One Day

Как часто вам доводилось чувствовать себя настолько опустошёнными, что начинало казаться, будто вы наблюдаете за собой со стороны? Ваши движения становятся чужими — словно их совершает кто-то другой. Даже дыхание кажется не своим: тяжёлым, инородным, ненастоящим. А кислород, заполняющий лёгкие, обжигает изнутри. Плохие дни бывают у всех. Разрыв отношений, сложности на работе, переутомление, болезнь, опоздание на автобус по собственной вине. Мелкие и крупные неудачи случаются ежедневно — неприятные, но неизбежные спутники жизни. От них не застрахован никто. Но будто бы есть люди, которые занимают в списке невезения какие-то особенно приоритетные позиции. Дождь размывал очертания города, превращая его в калейдоскоп из бликов и мутных отражений. Город будто сам пытался утопить свою усталость в собственных отражениях. Лужи множились с каждой каплей, впитывая в себя свет вывесок, чужой, неуместно яркий. Этот свет резал глаза тем, кто опускал голову, надеясь, что промокшие кроссовки — самое худшее, что с ними случится сегодня. Люди спешили по делам. Редкие машины мчались по полупустым улицам. Даже бездомные животные перебегали от одного укрытия к другому, стараясь не попасть под ливень. Только одинокий юноша застрял посреди улицы, подняв голову к небу, позволяя дождю поглотить себя целиком. Он был одет не по погоде: тонкий светло-серый джемпер поверх белой футболки совсем не спасал от пронизывающего осеннего холода. У него не было ни зонта, ни цели. Ему некуда было пойти, его ни где не ждали. Он и сам уже не помнил, зачем волочит это бессмысленное существование. Струйки воды стекали по его лицу, затекая под мокрую одежду. Его слегка вьющиеся волосы распрямились под тяжестью дождя. Редкие прохожие, обходившие его стороной, бросали на него вопросительные взгляды. Он и правда выглядел чужаком в мире, где комфорт стал нормой. Дождь не входил в эту формулировку. В этом-то они и были так похожи. Но Хёнджин любил дождь. Во всех его проявлениях. Будь то лёгкий летний, приносящий свежесть после душных, выматывающих дней, или проливной осенний, затягивающий город серой вуалью, стирающей краски, заставляющей людей поёживаться от холода и сырости. Дождь был честен. Он не надевал масок, не пытался понравиться. Не лгал, как солнце, обещающее тепло, но сжигающее до ожогов. Дождь не обманывал. Не говорил «всё будет хорошо», когда всё летело к чертям. Он не улыбался фальшиво, не хлопал по плечу, не шептал: «Держись». Он просто приходил. И так же просто уходил. И как же смешно было наблюдать, как люди называют его «проблемой». Они прячутся под крышами и зонтами, бегут, ругаются, считают, что дождь портит их день. Но может, это их день с самого начала был фальшивкой? Люди — всего лишь пугливые эгоисты, испуганные обыкновенными каплями воды. Их общество всегда вызывало у него ощущение удушья, напряжённой тяжести в груди. Стоило кому-то попытаться подойти ближе — в голове тут же звонил тревожный колокол. Сложно доверять тем, кто предавал тебя снова и снова. Люди давно исчерпали лимит доверия. Вероятно, дождь останется его единственным и самым верным другом. Тем, с кем он встретит свой последний рассвет. Хёнджин хотел бы, чтобы дождь длился вечно — но он, как никто, знал: всё имеет начало и конец. И звучать эгоистично он не хотел. Только не так, как они. Он медленно пошёл вперёд. Не потому, что у него была цель. Просто хотелось уйти подальше от яркого света и людских глаз. Остаться наедине с дождём. Провести с ним приватную беседу. Поделиться мыслями, тревогами, глупыми надеждами — и, может быть, дождь принесёт облегчение. Медленные шаги промокших ног глухо отзывались по влажному бетону. Он приближался к мосту, что разделял сверкающий бизнес-район и погружённый в темноту спальный. Река внизу, неосвещённая, казалась особенно зловещей. Лишь редкие отблески фонарей касались её поверхности. В остальном же, всё, что ты мог увидеть взглянув вниз была тьма. Хёнджин остановился посередине моста, заворожённо разглядывая