дофамин

             одеяло может и укрывать, и греть, и душить. в зависимости от ситуации и от того, как вы себя сегодня чувствуете.                     

***

                    недели проносятся перед глазами незаметно: один раз моргнёшь – прошла одна. моргнёшь дважды, а месяца-то уже и нет.              лололошка плохо воспринимает время, и, почему-то, никогда не опаздывает на важные встречи. даже когда выходит из дома в последний момент.              он хочет есть, хочет спать, иногда ему не хватает сил. спешит к третьей паре, даже когда она в начале двенадцатого дня, а он снова заблудился в часах.                     

***

                    лололошка нетерпелив, потому что ему нужно всё и сразу: кофе через секунду после заказа, первым сдать экзамен на сессии, жаркое лето после противной зимы. он не любит слякоть от снега.              лололошка бегает по коридору университета как ошпаренный, уворачивается между людьми и замечает у кого-то родинку под глазом.                     

***

                    джону не хочется обниматься. бо́льшую часть времени. он думает, что это неприятно и почему люди хотят это делать, а потом сам гасит в себе мысли о том, что хочет нежиться.              нет.                     

***

                    джону кажется, что он живёт в каком-нибудь ромкоме или типа того, потому что не может описать свои чувства, когда видит лололошку и боится к нему подойти.              нет, не боится. он просто немного нервничает, а потом всё равно не подходит, потому что кто-то его окликает.              джона почти бесит это лето, потому что оно запомнилось.                     

***

                    искрится.              он горит-блестит-сверкает, светится как лампочка, а у джона заканчивается словарный запас, когда лололошка начинает с ним диалог. нельзя же так, джон ещё не придумал этот сценарий у себя в голове. даже не предположил.              он не помнит, о чём был разговор, как долго шёл, но теперь у него есть номер лололошки и страх писать первым.              когда джону звонит лололошка, он пугается и пропускает один вызов, когда перезванивает, линия занята, и они пытаются друг другу набрать одновременно.              джон сдаётся, и мирно ждёт, когда на экране появится контакт. почему они болтали так долго, он вообще не в курсе.                     

***

                    ночной воздух, почему-то, тёплый, хотя должно быть наоборот.              джон стоит у открытого окна, и в его голове шатаются-бьются мысли так же, как парта на кривом полу или копейки в полупустой копилке.              вдалеке страшно мигает фонарь и разгоняет ему раздражение.              джон откуда-то слышит голос, напоминающий лололошку, и понимает, что думал о нём, похоже, слишком сильно, потому что когда смотрит вниз, видит его. лололошка улыбается и втыкает на джона, джон втыкает на лололошку в ответ, а потом мчится в коридор, забирая на ходу олимпийку так, словно от этого зависит его жизнь.              у джона снова закончились слова.              мне было скучно, – сразу говорит лололошка, не здороваясь, и продолжает: – поэтому я пришёл к тебе.              и что мне сделать? – джон прокашливается.              не зна-аю, – он отворачивает голову в сторону, а потом смотрит на джона, заискивающе, – пройдёмся?              джон вздыхает и кивает, а потом говорит, что сбегает переоденется. ему кажется, что это всё придумал его сошедший с ума мозг.                     

***

                    лололошка комментирует всё, что видит вокруг: читает надписи на магазинах, объявления на столбах и маты на каждой бетонной стене. джон шутит, что лололошку ему послали вместо магнитолы или радио на кухне.              

[заглушает тревожность]

                    он не обижается, никогда бы не стал. лололошка не может, потому что у него в днк такое не прописали.                     

