Метка Асмодея

      Прикрыв глаза, он чувствовал, как его тела грубо касаются чужие руки. Мужские и женские, молодые и старые, грубые и нежные, требовательные и робкие. Их было множество. Нескончаемая череда прикосновений. Все они желали его. Дотронуться, ущипнуть, обнажить. Прикосновения становились всё смелее, они спускались ниже и ниже с каждым следующим желающим, жаждущим, дорвавшимся.              Его щипали, дергали за волосы, оттягивали кожу, выкручивали соски. Причиняли боль.       Кто-то даже его кусал, вгрызался зубами в его тело, пробуя на вкус.              Кто-то вплетал свои руки в его густые светлые волосы, наслаждаясь ощущением шелка меж пальцев, вырывая пряди с корнем, не желая их отпускать, заставляя содрогаться всем телом в немом крике.              Кто-то вставлял свои пальцы в его рот, и спасибо, что пока это были лишь пальцы.              Определенно, сегодня он — гвоздь программы, средоточие безумия и жажды обладать. Ему было жаль, что он отвлек их внимание от действительно достойных предметов искусства. Он мысленно просил прощения у поистине прекрасных творений чужих гениальных рук. Картины, фотографии, статуи, инсталляции… Их попросту не замечали за пеленой низменных желаний, которые было дозволено удовлетворить здесь и сейчас. Прекрасное подождет. Пирамида Маслоу работает как часы во все времена. Ничего не меняется.              Душно. Шумно. Смешанный аромат множества дорогих духов не мог перебить запаха похоти. Его тошнило.              Сколько он уже так стоит, полностью обнаженный? Судя по боли от распустившихся по всему телу цветов, скрывающих его тело витиеватым рисунком, по липкости кожи от чужих грязных рук, прошла бесконечность.              Он не мог шевелиться, не мог воспротивиться, скинуть с себя чужие желания, сбежать, смыть. Всё, что он мог себе позволить — закрыть глаза, чтобы не видеть всего. Но так лишь хуже. Обострились все чувства, стало больнее. Он ощущал, как чужие руки ползали по телу будто змеи, оставляя после себя болезненные укусы, отравляя, проникая в кровь. Оглушенный всеобщим людским гомоном, он вдруг стал четко слышать их всех по отдельности: их смех и грязные ругательства, пошлые шутки и даже гневные тирады от моралистов, что случайно затесались в толпе. «Какой стыд», — говорили они. Но почему… ему?              Не выдержав, он открыл глаза, привыкая к подёрнутому розово-фиолетовой дымкой полумраку, царящему в помещении. И тут же столкнулся с чужими напротив. Черными, огромными. Напуганными. Почему он так смотрит? Интересно, он уже трогал? Если нет, то чего же он ждет? Нет, парень, особого приглашения здесь не будет: войдя сюда, ты уже имеешь доступ к системе «всё включено». Подходи, смотри, изучай, но думай, прежде чем сделать: у тебя будет лишь одна попытка. Поднимайся ко мне сюда, и смотри не прогадай, чтобы потом не жалеть об упущенной возможности.              От методично разрастающейся боли он терял счет времени, мечтая уже наконец-то услышать стоп-слово, что прекратит его мучения. Что его ждёт после? Как скоро он придет в себя, залечит своё тело, притупит чувства филигранно подобранной дозировкой серотонина его лечащим врачом? Безумно хотелось спать. Ноги почти не держали, и лишь невероятным усилием воли он всё еще ровно стоял, шатаясь лишь от изредка прилетающих ему толчков и ударов в живот или спину.              А этот всё смотрит. Да что с ним не так?              Погодите-ка. Это что, слёзы?              Он снова закрыл глаза, на этот раз желая провалиться сквозь землю. Подумать только, его жалеют.              Он чувствовал себя выше всех этих людей просто потому, что они были слабы перед своими первобытными инстинктами, перед ним. Несмотря на то, кем они являлись там, за запертой изнутри дверью, ведущей на выход, здесь, у его ног, они все были одной безликой обезумевшей массой, обнажившей перед ним свои тщательно спрятанные пороки. Он выше них, и вовсе не потому, что стоит на постаменте.              А жалость… Ее только сейчас не хватало. Жалость делает его слабым.              И как дотерпеть до конца и не сломаться?