это зрелище. Вода бурлила, шумными волнами врезалась в бетонную поверхность небольшой пристани. А затем, всего на миг пропадая из виду, возвращалась — ещё яростнее и громче. У ближайшего фонарного столба, будто по расписанию, перегорела лампочка, погрузив юношу во тьму. Мрак позволил ему слиться с окружением, спрятаться от посторонних глаз. Он хмыкнул, растирая заледеневшие пальцы. В таком освещении он едва мог их разглядеть. Забавно, что единственный фонарь, вышедший из строя, оказался именно тем, под которым он стоял. Ну а как же иначе? Разве есть в этом мире кто-то, кого жизнь недолюбливает сильнее, чем его? Если и есть, он бы с удовольствием с ним познакомился. Вместе они могли бы основать Клуб Неудачников. Организовывали бы встречи, на которые не смогли бы прийти — из-за пропущенного автобуса, не сработавшего будильника или внезапного парада на улице. Собрали бы вокруг себя таких же, как они — людей, способных притянуть катастрофу даже к безобидной вылазке за хлебом. Возможно, всех их сразу раздавила бы фура, над которой водитель как раз потерял бы управление. Вот только найти кого-то, хоть отдалённо похожего на себя, казалось несбыточной, приторно-фальшивой мечтой. К счастью, дождь быстро смыл эти мысли, не оставив ни капли веры в такую фантастическую возможность. Хёнджин поднял взгляд в небо и прикрыл уставшие глаза. Те саднили от недосыпа, ставшего уже хроническим. Но спать не хотелось, несмотря на накопившуюся усталость. Призраки прошлого преследовали его на каждом шагу. А во сне догоняли быстрее. Он боялся, что полноценный отдых сломит его окончательно, заставит сдаться, опустить руки. Перестать бороться. Он печально усмехнулся, вспоминая, чего сумел достичь своим упрямством и болезненным желанием жить «как все». Отец умер от сердечного приступа, годами игнорируя проблемы с сердцем и продолжая надрываться, чтобы обеспечить семью всем, чем только мог. Мать не выдержала потери — она поспешила уйти за ним, не задумываясь о том, что сын первым найдёт её повешенной в ванной, когда вернётся со школы. Он попытался встать на ноги. Окончил школу, окружённый заботой бабушки и дедушки. Но возраст и здоровье не позволили им быть рядом достаточно долго. К своему восемнадцатилетию он остался абсолютно один. Предоставленный самому себе. Без малейшего понимания, что делать дальше и как жить. Но даже это не сломало его. Надломило — сильно. Но он верил: самое худшее уже позади. Старался игнорировать тех, кто шарахался от него, считая, что его род "проклят", или верил в слухи, будто он сам убил всю свою семью. Ключевое слово — «старался». Слова ранили больнее ножа, проходясь по разбитому сердцу, не давая старым ранам зажить. Они снова и снова рвались, образовывая всё новые уродливые рубцы. Со временем он превратился в замкнутого, грубого, отстранённого юношу. Жил учебой, работал, не просил ни у кого помощи. Даже когда из него делали чудовище и желали смерти открыто. Даже, когда был в шаге от смерти из-за истощения, он не принял бы кусок хлеба из чужих рук, если бы не заработал его сам. Ему не нужны были ни подачки, ни жалость. Всё в его облике кричало: не подходи. Хмурый взгляд, вечно недовольное лицо, отстранённая холодность. Он сам себя отгородил — и это работало. Люди не приближались. Но это не мешало им осуждать. Он слышал о себе многое — несмотря на то, что никому не делал ничего плохого. Стоило просто взглянуть не так — и вот уже кто-то бежал жаловаться. Именно они сделали его таким. И они же отказались принять то, что сами вылепили. Кучка тупоголовых кретинов. Но даже среди этих отвратительных созданий нашёлся тот, кто вызывал у него отвращение чуть меньше остальных. Именно он стал тем человеком, что помог возродить былую веру в людей — пусть и ненадолго. Он подарил Хёнджину по-настоящему счастливые моменты юности и мотивацию жить, а не просто существовать. И он же нанёс новый удар в самое сердце, покинув его так же стремительно и сумбурно, как и вошёл в его жизнь. Прошёлся ураганом по тщательно