***

                    в черепе гуляет воздух от того, как джону с лололошкой хорошо-приятно-легко.              сначала лололошка разрисовывает джонову руку чёрной ручкой. гелевой. смотрит на несимметричные углы и поплывшие по коже чернила, решает, что им нужна хна, и тащит джона через четыре квартала, два переулка и гавкающую на них собаку в канцелярский.              хну они нашли, а ровные руки лололошке – нет.              когда заканчивают, у джона руки изрисованы кривыми линиями со смелым названием «звёзды». он на пробу ведёт по одной из них пальцем, размазывая. лололошка хмурится, даёт ему подзатыльник, а потом сам снимает корочки засохшей хны.              у джона в голове театр. может быть, цирк. гулкие слова прыгают-скачут-летают как акробаты или легкоатлеты. меняют одежду на пестрящую за секунды, а потом убегают за кулисы и меняются на других актёров.              он не может собрать воедино то, что думает про лололошку, потому что мысли расходятся с шарудением обёртки от конфет: они его напрягают, поэтому хочется заткнуть уши берушами и лечь спать.              сон, тварь противная, бежит в другую от него сторону.              джон рассматривает рыже-коричневые (больше, всё-таки, рыжие) звёзды на предплечье, а потом снова пытается уснуть.              беруши, кстати, никогда не помогали.                     

***

      

      слова – маленькие и незначительные. слова умеют раздуваться-пушиться как листва деревьев в южном апреле, или как цветение белых одуванчиков.              джон не может подобрать слова. всё, чего ему хочется, чтобы лололошка залез ему под мечевидным отростком, пробрался по рёбрам к сердцу и лично с ним [сердцем] поговорил.              но пока что они просто гуляют, а лололошка знает, почему листья в живописи не пишут чистым зелёным. ему некогда разговаривать с джоновым сердцем, пусть сам как-нибудь.                     

***

                    я не умею целоваться, – лололошка вбрасывает это в разговор неожиданно, – а ещё чинить розетки. – и смеётся.              ты сам как розетка, – джон говорит это с важным видом и игнорирует первую часть предложения лололошки.              значит, так, да? – он щипает джона за рёбра безмерное количество раз. получает себе такое же число синяков в ответ.                     

***

                    потерянные вещи где-то лежат, ведь в жизни ничего пропасть не может. только сгнить в земле через десять-двадцать-пятьдесят-бесконечность лет.              потерянные вещи – как люди, которые уходят из твоей жизни, смотря куда, зачем и как. джон людей не терял, они сами его бросали по неведомым ему причинам.              в школе дружить с ним не особо кто-то и хотел, хотя, казалось бы, умных любят и хвалят. джона называли зазнайкой так часто, что ему пришлось зазнаться, чтобы соответствовать.              у него на руке дурацкая дешёвая фенечка. беспредельно оранжевая, и так же беспредельно ему нужная, как лололошка, например, но он не вещь, он – человек, у него есть чувства и нервы, есть трапециевидные мышцы шеи и дельтовидные (и ещё парочка рядом) – плечей, на которых лололошка тащит неприятный характер джона.              лололошка не считает джона трудным, он же не подросток. к нему нужно правильно подойти, потому что никто другой этого делать не хотел, и у джона осталась только та бедняжная фенечка.              ему не трудно. лололошке, в смысле.              считает, что некоторые слишком идиоты, чтобы понять джона. поэтому изгибает брови параболой к переносице, когда джон, хихикая, рассказывает, что с ним никто не общался.                     

«расслабь, – говорит, – мышцу гордецов, тебе не идёт хмуриться. – и смеётся громче»

                    лололошка думает, что джон удивителен.              не скромный, но если похвалить, у него краснеют уши, и он начинает важничать; попросишь помочь – джон строит из себя героя, а если ещё и потом сказать, что я-бы-без-тебя-не-смог, то у него заблестят глаза как хрусталь на солнце.                     

«а ещё он чешет кончик носа, когда смущён. – лололошка держит эту мысль при себе»

                    он влюблён впервые в жизни.                     

