little

Первая встреча, первый контакт «глаза в глаза», и из головы не лезет то, насколько он маленький и худенький. Как неумело он говорит по-корейски и путается в словах. Обычно Хвана такое бесит, хочется предугадать фразу, будто общаешься с заикой, но каждый раз этот парень говорит что-то совершенно другое, удивляя внезапностью. Их тренировки проходят в неизменном сопровождении этого милого солнышка, как называет его Бан Чан. Солнышко... Веснушки, хаотично разбросанные по коже, определённо, похожи на солнечные поцелуи. Феликс всегда смущается и прячет их, как может. Маска, тональник, ворот водолазки, что угодно. Хёнджин же думает, что он дурачок, раз не любит в себе эту очаровательную особенность. Всё чаще и чаще он ловит себя на том, что пристально следит за передвижениями Феликса и наблюдает за всем, что и как тот делает. Глазами постоянно бродит по ауре вокруг него и крепко вклинивается в это лицо. Такое смешное, такое детское, круглое, с большим ртом. Рассеянный взгляд Феликса случайно хватает пристальный Хвана и становится острее, словно поймав воришку на месте. Хочется отвести, посмотреть в сторону, но чистое и наивное любопытство манит и тянет внутрь. Хёнджин захлёбывается эмоциями, а сердце стучит необычно громко, быстро. Тук-тук-тук. Прямо в гудящие виски. Феликс улавливает чью-то шутку, широко улыбаясь во все зубы, а Хёнджин не может заставить себя отвернуться. Пальцы рваным ритмом отстукивают нервную дробь по столу, это замечает лидер и едва слышно кряхтит, намекая прекратить. Обсуждение концепта остаётся где-то на задворках сознания как что-то второстепенное, неважное, а дикий ритм сердца словно провоцирует тревожность. Иначе объяснить захлёб воздухом Хван не может. Очередной пойманный взгляд заставляет застыть на месте, а мозг не придумывает ничего лучше, чем выдавить улыбку, на которую, к удивлению, отвечают такой же, но более искренней. Щёки обдаёт горячим, когда кажется, что на секунду взгляд напротив точно становится хищным. Всего на долю мгновения, сменяясь весёлым добродушием. Его шутки дурацкие, по большей части, из-за незнания языка. Но почему-то Хёнджин смеётся с них вслух, заканчивая тихим покашливанием в кулак, и исподтишка смотрит на него. Широкая улыбка забирает всё, и на его искрящееся от удовольствия лицо хочется смотреть и смотреть, умиляясь. И ещё — затискать эти щёчки до красных пятен на нежной коже. Хван делает вид, что проверяет, всё ли на месте и всем ли хватило сценария, выглядывая вперёд и смотря в конец линии, однако взгляд сам по себе застревает на Феликсе. Он замечает, вопросительно улыбается и дежурно кланяется, не проявляя излишнего интереса. Кончики его ушей, однако, краснеют, он кусает нижнюю губу и смотрит в сторону, а Хёнджин смущённо улыбается, запоздало вспоминает про камеру и отворачивается. Пальцы мелко дрожат, и он не может понять, в чём дело. Но щекотка внутри живота ему даже нравится. День за днём, месяц за месяцем. Хёнджин издалека любуется, очерчивает силуэт взглядом, отходит, если это касается разговоров тет-а-тет. Парни активно занимаются с Феликсом языком, передают его друг другу, как листочек с тестовым заданием. Всего пара ошибок — билет на вылет, и Хёнджин странно волнуется, когда очередь доходит до него. Он бы и рад, но сам едва может понимать эту невероятную смесь английского и корявого корейского. Они тщетно стараются найти точки соприкосновения, но глупо улыбаются друг другу, попав в ступор. Они обсуждают дебют, тренировки, танцы, но в голове Хёнджина совсем не это. Он чувствует странный, изучающий взгляд Феликса на своём лице, ощущает тепло его тела и борется с желанием пощупать этот жар руками. Между ними — сантиметров пятнадцать, не больше, но они кажутся ему спасительным мостиком от неизбежной неизвестности. Уже сформированный сценический голос проникает в самые вены, гоняет кровь по всему телу, словно кулаком зажимая ком в горле и забирая дыхание. Приходится приоткрыть рот, чтобы дать воздуху место в глотку, и фраза на полуслове рвётся, как нитка о нож. Хёнджин кидает взгляд сбоку и едва не давится кислородом: приклеенные к нему глаза Феликса кажутся настолько чёрными, что становится страшно. Страшно не сдержаться и сжать его горячее тело в объятиях. Они притворяются погруженными в тему обсуждения, но взгляды нечаянно цепляются друг за друга, рисуя