выстроенному укладу и вновь оставил его одного разбираться с последствиями. Хёнджин открыл глаза, ощущая, как капли дождя щиплют глаза. Он прищурился, но продолжал упрямо смотреть в небо, крепче сжимая ледяное, промокшее перило моста. Воспоминания не теряли своей болезненности. Они не поблекли. Напротив, оставались ярким бельмом в его памяти. Чем больше он вспоминал, тем труднее было дышать. Чем дольше держал это всё в себе, тем сильнее хотелось всё прекратить — радикально и быстро, не думая о том, насколько больно это может быть. Он и так большую часть жизни существовал в боли и страданиях, не зная, когда, наконец, наступит конец. Где-то неподалёку раздался радостный лай и встревоженные крики хозяина. Хёнджин лениво обернулся и увидел собаку, сорвавшуюся с поводка и с азартом кувыркающуюся в огромной луже. Её хозяин, неловкий и паникующий, скакал вокруг, тщетно пытаясь вернуть любимца обратно. Он прятался под зонтом и подпрыгивал от каждого брызга, будто вода могла прожечь его насквозь. Хёнджин горько усмехнулся, но в следующий момент грудь пронзила такая острая боль, что он без сил опустился на мокрый асфальт, обхватив себя руками. Он даже не понял, что стало причиной — просто сидел, не отводя взгляда от пса. Каждый лай отдавался в теле настоящим ударом. Слёзы, смешиваясь с дождём, пропитывали одежду, и солёная влага жгла кожу. Сердце сжималось, готовое разорваться в любую секунду. Он сделал глубокий вдох и замер, с закрытыми глазами, стараясь заглушить все звуки вокруг. Перед внутренним взором проносились расплывчатые образы. Теперь уже лишённые смысла. Последние мгновения счастья. Сегодня он потерял единственное существо, которое любило его — и которое он сам позволил себе искренне любить, заботясь, отдаваясь этому чувству полностью. Утром они завтракали, играли, были счастливы.Но теперь он здесь, совершенно один, вновь сбитый с толку. Кровь вскипала, несмотря на промозглый холод. Его взгляд снова упал на ту парочку. Его злило, как мужчина кричал на собаку. Злили раздражённые возгласы и бессмысленные ругательства. Но больше всего — злило собственное желание оказаться на его месте. Он резко отвернулся, зажмурился, закрыл уши, будто мог стереть этот образ из памяти. Тело, продрогшее до последней косточки, подрагивало. Зубы стучали, будто отбивали прощальный марш. Он весь словно распадался на части. Собрав остатки сил, он поднялся и навалился на перила, всем телом прижавшись к холодному металлу. Руки свесились по другую сторону моста, и он безэмоционально наблюдал за тёмными бурлящими волнами. Они звали. Манили. Обещали унести с собой все тревоги и обиды, растворить в себе боль, разочарование, одиночество. Это казалось неплохой альтернативой его бессмысленному существованию.Пусть и не геройский конец, зато честный. Но жизнь, будь она трижды проклята, даже здесь успела подбросить ложку дёгтя. Он уже пытался. Не раз. Тихо, аккуратно, с почти извиняющимся выражением на лице, словно просил прощения у мира за свою слабость. Но всё рушилось. Карточный домик, собранный дрожащими руками, не выстаивал и малейшего порыва. Он перестал бороться. Перестал надеяться. Если Бог, этот безразличный кукловод, мешает ему уйти самому — значит, остаётся ждать кого-то другого. Хулигана, бандита… или чёрта во плоти. Хёнджин принял бы свою участь с кривой улыбкой и, возможно, впервые в жизни сказал бы «спасибо» — искренне, как умеют только те, кому уже нечего терять. — Эй, дружок, огонька не найдётся? Испуг накрыл мгновенно — холодной волной, быстрым, ощутимым приливом мурашек по всему телу. Хриплый мужской голос прозвучал почти у самого уха. Он обернулся на голос — и на миг потерял дар речи. Рядом с ним стоял молодой мужчина. Весь мокрый, будто вынырнул из самой сердцевины бури. Из одежды — футболка и наспех наброшенный медицинский халат, на губах — промокшая сигарета, в руке — телефон с включённой трансляцией. В кадре кто-то вопил над пустым стаканом. Бирпонг, чёрт подери. — Глухонемой что ли? Зажигалка