от дела отстранить. -Прости. Единственное, что может сказать, смотря на измученного виной парня. Алекс сбежал тогда. Вместе с Трубецким сбежал, оставив парней на растерзание милиции. -Никогда. По щекам раскрасневшимся горячие слезы текут. Аркадию их сцеловать хочется, на колени встать, да о пощаде молить, только тело не слушается вовсе, да и Алексу не это сейчас нужно. -Завтра я сдамся Вяземскому. Осознание бьет под дых. Он пришел сюда попрощаться. Ткнуть носом в грязь, добить на последок. -Алекс? Тарасов его за грудки хватает, к себе резко притягивая, от чего воздух резким порывом изо рта вырывается. -Никогда. Никогда не простит. Поцелуй выходит смазанным, губы от холода еле шевелятся. -Твои похожи на клубнику. -фу, какая банальщина! Хохотал Алекс, головой возлежа на коленях князя и поедая эту самую клубнику. -А мои? На минуту в воздухе повисла тишина раздумий. -Твои похожи на морошку. Такие же кислые и... Губы Алекса похожи на ножи. Они режут под душу, по самое сердце. Выризая из тела, то что когда то жило и любило. Аркадий не замечает, как Алекс, спотыкаясь и падая замершими руками в снег, не видя дорогу заплаканными глазами уезжает к пепелищу корабля. Метель бушевала в столице до самого утра, потом еще пару дней расследования и завершилась внезапным солнцем, освещающим закутанную в жесткую ткань фигуру на висилице.