романтика по понятиям

Перед университетом Скарамучча неизменно оказывался около кофейной будки, чтобы закинутся дозой кофеина и морально настроить себя на четыре пары без продыху. Каждое утро он выкуривал несколько сигарет и пил свой ужасный фильтр. Ужасный, потому что вкус не нравился, но кофе хотелось. А с молоком он его на людях не пил, потому что: «Мона, это по-пидорски». Это не назовешь внутренней гомофобией, потому что свою сексуальную ориентацию Скарамучча осознал и принял уже давно. Просто так вышло, что вырастила его улица, и всю жизнь он жил по понятиям, как настоящий ровный пацан. Пить «слащавый» кофе парням вроде него было табу. Если прознают — с клеймом петуха до конца жизни ходить будешь. И пусть Скарамучча давно не живет в том районе и даже городе, подобные забобоны переехали вместе с ним и выходить из головы не планировали. Подруга смеялась, но без вопросов заказывала латте с тонной сиропа, а после меняла его на холодный американо, который Скарамучча брал якобы для себя. И весь этот цирк, только чтобы бариста не дай бог не подумал, что он гей. Но когда был один, Скарамучча давился кислятиной типа эспрессо и строил из себя дохуя важного. Тяжело жить с тараканами в голове, но дурь не выбить за один день. В случае Скарамуччи — он и не пытается. Он боялся не пойми кого и чего и бегал от себя. Для него принять тот факт, что он гей — уже было огромным успехом. С остальной чернухой борьбы было куда больше. Он трясся за свою маскулинность, как за показатель того, что он все еще нормальный, такой же, как другие парни, которым нравятся девушки. Мона много раз пыталась растормошить его и объяснить, что дурацкий стакан сладкого кофе с трубочкой не делает его смешным и неправильным в глазах других, но Скарамучча и слушать не хотел. Ему было проще продолжать подавлять свои желания, чем принять их. Даже если это что-то настолько абсурдное, как молоко в кофе. Мона едва смогла уговорить его отращивать волосы, а не сбривать все каждый месяц под тройку. В остальном от него продолжало пасти ровным пацанчиком с района, вопреки желанию избавиться, наконец, от спортивок, и начать носить кашемировые пальто. В этом плане Скарамучча был тем еще трусом. Сегодняшний день ничем не отличался от остальных: косуха поверх черной футболки, черные треники, белые, начищенные зубной пастой адики, сигаретка меж указательным и средним, и дрянной кислый фильтр. Он не отошел далеко от кофейной будки, и хорошо мог видеть, как смазливый парень делал заказ. — Сразу видно, что пидор, — Скарамучча бурчит, затягивается и делает глоток. — Все пидоры пьют кофе с молоком. «Но жопа у него вкусная» — остается неозвученным. Парень выглядел уверенно в мягкой кофточке с клубниками, свободных шортах до колена и с кучей брюликов — в ушах, на шее, запястьях, в брови… Его волосы были заплетены в две маленькие косички с аккуратными бантиками вместо резинок, а губы увлажнял ягодный блеск. Вслух Скарамучча снова бросил бы что-нибудь грубое и обидное, но внутри у него все сжималось. Не сколько от чужого вызывающего внешнего вида, сколько от зависти, потому что парень очевидно не чувствовал себя неловко и неуютно в такой одежде. Многие смотрели с презрением, но ему дела не было. Скарамучча тоже пытался корчить недовольное лицо, но оказался очарован этим воплощением сахарной ваты слишком сильно. А тот и взгляда на него не кинул. Забрал свой заказ и убежал предположительно в сторону университета. Не будь Скара таким трусом на людях, обязательно попытался бы взять его номер. К сожалению, все складывалось так, что в этой жизни ему было суждено умереть с недотрахом и в одиночестве. Ничего тут не сделаешь.

***

А потом того парня с пидорским кофе он начал встречать почти каждое утро. И каждый раз чужая одежда выглядела все более открыто и по-блядски. Скарамучча прозвал этого черта «звездой». Хотел обидеть, но подруга сказала, что прозвище весьма и весьма милое. Уже через две недели сквозь зубы он смирился с тем, что запал. Что не менее важно — Звезда оказался далеким от образа сахарной ваты и клубничных пирожных. Он был воплощением чего-то из мифологии. Чем-то, что своим обликом заманивало на глубину — прямиком в свое логово. Он начал замечать, как из дальнего угла Скарамучча пилит его взглядом, и улыбался самодовольно, хищно. Как будто дразнил его, чертила. И, пока ждал свой тыквенный латте на кокосовом, крутил прядку на пальце, зыркая так игриво, что у Скарамуччи хуй на месте не лежал. И все. Эта падшая звезда на него только смотрела — ни слова, ни касания. А Скарамучча парень простой, как дверь. Эти игры ему ни о чем не говорили. Ему нужна была конкретика. Он жаловался Моне, а та широко зевала, без капли сочувствия наблюдая за муками друга. Скарамучча не знал, почему общался с ней вообще. Ни капли расположения к его ситуации. Ему, между прочим, никто так в душу не западал раньше! — В чем проблема подойти и заговорить, я понять не могу, — каждый раз спрашивала она. — Там же люди, — Скарамучча цыкает и руку выгибает так, как на районе могли только «заднеприводные». — Опять двадцать пять. Мучч, ты или знакомишься с ним или сидишь голодный, — Мону начинала утомлять эта песня. — Я жду, когда он первый подойдет. — К ссыкунам не подходят, малыш, — она всезнающе ему кивает. — А от тебя за милю трусостью воняет.