есть? Хёнджин, будто вспомнив, как работает тело, медленно покачал головой. Мужчина разочарованно выдохнул, но сигарету не убрал. Хёнджина внезапно охватило беспокойство. Он выпрямился, стал перебирать пальцами, будто пытаясь их согреть. Но незнакомец уходить не собирался. Напротив, чувствовал себя отлично: продолжал смеяться над игрой, хмыкать себе под нос, будто стоял здесь один. Юноша нахмурился и огляделся. Неподалёку у круглосуточного магазина курила группа подростков. Почему он просто не уходит? Почему не пошёл к той группе подростков у круглосуточного — там же курят! Зачем стоять тут, рядом с ним, в этом личном аду под проливным дождём? Он украдкой бросил ещё один взгляд. Мужчина выглядел как человек, которому плевать на всё. На свой внешний вид, на холод, на то, кто перед ним находится и над чем размышлял за секунду, до его вторжения. Под прищуренными глазами засели тёмные круги, знакомые тем, кто давно забыл, что такое нормальный сон. Выражение лица было спокойным, до пугающей небрежности. Он выглядел как врач, который давно не спасал людей, а просто присутствовал рядом с ними в момент, когда было уже поздно что либо делать. — Похоже, ты из тех, кто умеет красиво страдать. Голос прозвучал спокойно. С ленивой небрежность. Но в каждом слове ощущалась издёвка, мягкая, почти заботливая. Хёнджин вздрогнул. Взгляд его прищуренных, изогнутых в насмешке глаз впился в него. Незнакомец опёрся локтем о перила, сигарета едва держалась в уголке губ. Дождь стекал по его лицу, но он не морщился. Наслаждался. Словно это был не ливень, а долгожданная свобода. — Я мог бы сказать, что просто проходил мимо... Но ты ведь не поверишь, да? В его глазах играли отблески с экрана, превращая взгляд в нечто завораживающее. Хёнджин почти поддался — почти признался бы, что этот тип его загипнотизировал. Если бы только не знал, что всё это время он наблюдал, как кто-то напивается. В его глазах плясали не только огоньки трансляции, но и что-то ещё — слишком живое, слишком тёплое для такой погоды. Хёнджин чуть прищурился, будто пытался рассмотреть, что это за человек, который появляется в самый неподходящий момент, с такой лёгкостью вторгается в чужое отчаяние и ведёт себя так, будто имеет на это право? И хуже всего было даже не это. Хуже всего было то, что часть Хёнджина… хотела, чтобы он остался. — Знаешь... Незнакомец вдруг заговорил, не отводя от него взгляда. — В такие места люди обычно приходят, чтобы о чём-то подумать, решиться или отговорить себя от опрометчивых решений. Но ты... Он сделал глубокий вдох. Сигарета по-прежнему была бесполезной — влажная, вымокшая до фильтра, она вряд ли смогла бы выполнить свою функцию, даже если бы у Хёнджина нашлась зажигалка. Их обоих — таких одинаковых, но таких разных — будто случайно выбросило на один и тот же берег. И это было удивительней всего. — Ты стоишь тут так, словно уже всё решил. Он протянул руку — не к Хёнджину, как тот подумал на мгновение, — а к небу. Ловил капли дождя на ладонь, переливал образовавшуюся лужецу из стороны в сторону, наблюдая, как она неизменно находит путь вниз по его пальцам. — Расслабься. Я не собираюсь тебя спасать. Хёнджин молчал. Сказать, что поведение мужчины вводило его в ступор, — ничего не сказать. В голове эхом проносилась какая-то глобальная ошибка. Хотя, пожалуй, ошибкой можно было назвать самого этого мужчину. Его нужно было игнорировать. Развернуться и уйти в другое место. Туда, где тихо, спокойно и предсказуемо. Но ноги будто приросли к земле. Незнакомец не приближался, не лез в душу, и это, почему-то, удерживало Хёнджина на месте. — Хочешь прикол? Мужчина усмехнулся, повернув к нему экран телефона. Хёнджин осторожно посмотрел на пьяную толпу, смеющуюся и выпивающую. Они, по сути, смотрели прямо на него через чужой телефон. На секунду стало не по себе. Особенно, когда мужчина приблизился, чтобы им обоим было видно экран. От него исходило тепло. Настоящее. Тёплое, живое и обжигающее. Хёнджин невольно напрягся. — Один из них только что