***

                    у джона дурацкая сумка-почтальонка и он цепляется ей везде, где только можно, но менять на другую не хочет. привык.              лололошка просит положить туда свои вещи и заставить джона её тащить, потому что сам бегает с одним телефоном в руке. в карманах лололошки – чеки-бумажки-обёртки, в карманах джоновой почтальонки – мат вперемешку с пылью, один на двоих павербанк и навязчивое чувство из-под рёбер.              периодически оно вылазит и джон засматривается на лололошку сам себя не контролируя. он видит родинку за ухом и, наверное, хочет её поцеловать.                     

***

                    иногда джон не тревожится, а лололошка не опаздывает. в голове кто-то кричит «безобразие!», но так жизнь кажется легче.              ты – бестолочь. – джон говорит это не для того, чтобы оскорбить.              а у тебя сумка грязная. – лололошка пожимает плечами, слышит: «а ты на чужие сумки не заглядывайся» и улыбается. снова начинает трындеть, пока джон бубнит и пытается отряхнуть почтальонку от «какой-то хрени, как она вообще тут прилипла».              

***

                    оба бегают от своей влюблённости уже месяца три. зачем и когда влюбились не знают, потому что сами себе не признаются.              лололошке не терпится сказать настолько сильно, что по ощущениям для джона это будет чувствоваться как взорванная в черепе хлопушка с конфетти.              лололошка хочет собрать весь млечный путь в карман и ненавязчиво подкинуть джону под подушку, чтобы не говорить напрямую. джон умный, поймёт.              желудок грозит разорваться каждый раз, когда лололошка видит джона: поцеловать-обнять-занежить, а потом повторить, пока сердце не угомонится и ногти не будут не погрызены.              всё, что ему остаётся делать, это пока что просто брать его за локоть и тащить в магазин за сухариками.                     

***

                    джон слушает всё, что рассказывает лололошка, и он об этом знает.              ...и он такой, типа, знаешь, чё делает? – он мычит, подстёгивая лололошку продолжать. – прыгает с этой, чё это было? балки, наверное, а она ломается.              я хочу тебя поцеловать, – джон говорит это вслух.              ой. ой.              не перебивай, ну! дай я щас дорасскажу, а потом целуй, сколько влезет. – и продолжает пересказывать, как какой-то из его друзей потом ходил с ногой в гипсе.              джон молча слушает его дальше. не целует. губы зудят от того, насколько хочется.              оба делятся секретами как частичкой души. лололошка не заставляет: он сам отдаёт тайны как купюры кассиру, а джон неохотно делится, будто за слово его казнят.              я не всегда был таким... эм, закрытым, наверное, – джон говорит это после минутной паузы и смотрит на лололошку, – меня просто не хотели слушать, только недавно это понял. знаешь, что самое обидное?              что ты на них не злишься? – джон кивает и складывает руки в замок. – я бы тоже не злился, не умею. – хмыкает.              джон слабо улыбается: его впервые поняли, его услышали и продолжают разговор дальше.              всё равно неприя-ятно, – всё-таки хихикает. – не хочу больше о грустном. мне [нам] нужно погрызть что-нибудь вредное.              я знаю, где мы щас можем купить что-нибудь вреднее тебя, – лололошка получает в ответ «а ну, цыц» и улыбается, обзывая джона нюней.                     