в воздухе блёклые искры. Осязаемое повисшее смущение разрезают весёлые разговоры парней за дверью. Хёнджин выдыхает с видимым облегчением; тело, натянутое почти до боли, разом расслабляется, превращаясь в безвольно повисшую тряпичную оболочку. В комнату вваливается Минхо и зовёт остальных присоединиться. На секунду появившееся чувство уютного комфорта тут же испаряется. Хван не слышит, о чём и кто говорит; вернее, слышит, но не может въехать в смысл. Красивые губы роняют не менее прекрасные фразы, а собственные пересыхают от бешеного ритма сердца. Слишком поспешно облизнувшись, не теряя зрительного контакта, Хёнджин вынуждает Феликса замолкнуть, неуклюже сжевав конец фразы. Он ясно видит, как дёргается чужой кадык, потревоженный нервным глотком слюны, и сердце кувыркается в желудок. Неужели взаимно?.. Постепенно занятия приносят свои плоды, и Феликс может бегло говорить по-корейски. И всё же, их совместные посиделки волнуют, бередят что-то внутри. Хёнджин часто вздыхает и морщится от боли в голове, так что Феликс, скорее даже не осознавая своих действий, массирует его плечи. Недолго, мягко, приятно. Хочется коснуться в ответ. Хотя бы слегка, случайно, чтобы задержать в памяти отпечаток чужого прикосновения. Хван медлит, не решается, застыв в болезненной осанке, но вдруг чувствует лёгкое движение воздуха над головой. Холодные пальцы поправляют ему причёску, неряшливо, несмело, будто недоумевая, зачем. Решимость впрыскивается в кровь вместе с адреналином, и Хван хватает ускользающие пальцы в свои вспотевшие ладони. «Ты замёрз?» Феликс густо краснеет и отводит взгляд, качая головой. Ладошки приятно холодит, а большой палец машинально опускается на голубоватую венку. Тук. Тук-тук-тук-тук... Хёнджин не был совсем идиотом, чтобы не отличить нормальный пульс от зашкалившего. Однако он притворяется, что ничего не замечает, но собственная кровь тут же устремляется горячим комом вниз, в живот, приятно щекоча и разливая тепло там, где его не должно быть. «Хёнджин...» Хриплый голос непривычно низкий, настолько, что почти стелется по полу. Всё тело обдаёт мурашками, стоит ему приблизиться всего на шажок. «Пожалуйста...» Хёнджин не понимает, чья это мольба, но успевает зацепить взглядом горящее пламя в глазах напротив. Рту невыносимо горячо, пульс бьёт прямо по вискам, а жар от губ Феликса усиливает волнение втрое. Они просто и невинно касаются губами, не пытаясь и не решаясь шагнуть дальше, в неизбежное, но внутри уже горит настоящий хаотичный пожар из эмоций. Глаза щиплет от желания расплакаться, животу больно от возбуждения, а ноги подкашивает. Их сплетённые ладони между ними — словно мостик, на который оба не решаются ступить, чтобы открыть глаза и отдаться чувствам полностью. «Ты...» Дыхание обрывается на полусекунде, губы от напряжения дрожат, рукам и ушам просто горячо до невозможности. «...мне нравишься...» Он думает, какой дурацки странный получился их первый поцелуй. Тут же успокаивает себя — или обрекает, — что будут ещё и ещё. Он льнёт ближе, падает в чужие руки, а горящее от стыда лицо прячется на груди. Феликс вновь запускает пальцы в его волосы, осторожно поглаживает кожу, даря массаж, перебирает прядки. Мурашки из затылка прыгают в живот, стоит Хвану поднять глаза и заметить обожание в чужих. Он вновь тянется вперёд. Губы Феликса обкусанные, но такие мягкие, такие приятные, такие... Обжигающие. Хёнджина будто шпарит кипятком с головы до ног, когда на его отчаянный поцелуй отвечают, хоть и неумело, но пылко. Зубы случайно царапают нежную кожу, но за громкими и шумными выдохами они не замечают этого. Хёнджин вжимает в себя это хрупкое, тонкое сокровище, покрывает поцелуями всё лицо, каждую веснушку, каждую незримую родинку, каждое пятнышко. Феликс хихикает, и этот звук кажется Хвану самым приятным звуком на свете. Он снова сплетает их ладони и целует пальцы Феликса, отмечая, насколько они кажутся миниатюрными и изящными в его руке. «Мой. Маленький» Феликс улыбается; его забавляет нескладный английский Хёнджина. Он поднимается на цыпочки и оставляет чмок на лбу смутившегося в момент Хвана, молчаливо соглашаясь. И пусть сейчас они не вполне понимают друг друга, у них есть довольно много времени для практики, как языковой, так и... Впрочем, это совсем не столь важно, пока они могут вот так обнимать друг друга, делясь теплом.