выпил из стакана с пеплом. И до сих пор думает, что это просто ром неудачно смешали с пивом. Он не знал, почему это рассмешило его. Но уголки губ всё же дрогнули. Этот взрослый ребёнок с сияющими глазами рассказывающий нелепицы с таким искренним восторгом. Такая неуместная и нелепая сцена, которую нарочно не придумаешь. Всё это сложилось в одну, непрошеную улыбку. Которую, конечно, не оставили без внимания. — Ага. Ты умеешь улыбаться. Доказательство только что было получено. Мужчина убрал телефон в карман, не выключая трансляцию. Та продолжала играть у него в наушниках. Несколько секунд они молчали. В этом моменте были только они и шквальный, холодный ливень. Даже машины исчезли с улиц: люди уже были дома, отогревались, принимали душ, заботясь о себе и своих близких. Хёнджин только сейчас вспомнил, почему с детства ему твердили не гулять под дождём. Можно простыть. А если простынешь, заботиться придётся самому — ведь больше некому. Но для него это давно перестало быть чем-то важным. — Слушай. Я ведь не знаю, что у тебя произошло. И, наверное, знать не должен. Но есть одна штука... Когда ты стоишь на краю и думаешь, что за ним пустота — это не всегда так. Иногда там может оказаться чья-то рука. Просто ты её пока не видишь. Он достал из внутреннего кармана странную штуковину, похожую на миниатюрную горелку. Щёлкнул боковую кнопку и слабое синее пламя вспыхнуло, несмотря на дождь. Он поднёс горелку к сигарете, но, как и следовало ожидать, та даже не попыталась загореться. — Как думаешь, стоит ли начать бунт против мокрой реальности, если всё, о чём я думал последние пару часов, только что стало бесполезным мусором? Он повертел сигарету в руках, а потом сбросил её с моста. Волны мгновенно поглотили её не оставив и следа её существования. Если бы Хёнджин не видел её раньше, он бы и не поверил, что она была когда-то у него в руках. Да и мужчина, кажется, забыл о ней в ту же секунду, как отпустил пальцы. Он вновь посмотрел на Хёнджина. Долго. Словно изучал. Ища на его лице ответы на вопросы, которые так и не задал. — У тебя есть имя? Или ты тот тип из немого кино, у которого в титрах написано "Парень на мосту"? Хёнджин прищурился. Не из-за дождя — из-за неуверенности, стоит ли вообще отвечать. Их знакомство было бессмысленным. Он не собирался заводить новые знакомства, да и этот мужчина не выглядел, как человек, которого заботило бы хоть что-то в этой жизни. Но, он же не потеряет своё имя, если назовёт его вслух? Пусть будет хотя бы один человек, который будет знать о нём хоть что-то. — Хёнджин. Его голос был тихим, настороженным, но твёрдым. Незнакомец улыбнулся и хихикнул куда-то в сторону, будто обращаясь к невидимому зрителю. — Хёнджин. Незнакомец кивнул, будто проверял, как ощущается чужое имя на его языке. — Красивое. Подходит тем, кто чувствует гораздо больше, чем показывает. Можешь звать меня Минхо, Хёнджин. Он достал из заднего кармана ещё одну погнутую сигарету и поспешил поджечь её, пока её не постигла учесть предшественницы. Огонёк вспыхивал и затухал, как их краткая встреча — яркая, но неясная. — Не уходи раньше времени, Хёнджин. Иногда самые удивительные вещи случаются именно тогда, когда ты почти сдался. Он сказал это спокойно, легко, как будто уже был на этом краю. И знал, о чём говорил. Хёнджин не ответил. Просто смотрел, как сигарета тлеет, а после исчезает из поля зрения. Как и всё остальное в этой ночи, где на миг оказалось, что он не один. Минхо блаженно затянулся, будто вместе с никотином вдохнул в лёгкие новую жизнь. Впрочем, длилось это недолго. Он быстро отстранился, как от чего-то обыденного, лишённого вкуса, и поспешно выбросил недокуренную сигарету в урну. Заговорил снова, не глядя на Хёнджина, будто просто размышляя вслух: — Знаешь, я раньше думал, что дно — это когда ты лежишь на полу своей кухни в три часа ночи, а на плите остывает лапша, потому что ты забыл, зачем вообще начал готовить. А потом понял, что дно — это когда тебе становится всё равно, остыла она или нет. Он