***

Спустя месяц этих гляделок и нытья подруге о том, как его, бедняжку, взглядом дразнят и с ума сводят, Скарамучча все же набирается смелости подойти. И у него даже голос почти не дрожал. Не обессудьте, наш ровный поц не из робкого десятка, но чужие впивающиеся в зад джинсовые шортики неумолимо выбивали из колеи и не давали и шанса на здравомыслие. Это было самым унизительным событием в жизни Скарамуччи. — Эм, привет? — он прочищает горло и пытается сделать лицо менее хмурым. Звезда поворачивается к нему, хлопая ресничками, и вблизи его лицо оказывается еще более миловидным. Аккуратный макияж, плохо перекрытые тоналкой тату на скуле и над бровью, два прокола под нижней губой, сияющие глазенки. Все это в куче делало парня милым настолько, что у Скарамуччи из груди рвался писк. Но ровно до тех пор, пока Звезда не открывает рот. — О, а я думал ты никогда не подойдешь, — он улыбается. — Интересно. Только вот… — Он проводит пальчиком по его плечу и говорит так, будто ему действительно очень грустно: — не знакомлюсь с неуверенными в себе ребятами. Казуха. Тот назвал свое имя в качестве аванса и сказал Скарамучче, что согласится познакомится с ним, только когда тот перестанет вести себя, как дебил. Потому что от вкусного кофе рожу не корчат так, как корчит он каждое утро. — Брутальные мальчики от сладкого кофе менее брутальными не становятся, — игриво шепчут ему на ушко. Скарамучча поражается такой наглости, но правоту Казухи было сложно не признать. А еще ему, если прям очень честно, хотелось потрогать чужой зад. Он рассказывает об этом Моне, и та смеется до поросячьего визга, потому что: «Он икона. Мучча, ты обязан нас познакомить». На следующее же утро Скарамучча демонстративно заказывает латте с конской порцией шоколадного и вишневого сиропов. Именно то, что ему нравится и что он с удовольствием потягивал бы по утрам. Он пьет его из трубочки, исподлобья метая молнии в Казуху. Вопреки всем принципам и установкам. Ради одного только чертенка в шкуре невинной овечки. А тот хихикает, ладошкой прикрывая рот, и накалывает на его красную трубочку салфетку с номером телефона, подмигнув. Скарамуччу до нервного тика раздражало, что этот парень так легко заставил его играть по своим правилам. Но у него был номер, и это, пожалуй, того стоило.