***

                    по-моему, нам пора лечь спать. – лололошка стоит с джоном у открытого окна балкона, озвучивая время на телефоне: – пять ноль три.              поздно уже ложиться, – джон задумывается, – или рано?              да хрен его знает. время придумал идиот. – лололошка слышит смешок джона. – у меня уже крыша едет от этого всего.              она у тебя, в принципе, всегда едет, – он достаёт пачку сигарет и смотрит на последнюю. – на двоих?              если бы ты со мной не поделился, я бы оскорбился, – лололошка хлопает по карману шорт, ища зажигалку. – дай.              так, а если конкретнее? от чего крыша едет-то? – джон ожидает услышать что-угодно.              лололошка пытается щёлкнуть зажигалкой так, чтобы не натереть себе на подушечке пальца мозоль. отдаёт её и сигарету джону со словами «она меня задрала, давай ты».              я, блин, даже не знаю, как это описать. – он разводит руками: – типа, всё вокруг бесит: время, люди там какие-то, сигареты заканчиваются – на них деньги тратить надо, а меня это бесит, а если бесит, то крыше финита ля комедия. ты меня тоже, кстати, бесишь.              а я-то чё уже сделать успел? – джон отдаёт ему закуренную сигарету.              да ты такой красивый тут ходишь, – затягивается и, выдыхая дым, продолжает: – весь умный из себя; у меня мурашки по коже, когда тебя вижу, заманал уже. – лололошка облокачивается на подоконник и смотрит на джона: – ты, кстати, поцеловать меня обещал, и где?              я не обеща-ал, – игриво. – я сказал, что хочу, а ты рассказывал и рассказывал, никак не выловить. – джон улыбается с клокочущим сердцем и отобранной снова сигаретой. истинные рёбра скоро не выдержат и сломаются, а за ними посыпется всё остальное.              ты у нас, типа, джентльмен? дай сюда, – хмурится и отбирает последние две затяжки.              докуривай. меня воспитывали, в отличие от тебя, бе-е-естолочь. – он тычет его в бок, и лололошка отскакивает.              я тут ему чувства настежь, а он мне рёбра считает. ты адекватный? – лололошка тушит окурок об керамическое блюдце. пепельницы дорогие и некрасивые, много чести.              двенадцать пар насчитал. я априори не могу быть адекватным, потому что влюблён в позорника, – джон отходит, открывает дверь балкона и задумывается: – стоять-бояться. – машет ладонью к себе, – подойди сюда.              так стоять-бояться или идти? – лололошка впервые за разговор улыбается.              джон не отвечает, а лололошка всё-таки изволил подойти.              вопросы мне тут не задавай, момент портишь, – джон кладёт ладони ему на плечи, ведёт к челюсти и жмёт пальцами под ушами. лололошка корчит лицо. неприя-ятно. джон перестаёт издеваться: – я тоже нецелованный. у меня отношения были разве что с домашкой, и то, иногда не очень. – улыбается.              научимся. – лололошка шмыгает носом просто для галочки.              джон закрепляет фразу, сцеловывая её.              для лололошки это ощущается как ожог.                     

***

                    немного разминулись.              лололошка ускакал от него между рядами магазина, что джон его потерял. он ходит между рядами, вертит головой и пытается выглянуть это сумасшествие между разноцветно-вырвиглазными, иногда тоскливо серыми, полками.              джон находит лололошку смотрящего в камеру на потолке.              ты прикинь, вот целый день сидеть где-то в коморке, и смотреть как люди ходят по магазину, – утверждает, – я бы с ума сошёл.              с ума ты сошёл давно, – джон тоже втыкает в камеру, а потом поворачивается к лололошке, – тебе только бешенства не хватает.              почему тут нельзя купить другого тебя, чтобы мозги мне не выносил? – лололошка всё-таки смотрит на джона.              тогда ты бы сдох от скуки, – он хмыкает, – и нецелованный.              лололошка пихает его в плечо с возмущёнными словами «кто бы, блин, говорил».                     