чуть хмыкнул, глядя на свои ботинки, грязные от уличной воды и смахивающие на медицинские, будто он и правда сбежал с рабочего места в спешке, даже не успев сменить обувь. — С другой стороны это развязывает руки. Полное безразличие — коварная форма спокойствия. Оно вроде как утешает, но и медленно съедает тебя изнутри, день за днём. Хёнджин слушал не перебивая. Его собственные мысли, чужие слова, капли дождя, напряжённые продрогшие пальцы — всё сплеталось в одну тягучую картину, в которой он уже не различал, где заканчивается реальность, а где начинаются предсмертные галюцинации. — Ты говоришь так, будто знаешь, что это такое. Хёнджин тихо пробормотал эти слова про себя, не сразу замечая, что заговорил. Минхо посмотрел на него и снова улыбнулся. Не широко или весело. Просто мягко. Как человек, который действительно знает. — Я не просто знаю. Я с ним жил. Мы делили чайник, подушку и Spotify. Оно даже оставляло мне послания на зеркале, когда я забывал вытирать пар. Он чуть повернул голову, глядя на Хёнджина уже внимательнее, без наигранной лёгкости. — А ты выглядишь так, будто дописываешь финальные главы своей жизни. Только не читаешь их. Хёнджин вздрогнул. Почему-то от этих слов стало слишком тепло, будто кто-то зашёл в его личное пространство, не спросив разрешения… и остался там, не разрушая ничего, а просто присев рядом и крепко обняв его всего парой слов. — Я… Он осёкся. Голос сорвался под тяжестью признания, которое он собирался озвучить вслух. — Я не знаю, зачем я всё ещё остаюсь здесь. — А я не знаю, зачем ты должен знать это. Минхо пожал плечами и потянулся, выпрямляя спину и руки в идеальную линию. — Бывает, мы остаёмся просто потому, что ещё не закончили. Не потому, что всё хорошо, а потому что наши истории ещё не дописаны. Он сделал паузу, снова взглянув на небо. Дождь не утихал. Казалось, он сам стал частью их разговора, аккомпанементом к невысказанному и наболевшему. — Или потому что ещё не появился тот, кто должен помочь её дописать. Хёнджин отвёл взгляд. Внутри поднялась волна беспокойства. И он не знал, как с ней справиться. Столько времени он держал внутри всё это, утрамбовывал, строил стены, запирался — и вот, кто-то не просто постучал в закрытую дверь… он вошёл. И даже не потрудился снять обувь. — Я не просил тебя... — И не нужно. Я не спасатель, Хёнджин. Я просто… не смог пройти мимо. Наступила тишина, которую не мог потревожить даже оглушительный шум дождя. Тёплая, обволакивающая каждую клеточку тела тишина. Как между двумя людьми, у которых больше не осталось ничего на этом свете, что держало бы их. Но удивительным образом, этот вечер и этот разговор связывал две искалеченные души. Шептал им обоим, что не всё потерянно. Давал надежду, о которой ни кто из них не просил. — И я не хочу, чтобы ты уходил. Ни отсюда, ни вообще. Минхо выдал это буднично, словно предлагал остаться на ужин, после тяжёлой рабочей смены. — Потому что... если тебя не станет, мне не с кем будет молчать под дождём. А я в этом, между прочим, чертовски хорош. Хёнджин не ответил. Только медленно опустился по перилам моста, позволив себе сесть рядом с Минхо на промокший асфальт. Его мокрая одежда моментально прилипла к коже, но он не шевельнулся, даже не поёжился. Просто смотрел вперёд — на бесконечную чёрную воду, где отражались искажённые огни города. Линия горизонта была стёрта, небо и река слились в одно целое, как и все его мысли. Минхо сел рядом с ним. Не пытаясь подбадривать, даже перестав разговаривать, хотя ещё минуту назад его было просто не остановить. Удивительно, как легко было с ним молчать и как страшно начать говорить. Потому, что, как только он произнесёт хоть слово в слух - оно станет необратимой реальностью. — Я потерял всё, что делало меня... мной. Он опустил голову, позволив мокрым волосам закрыть лицо. Не от стыда. От боли. От того, что слишком долго это прятал. Минхо ничего не ответил. Просто сидел рядом и кидался небольшими камешками с моста. — Мы оба сидим тут, под дождём. Чужаки