***

Место для их первого свидания кажется Скарамучче странным, потому что Казуха зовет его к себе домой смотреть фильм и есть синнабоны с арахисом и соленой карамелью. Не то чтобы домашние посиделки были чем-то из ряда вон выходящим, но именно на таком первом свидании Скарамучча однажды потерял девственность. Он полулежал на чужой кровати, тупо втыкая в ноутбук, пока Казуха кормил его булочками. Сидел при этом на его коленях с его руками на собственной заднице. Скарамучча почти заплакал от счастья, когда тот сказал ему «можно» на неуверенную просьбу. В общем, спустя часик-второй они вполне притерлись, чтобы сидеть так без доли смущения. Было комфортно. Казуха оказался интересным собеседником и человеком с непростой судьбой. Он рано покинул родительский дом и сейчас учился на архитектора. В группе его, как и дома, не особо любили из-за поведения и внешнего вида. А он, между прочим, через многое прошел, чтобы сейчас без стеснения и переживаний о том, что его осудят, одеваться так, как нравилось. — Одежда — всего лишь тряпки, которые скроены по-разному, — так Казуха говорил. — От принятия этого факта мне стало легче жить. А еще он сказал, что в Скарамучче увидел прошлого себя. — Не гопника, — уточняет Казуха. — Человека, который сам себе мешает жить в удовольствие. Мне захотелось помочь. Ну, разумеется, я не стал бы, не будь ты в моем вкусе. Скарамучча даже обижаться на это не смел, потому что, о боже, парень, который ему нравился до дрожи в коленках хотел помочь ему принять себя. Что более важно, он был в его вкусе! Казуха его не осуждал за неуверенность и даже извинился за ту глупую фразу о том, что с бесхребетными терок иметь не хочет. — Не пойми меня неправильно, — он неловко проводит рукой по голове, — это было частью терапии. В общем, он казался нежным и хрупким издалека, но Скарамучча уже понял, что это описание подходило больше ему самому, чем Казухе. Парень мастерски вел его, при этом даже не заходя в сторону интима. И эти ебучие булочки, боже. — Ну же, скажи «а», — он гладит его под подбородком, как собачку, когда Скарамучча слушается. — Умница. Казуха ждет, когда он прожует, и вдруг льнет ближе, чтобы широко провести по тонким губам языком и коротко чмокнуть. У Скарамуччи от такого сперма в мозг ударяет. Он бездумно давит на задницу Казухи и впечатывает парня в себя. — Ты дьявол ебучий, — он шипит, когда тот ерзает бедрами и задорно хихикает. Смешно ему, блять. А Скарамучче больно! Джинсы сжимают член, и он хочет засунуть его куда-нибудь побыстрее: в свой кулак, кулак Казухи, его дырку или рот, который не перестает говорить вещи, от которых Скарамучча чувствует себя псом. — Ну-ну, дорогуша, сбавь обороты, — Казуха только звучит заботливо, тогда как его морщинки у глаз собираются в хитром прищуре. — Разве я разрешал гавкать? Скарамучча без понятия, что происходит, но его «по понятиям» и «ровный пацан» растворяются в стоне, когда Казуха снова трется о его член задницей. — Блять, заткнись, или я… — Скарамучча скулит, потому что, что «я»? Угрожать Казухе трахом нельзя — кто знает этого черта и что он прячет в розовой коробочке с подписью «игрушки». — Пожалуйста, сделай что-нибудь. Умоляю, я сейчас сдохну. — Я вижу, — Казуха в притворстве вздыхает расстроенно, но быстро ныряет ниже — между ног Скарамуччи. Он ведет языком по члену сквозь джинсы и смеется, когда сверху слышит скулеж. — Не смей давить мне на голову — отгрызу хуй, — вполне серьезно предупреждает он и через секунду добивает: — У меня уже был один такой случай. Скарамучча сглатывает и опускает руки на простынь, чтобы сжимать хоть что-нибудь, потому что Казуха берет его в рот сходу наполовину, и от такого мозги плавит к чертям. Он боится опустить взгляд вниз, поэтому смотрит в потолок, дышит тяжело и скулит, когда Казуха возвращается к головке. Все это странно, потому что сосут ему, но чувство у Скарамуччи такое, будто за щеку берет он. Казуха доводит его до ручки одними только губами, и это невозможно терпеть. — Я сейчас кончусь, — сипит он. — Кончишь, ты хотел сказать? — Казуха отрывается и лениво надрачивает ему, мотыляя ножкой в воздухе. Скарамучча агрессивно машет головой. — Вау, — он улыбается и облизывается. Его рот перепачкан в сперме и слюне. Скарамучче хочется его поцеловать. — Ты что, девственник? — Нет, просто давно не было. — Ну, не удивительно. С таким-то подходом к жизни, — Казуха вдруг лезет выше, падая рядышком, и только потом возвращается к надрачиванию его члена. — Прости, малыш, сегодня без траха. Неприлично на первом свидании как-то. — Ты меня уже трахнул, — Скарамучча скулит. Пальчики Казухи мастерски гоняют по стволу, а его непринужденные касания к лицу делают только хуже. — Ртом. — Как скажешь, — Казуха улыбается и начинает двигать рукой быстрее. — Давай, маленький, ты хорошо справляешься. Маленький. Что за черт, — думает Скарамучча, когда внизу все сладко тянет от такого обращения. Тело сводит судорогой, и он кончает в кулак Казухи, крепко жмурясь. — Вот так, — Казуха снова улыбается хитро и проводит испачканными пальцами по губам, слизывая сперму так, будто это карамель из булочек, которые они ели. Скарамучче кажется, что если тот не прекратит, ему придется еще раз позорно дрочить, только уже в одиночестве и в ванной. Он думал, что Казуха заставит его отсосать себе с какой-нибудь изощренной пыткой типа удушья, но тот просто падает рядом с ним и снимает фильм с паузы. Обтирает пальцы салфетками, что положили в коробку с синнабонами и улыбается Скарамучче. А тот лежит в полном шоке. Перед глазами все еще вертолеты летали, и безмятежность Казухи на этом фоне выглядела жутко странно. — А ты? — В другой раз, — Казуха берет булочку из коробки и откусывает смачный кусок. — Фильм досмотреть хочу, интересно же. Скарамучча хлопает глазами, но не спорит. Не смеет. У него голова закружилась от такой резкой смены обстановки. Но, раз Казуха говорит про другой раз, значит, он не совсем облажался, когда стонал тут минуту назад не хуже имитирующих оргазм порно актрис. — Кстати, про откушенный член я пошутил. Скарамучча сокрушенно стонет, когда понимает: он будет умолять этого чертенка стать его парнем.