Пчёлы никогда не спят в одиночку

Юнги хмурится и смотрит в окно – там серыми красками мажет ноябрь и ветер долбится в окна. Этот голос в голове звучал то тихой музыкой и неясным шёпотом, то барабанами из колонок и криками из громкоговорителей. Он уткнулся лицом в подушку, краем глаза разглядывая ножки стула. За стенкой снова разбилась чашка, а в коридоре остановились часы. Вода не помогает проснуться – только раздражает и льётся в глаза, скатываясь по щекам искусственными слезами. Хлеб на кухне почти засох, а мать ворчит на нерасторопного отца и матерится сквозь зубы от осколков стекла в ладони. На улице – холод могильных плит, и вид, в принципе, такой же – унылый и тошнотворный. Голос утих – на его место пришла новая попсовая песня, что он услышал вчера в интернете. На остановке таких, как он ещё много – таких же угробленных жизнью и собственноручно собирающих себе на будущее гробы. Тучи сгущаются над головами, грозя через секунду превратиться в дождь. Автобус приезжает, светя номером и останавливается, грузно выдыхая. Юнги ищет среди пассажиров его. Как обычно – у окна напротив дверей сидит, дышит в шарф и полусонно моргает, рассматривая машины на улице. Он оплачивает проезд, садится на место рядом и сразу же кладёт голову ему на костлявое плечо, игнорируя взгляды других людей. Он щекой прислоняется к его холодным волосам. – Знаешь, я всегда слышу твой голос, когда собираюсь сделать какую-нибудь херню. Точнее, сначала я думаю, что это шикарная идея, а если слышу тебя, то понимаю, что херня. – Мой голос? – Мин чувствует, как он улыбается. Его рука находит его руку и трёт пальцами бледную кожу. – Твой голос, когда собираюсь сделать какую-нибудь херню. – Ты собирался сделать какую-то херню? – Да, – он всё ещё не смотрит на него – впереди спинка сиденья, чья-то широкая спина и проход. – На самом деле, это не херня – я собирался ночью приехать к тебе домой. Но услышал голос и передумал. – И правда херня, – он берёт его вторую руку, – автобусы ночью не ходят, глупый. Юнги расплывается в улыбке, думает, что и пешком дошёл бы, дошёл, если бы он жил в другом городе, в другой стране или на другом конце мира. Он садится ровно и теперь смотрит на его лицо, отросшие волосы с маленькими завитками на концах, тёмное пальто и светло-жёлтый шарф, на родинку на верхней губе, ресницы и карие глаза, что с таким ущербным освещением кажутся блеклыми. А ведь это не так. – Хосок-а, можно с тобой сегодня? – Спрашивает неловко, ощущая, что собственные ладони под чужими касаниями стремительно теплеют. – Едь в универ, хён. А то ты и так много пропускаешь. Он говорит мягко, не отпуская его пальцев, прижимаясь своим плечом к его. Между ними не весна – лето, душные ночи со спасительным ветром, рассказы из детства, прогулки до утра, красные яблоки и фейерверки без причины и праздника, а просто потому что захотелось. – Я скучаю. И хочу к тебе. Автобус резко тормозит и ему приходится освободиться руку из капкана нежности и заботы, чтобы удержать его от столкновения со спинкой впереди. – Я тоже, – он садится ровнее и поднимает с пола упавшую сумку. – Завтра пятница. – Приедешь? – светлые глаза встречаются с тёмными. – Конечно. Сразу после универа, только зайду за вещами и сразу к тебе, – Юнги опускает слово “домой”, потому что дом там, где он, а не где мать, ненавидящая свет, и пустой отец без целей и мечт. – У тебя ещё и выходной. Хосок довольно жмурится и кладёт голову ему на плечо, обнимая предплечье: – Я нашёл рецепт лимонного пирога, приготовлю к твоему приходу. А ты мне обещал показать новые стихи и как играть на гитаре. – Я помню, – Юнги часто кивает и смотрит в окно, где его остановка всё ближе и ближе. Он целует любимые пальцы, встаёт и подхватывает рюкзак, всё это время стоявший в ногах, а потом наклоняется и прислоняется губами к прохладной скуле. Хосок оглаживает его всего добрым взглядом, любовью и немного усталостью, машет на прощание рукой. Мин машет тоже, но, стоя уже на улице, пока ветер врезается в него ледяным потоком, через ухо, добираясь до мозга. Юнги стоит так, пока автобус не уезжает совсем. Боже, как хорошо, что завтра пятница. В аудитории на удивление душно и неприятно. Хотя это лучше, чем дикий мороз, не свойственный для ноября. У него перед глазами пурга вперемешку с тоской и желание выспаться. Юнги про себя отмечает, что ещё никогда так сильно не скучал по человеку, а сейчас готов выть, как пёс, бежать туда, к нему. К нему на работу или в его омертвевшую квартиру, которая на первый взгляд кажется живой. Такая же, как и её хозяин. Юнги вздыхает и смотрит на преподавателя, который что-то неразборчиво бормочет, сидя на своём месте. Хосок в мыслях с объятиями, с невозможными глазами и чёрным чаем, с опущенными плечами и лохматыми волосами, с цветами на подоконниках и рыжим котом на диване, с синими венами на руках, с мокрыми от слёз щеками и долгими взглядами друг на друга и в никуда. Боже, как хочется к Хосоку. Телефон вибрирует, оповещая о сообщении. “Пчёлы никогда не спят в одиночку”. Вспомнишь лучик – вот и солнце. “Жаль, что я человек,” – печатает он в ответ и смотрит на трещину на экране смартфона. Через пару секунд прилетает: “Мне тоже”. День смазывается в непонятный ком из людей, разговоров, веток деревьев, беззвучных видео и скуки. Юнги почти у дома, в наушниках на этот раз метал, а с неба начинает идти снег. Как жаль, что он не пчела, а человек.