собственных историй. А что нам дальше делать? Минхо усмехнулся. Мягко, но горько. Он наклонился вперёд, подперев подбородок рукой, и взглянул на Хёнджина с лёгким лукавством. — А дальше... мы просто сидим. До тех пор, пока ты не почувствуешь, что снова можешь идти. Не ради кого-то. Ради себя. Или хотя бы из упрямства. Оно тоже работает, поверь мне. Хёнджин уставился в воду, будто пытался слиться с её рябью. Внутри него по-прежнему всё кричало, но теперь гораздо тише. Присутствие Минхо сбивало с толку, мешало зарываться глубже в свою боль. Словно их двоих было слишком много для этого моста. — Не хочешь говорить — не надо. Я не прошу тебя выложить мне всю трагическую часть твоей жизни. Он снова устроился поудобнее, закинув ноги на перила, как будто сидел не на холодном бетонном сооружении в середине ливня, а где-нибудь в баре на диване. Даже дождь будто не касался его, хотя он промок не меньше, чем Хёнджин. Удивительная способность чувствовать себя комфортно, даже в ситуациях, которые это не предполагают. — Просто подумал… Минхо слегка повернул голову в его сторону, голос его звучал почти лениво. Он прикусил губу, пока задумчиво почёсывал свою макушку. Хёнджин даже не заметил, как придвинулся к нему ближе, ожидая, когда Минхо закончит свою мысль. — Здесь холодно и мокро. Отличное место, чтобы забыться или исчезнуть. Но я предпочитаю места, где есть кофе и вафли. А ты? Хёнджин молча смотрел на него, скептически вскинув бровь. Минхо выглядел расслабленным — лёгкая, почти насмешливая улыбка тронула его губы, пока он наблюдал за ним в ожидании ответа. — Вафли? Тихо повторил он за Минхо, как будто слово само по себе звучало нелепо в такой обстановке. — Ага. С шоколадом. Или карамелью. А ещё с клубникой и взбитыми сливками. И чтобы горячие настолько, что с них пар поднимается даже после подачи. А после тебя никто не торопил. Только ты, вафля и кружка кофе размером с маленькое ведро. Хёнджин невольно хмыкнул. Очень тихо, почти неуловимо. И всё же Минхо заметил. И улыбнулся, широкой и тёплой улыбкой. Такой же, какая была на его лице, когда он рассказывал о вафлях всего мгновение назад. — У меня есть одно такое место. Круглосуточное. Не очень людное, официант вечно дремлет за стойкой. А кофе там крепче, чем решения, которые ты не принял. Если хочешь, я покажу. Мы можем молчать там точно так же, как и здесь. Но будет теплее. И, честно сказать, пахнет там куда лучше. Хёнджин медленно выдохнул. Не потому что решение давалось тяжело, а потому что сам не понимал, почему так хочется согласиться. Хочется сорваться с места и пойти за Минхо — куда бы тот его ни вёл. Даже если там будут самые отвратительные вафли на свете. Он всё равно был готов схватиться за эту возможность. Минхо поднялся на ноги первым и небрежно отряхнул промокшие штаны, будто это могло хоть как-то помочь им. — Я ухожу. Если надумаешь, ты знаешь где меня найти. А если нет, то... не знаю, что может быть лучше горячих вафель в три часа ночи. И он пошёл. Спокойно, размеренно, даже слегка сутулясь от дождя. Не оборачиваясь. Но и не торопясь, будто оставляя за собой невидимую ниточку — ту самую, за которую можно ухватиться. Хёнджин остался стоять. Сердце грохотало в груди. Мысли были спутанны, голос — потерян. Но в этом странном, разбитом внутри состоянии вдруг появилось что-то новое. Впервые за долгое время он почувствовал, что ему хочется сделать шаг навстречу к кому-то другому. К тому, кто протянул руку, не задавая вопросов. Кто увидел его — целиком, со всеми трещинами. Кто не просил меняться. Только быть. Впервые, ему хотелось разделить свою боль и горячий обед с кем-то важным. Он посмотрел в сторону, где постепенно исчезала фигура Минхо. Потом вернул свой взгляд на погружённую во тьму реку. И снова на белоснежный халат, медленно исчезающий в ночи. Он задержал дыхание, прикрыл на мгновение глаза. Чтобы через минуту, когда он их откроет, сделать первый шаг в сторону света. Последующий шаг навстречу Минхо. И самый важный шаг навстречу самому себе.