***

                    джон мучает фенечку и лололошку вместе с ней. только фенечку он не целует, а вертит вокруг запястья, потому что эмоций слишком много.              лололошка целует джона в ответ. ему нужно внимание-любовь-нежность. иногда его можно подъебать, но это для профилактики.              шея обожжена: она не болит, только приятно напоминает и немного покалывает чувством нужности. джон ждёт каждый поцелуй. уши краснеют, а кадык – ходит как маятник часов по вертикали.              маятник немного нестабилен.              мне жа-арко, – лололошка отлепляет джона от себя, – отцепись, кому говорю! – пихает его в плечо.              ну ты и падла, конечно, – джон посмеивается, – к нему со всей любовью, а он ко мне так, значит.              воды мне лучше дай, а не возмущайся. – лололошка машет на себя рукой, как веером, – зацеловал-загрел-заобнимал на полвека вперёд.              а ну, не жалуйся мне тут, позорник. – джон передаёт бутылку лололошке. – может, тебе ещё и окно открыть? – с шутливой претензией.              только хотел попросить, да. – хихикает и отпивает, а потом слышит:              я щас специально не открою, чтобы ты задохнулся. – джон закатывает глаза, – ещё и без «пожа-а-алуйста, джон, ты самый лучший, великолепный, идеальный». – кривляет лицо, но всё-таки идёт открывать форточку. садится обратно на край кровати, рассматривая, как лололошка втыкает в одну точку. охлаждается.              потом смотрит на него.              лололошка смотрит на него так, что у джона сердце снова бесится, как птица в клетке. даже похоже: птица – в клетке, джоново сердце – за рёбрами.              есть люди – ветер, есть люди – зелёные долины. как лололошка. свободные, безмятежные и лёгкие. с ним всегда просто, что бы он ни вытворял, что ни говорил, и как бы ни возмущался. приятный, как летняя тень от деревьев или майский рассвет.              есть люди – лабиринт, или, например, цветок. лабиринты бывают до жути запутанные, как в страшных фильмах, а есть такие, как в детских журналах, которые за один момент пройдёшь.              цветы – хрупкие. не та почва и они возьмут, и не приживутся, возьмут и погибнут; с ними нужно осторожнее и деликатнее, защищать от непогоды, ставить на солнечный подоконник и вовремя поливать.              с цветами нужно разговаривать, а лабиринты пройти, даже если теряешься, даже если не с первой попытки. в итоге, выйдешь на свободу.              джон – оба этих случая, и лололошка об этом знает. он ласков-весел, даже когда у джона рвётся нитка у фенечки, обещает сплести новую.              джон думает, что хрен с ней, ниткой, и фенечкой как таковой, перед ним стоит человек с глазами, в которых блики – рассыпанные в небе звёзды, как те, которые рисовались когда-то ручкой, а потом наводились хной.              он так безнадёжно влюблён в лололошку, что хочется его съесть, а потом взорваться, потому что вселенная огромная и в желудок она не поместится.                     

***

                    каждый раз, когда лололошка валяется без футболки, джон рассматривает его спину. плечи.              на них безмерное количество веснушек, будто струсили с волос песок или рассыпали упаковку блёсток.              откуда ты такой веснушчатый вылез? – джон не стесняется их трогать, – на тебе вся звёздная карта. – проводит большим пальцем по линии шеи.              лололошка хихикает: «щекотно» и прижимает голову к плечу.              на плечах немеренное количество созвездий: их соединения ломаются зигзагом, и изгибаются, как графики функций. джон теряет линию в который раз, когда натыкается на ещё одну родинку. они выделяются контрастностью и перетягивают на себя внимание как камертон тёмного среди светлых пятен.              они тоже хотят внимания.              иногда мне кажется, что я тебя выдумал, – джон говорит это, не прекращая рассматривать плечи лололошки, – ты такой... невозможный и нереальный, что я думаю, если ещё раз на тебя посмотрю, то расплачусь. – он валится на подушку, обнимая её руками. – хотя, с другой стороны, ты придурок необыкновенный. сигареты мои воруешь, падла такая, и не даёшь себя зацеловать.              я зацелованный на три реинкарнации вперёд, джон, – лололошка хмыкает, – мне просто жарко, когда ты на мне валяешься.              джон молчит.              мне казалось, ты в какой-то момент исчезнешь. – он запускает руку в волосы, – в смысле, что сознание прояснится, а я там, не знаю, в какой-нибудь психушке валяюсь, а потом мне дают что-то типа феназепама, и я снова в отключку.              не выдумывай, – лололошка тыльной стороной кисти гладит джонову щёку к виску, – я – реальный, ну? – приподнимается на локтях и смотрит на него.              убеди меня, – джон хмурится, – зацелуй мне всё лицо, для точности. – как приказ, но лололошка его таким не считает:              мамкин манипулятор, – смеётся, – тебе повезло, что тебе всё можно.              у джона краснеют уши так, что хочется закрыть их волосами, чтобы никто не видел. не получится: у него короткая стрижка, просто не дотянутся. сквозь поцелуи-перья он говорит лололошке, что он бестолочь.                     

