В черно-белом цвете

Регина растягивает губы в улыбке. Натянуто. Обманчиво доброжелательно. Кладёт подбородок на аккуратно сложенные на столе руки. И смотрит. Смотрит на подсвеченную софитами и лампами сцену, на цветные декорации, сконструированные и созданные бесспорно лучшими дизайнерами проекта, на подтанцовку в искуссно сшитых под тематику песни нарядах, смотрит на отблески, расцвечивающие тёмный потолок , на блики...Смотрит куда угодно, только не на черно-белый вихрь, кружащий в танце по сцене под начальные такты очередного, известного всем хита. Так до скучного ожидаемо, что Долматинец вновь приводит всех в восторг. Регина слышит, как Киркоров справа от неё охает, приподнимаясь с кресла, полный чистого восхищения, Тимур слева, обычно молчаливый, тихо мычит, вторя мелодии. И Регина, невольно, нехотя, всё же поднимает взгляд туда, куда ей так не хотелось смотреть, и вздрагивает, встречаясь своими глазами с глазами напротив: неподвижными, матовыми, такими пугающе неживыми...и уже не может не хочет смотреть куда-то ещё. Ей кажется. Нет. Она знает, что Долматинец смотрит на неё в ответ. Не человек, вовсе не знаменитость, скрывающийся под этим обворожительным образом пятнистой леди. А сама маска–этот, по-сути, обычный пластик, оживший за эти пять долгих недель, сделавший сам себе характер. Обретший душу. И это так пугающе, так интригующе, так...возбуждающе, что нет ничего другого, ни сейчас, ни когда либо ещё, способного вызвать схожие эмоции. Долматинец поёт, смакует каждую нотку, играется со своим воистину чудным голосом, как собака играется с костью, доставшейся ей от доброго хозяина на обед. И двигается на сцене, невероятно чётко и воздушно, заставляя смотреть на неё. Лишь только на неё. И Регина смотрит, не может не смотреть на хитрую черно-белую собачью мордочку, на серебристые пряди искусственных волос, свисающие двумя хвостиками из-под очаровательной, такой-же черно-белой шляпки, на галстук-бабочку, на аккуратный бюст и осиную талию, на бедра...на эти чертовски обворожительные бедра, так обидно скрытые за тканью черно-белого плаща. Далматинец танцует, следует четко заученным движениям, в какой-то пародии на балерину взмахивает руками, делая поворот вокруг своей оси. Подол плаща чуть поднимается, почти обнажая стройные ноги. Регина наклоняется, чуть ли не ложится грудью на судейский стол, вперившись взглядом в кружащюю в танце фигуру. Забывшись, потерявши весь свой образ соперницы, ревнительницы Сокола, полностью погрузившись в черно-белое безумие. Регина знает, что никогда не признается, ни коллегам, ни самой себе, какие запредельные чувства в ней вызывает Далматин–эта обворожительная наглая чёртовка с ангельским голосом и дьявольскими манерами. Регина надеется, что никто не заметит, каким взглядом она провожает каждое движение этих бедер, каждый взмах тонких рук, облаченных в мягкую ткань атласных перчаток. Но Далматинец замечает. Единственная из всех в этом шумном зале. Долматинец делает очередной пируэт, обнажая ноги, под гул овациий и дружное "Вау!" Но не для судей, и не для зрителей. А для НЕЕ. Долматинец улыбается. Конечно, это не отражается на самой маске, навечно застывшей с одним привычным всем выражением на хитрой собачьей мордочке. Улыбка прослеживается в танце, "проклевывается", как сказал бы Цыплёнок, в приятном бархатистом голосе, и просто витает в воздухе аурой самодовольства, в которой черно по белому читается: "Я знаю, каким взглядом ты смотришь на меня все эти пять выпусков. Даже не пытайся, ты никогда не сможешь скрыть от меня то, что принадлежит мне." "Восхищайся мной" "Забудь про Сокола" "Люби только МЕНЯ" И Регина не может ослушаться, наблюдая, очаровываясь, влюбляясь. Погружаясь с головой, безвозвратно, в танец, в песню, посвящённую только ей. Только ей самой! Они сливаются. Прекрасное единство цветного и монохрома, живого тела и мёртвого пластика, личности, созданной годами и образа, родившегося прямо здесь, на этой сцене. Как инь и янь. Но...всё должно заканчивается, не так ли? Иллюзия разбивается последней дребежжащей нотой. Её осколки теряются в шуме выкриков и апплодисментов. Регина часто моргает, смахивая навождение, пытается отдышаться. И слышит насмешливый, механически измененный голос Далматина: –Ну-у, отдашь мне моего Сокола, хмм? Регина кривится, и снова вступает в их с Долматином еженедельную перепалку, касаемую их взаимной неприязни, их всепоглощающей "любви" к Соколу и вечной наигранной вражды. Регина вновь становится собой. До следующего выпуска. До очередного номера с этой черно-белой, безумно раздражающей, особой. До первых нот очередной песни, пропетых в такой же степени безумно приятным бархатным голосом. До первых завораживающих движений этого гибкого тела по сцене. До взгляда...в эти пустые, но такие живые карие глаза.