***

                    у лололошки всё ещё кривые руки. не в прямом смысле, конечно.              ему кажется, что проводные наушники были созданы, чтобы пытать людей, иначе зачем они путаются так, что распутать их – квест без выхода. он психует.              распутай мне наушники, – джон смотрит на лололошку исподлобья. – иначе я их к херам щас выкину.              не выкинешь. миллионер что ли? давай сюда. – он вздыхает и протягивает руку, – сгоняй, чай мне сделай.              я в рабстве? – лололошка приподнимает бровь.              а я, типа, нет? – джон слышит сдавшееся «справедливо» и хмыкает. – не куксись, герой, у нас всё по справедливости.              лололошка уже с кухни кричит «тебе какой?», джон кричит в ответ «зелёный» пока пытается не доломать наушники окончательно. распутывает.              какого хера ты их так запутал? макраме проще понять, чем вот это. – джон аккуратно передаёт их в руки лололошки, после того, как он ставит чай на тумбочку. – спасибо.              да они сами, чё я-то сразу, – он закатывает глаза, – их в карман один раз кладёшь, а потом они в висельную петлю затягиваются. – и смотрит возмущённо.              джон смеётся над тем, как лололошка бесится. ставит чай обратно, подлазит к лололошке, молчит.              выпрашивает.              он понимает его без слов: выражение лица меняется и взгляд становится ласково-влюблённым. у лололошки горячее сердце и холодные руки, которыми он лазит джону под футболку, то ли погреться, то ли услышать:              

«дебил, холодно же!».

             сейчас джон не возмущается, потому что лезет целоваться. он описывает лололошку у себя в голове как июньское солнце или как противную весеннюю аллергию на пыльцу. надоедливый, жаркий, но солнце даёт холекальциферол и убирает тошноту, когда недостаток в организме.              летом умирать не хотелось. хотелось спокойной жизни, хотелось вернуться в детство и снова лепить на разбитые колени пластыри.              знаешь, если бы мы были на подсолнуховом поле, ты бы там затерялся. – джон целует лололошку в уголок губ и укладывается ухом ему ниже живота. тазовая косточка давит на подбородок.              не затеряюсь, – джон мычит ему что-то похожее на «почему?» пока лололошка прочёсывает ему волосы, – потому что подсолнухи оборачиваются к солнцу. – и ждёт, пока до него дойдёт.              у джона, кажется, замирает даже сердце.              ты отвратительный, – он говорит это не поднимая головы, пока лололошка смеётся. – и смех у тебя такой же. и вообще, ты плохо целуешься, весь подбородок потом в твоих слюнях. – джон щипает его за ляжку.              в наших слюнях, джон! мы оба ме-ерзкие, – лололошка тянет его за покрасневший кончик уха. – ползи сюда.              лето не должно было запомниться таким ярким, лололошка не должен был теряться в стрелках на часах, а джон – тревожиться.              его тело расцветает букетами полевых цветов, которые не должны были путаться в его волосах, как руки лололошки, из груди не должны были вылетать светлячки, а лёгкие не должны были зарастать лозой.              джон не хотел сплетаться корнями с землёй, поэтому сросся с лололошкой настолько, что не оторвать. нельзя отрывать, они же тогда оба умрут.              лололошка появился в его жизни, немного опоздав. появился с чувством взъерошенности, запахом пыли, немного костра и, наверное, неуклюжести. сплёл ему новую фенечку, поцеловал, связал с собой на веретене, заплёл в страшно красивое кружевное полотно и не отпускает.              лето могло быть другим, и джон бы его ненавидел.              лололошка случайно не позволил этому случиться.