От жертвы к хищнику — три шага.

Дверь в комнату импровизированного лазарета захлопнулась. На дворе смеркалось, а мужчина средних лет только вышел из комнаты. Под глазами его залегли более явные тени, чем обычно. Опустошённый после длительной процедуры реанимации, мужчине хватало сил только дойти до кабинета этажом ниже своего поместья, отдав прислуге приказ следить за комнатой. Не помня уже как добравшись до кабинета, Жуковский не успел сделать и нескольких шагов, как заметил у дальнего рабочего места солидного человека в служебном мундире. Тот стоял, опершись о края дубового стола, и вертел в руках подставку в виде черепа. Так нагло распускает руки по чужому имуществу. Невообразимое невежество! — Добрый вечер, Василий Андреевич. Начал спокойным, размеренным тоном чёрствый дипломат. — Что вы здесь забыли, граф Бенкендорф? Помнится, мы вас не звали. Грубо отрезал Жуковский. Уже более уверенно, чем недавно плёлся по коридору, прошагал к своему рабочему месту и сел за стол, взглядом точно пытаясь игнорировать чужое присутствие. Череп из рук нежеланного гостя наконец-то вернулся на законное место, рядом с хозяйской чернильницей. Бенкендорф оттолкнулся от деревянной поверхности, плюхнувшись недалеко на мягкое гостевое кресло. Жуковский помнит, как в прошлый раз этот самый вредный червяк ворчал что-то о надобности стоять посещающим. Но в то же время Александр Христофорович никогда не посещал имения чужака просто так, всегда имелось дело. И в связи с тёплыми событиями, что-то говорило Жуковскому, что Бенкендорф снова всё узнал первым. — Если собираетесь дальше молчать, то прошу вас зря не терять наше время и заняться более интересными вещами, чем прожигать во мне дыру. Раздражённо подметил Жуковский, доставая из-под стола бумаги и собираясь что-то уже в них писать. — Ох, как же я мог забыть, на вас это не действует. Тогда осиновый кол, я полагаю? Свинец? Что вам нравится больше? — Если вдруг появится такая надобность, я сделаю это сам, вы прекрасно знаете. — Именно по этому вопросу я и тут. Как прошла вчерашняя охота? Жуковский, оторвался от писания, не нёсшего в себе, по правде говоря, никакой ценности. Взгляд метнулся прямо в острые, пронзающие своей наблюдательностью серые глаза. Уж что-что, а эта серость была куда ярче и моментами убийственнее, чем серебро и свинец. Челюсть писателя сжалась, но только лишь от раздражения того, насколько умён его коллега-оппонент, и от обязательной надобности отчитываться. Как бы писатель ни уважал Александра Христофоровича, делиться всеми деталями — и оплошностями в том числе — с каждым разом становилось всё опаснее и опаснее. — Замечательно. — Василий Андреевич, я ведь откопаю правду. Если не от вас, то от других, но тогда возникнут проблемы. Вы ведь понимаете... — Что мы стоим на страже порядка и баланса между нашими мирами, да, граф Бенкендорф! — вспылил Жуковский, повысив голос. Он всё прекрасно помнил. И день, когда его затащили на этот пост, и когда вручили в руки серебряный револьвер, покоящийся до сих пор в ящике стола. И как дал клятву. Клятву стеречь границу, сохранять покой, оберегать слабых, низших и падших. Истреблять опасных для общества... В голове всплыли многое из картин вчерашнего вечера. Ночь наступила раньше на пару часов в связи с фазой кровавой луны, к которой так долго и упорно готовились истребители и ловцы двух сторон. Всё должно было обойтись без больших потерь. Они и правда были малочисленными, но зато какими! Сутки Жуковский не мог заснуть не только из-за утомляющей реанимации. Причиной тому так же были кровавые жестокие натюрморты, всплывающие чёткой картинкой, точно писатель-дипломат возглавлял не взвод оружейных, а фотографов и операторов. Виды невинных людей, растерзанных и вывернутых, что раньше мечтали, любили, создавали семьи и не несли и доли угрозы, царапали грудь изнутри. И пугали, осознавая тот факт, что сам Жуковский в тот самый момент думал о горе семейства в последнюю очередь. Вместо этого был азарт. Василий Андреевич стряхнул противный шёпот, хмуро уставившись на притихшего Бенкендорф. — Я из года год наблюдаю лично за тем, как умирают твои люди. И лично убиваю своими руками своих же. — Они упыри, а не вампиры, велика разница, разве нет? В нынешнее время была остра проблема обратного стереотипа, но Бенкендорф знающий человек. Но, как и весь обыкновенный люд, моментами думал полярно. И на эту глупость, сказанную взрослым умным человеком, хотелось не то, чтобы накричать: вылить всю свою злость, разразиться бушующим ураганом, пронзить миллионами осколков куда только можно, чтобы только причинить вред и задеть чувства. Если у такого человека как Бенкендорф они вообще были. — Мне не о чем с вами разговаривать. Идите, я передам вам всю информацию в документах. Василий Андреевич принялся массажировать виски‌, дабы успокоиться и не реагировать так бурно. Зачем этот чёртов дипломат вообще пришёл именно сегодня?! Нельзя было подождать ещё денёк, пока фаза не завершится с концами? Решил попасть под горячую руку? — В документах вы мне вряд ли сообщите о том погибшем мальчишке, не так ли? По коже писателя возможно бы пробежал холод и страх, если бы он не знал своего знакомого. Вполне не удивительно, что кто-то из местных клыкастых полуночников работал на этого человека, Жуковский ведь и сам таким промышляет. Но всё же он насторожился. — Я уже сообщил в первом отчёте, что вся семья погибла. О каком конкретно мальчике вы говорите, я не понимаю. — Жуковский, вы начинаете теряться. Или так на вас действует луна, я понять не могу? Я о мальчике, Иване Пущине, четырнадцати лет отроду. На которого напал последний одичавший упырь и тело которого мы так и не нашли. А если вы не забыли, то лично моя команда занимается подсчётом пострадавших. Мужчина был явно недоволен увилистой речью Василия Андреевича, о чём говорил его повышенный тон. Не понятно было только то, как дипломат не боялся ставить себя выше существа, находящегося в пограничном состоянии и при желании имеющего возможность сорваться. Так сказать, особая форма доверия. А может проверки. Что за детские игры, Саша? Вы ведь уже давно взрослые разумные люди, умеющие контролировать себя. За миг проигрывания собственных мыслей Жуковский проглядел момент, когда Александр Христофорович со стула прошёл к столу, стукнув по нему. — Покажи мне, что с мальчиком сейчас же. Или жди в ближайшие дни своей отставки и пожизненного заключения в чесночной камере. Перспектива тошнить и справлять нужды под себя ближайшие двадцать пять лет не прельщала. Зато забавно, как из всего разнообразия настоящих угроз и пыток Бенкендорф выбрал именно это. Жуковский наверняка упускал тот факт, что сам унизительный посыл картины привносил в жизнь графа радостные краски. Василий Андреевич придвинулся к нависшему над ним коллеге. — Прошу за мной, любезнейший. — Хороший мальчик. В секунду, недавно восседающий устало на кресле, Жуковский очутился перед носом Бенкендорфа, пронзая его с ног до головы парализующим взглядом вспыхнувших алым глаз. Стоя вот так, впритык друг к другу, было приятно наблюдать за стойким равнодушием графа, что был на две трети головы ниже самого писателя. Пронеслась мысль, что не будь рамок и гуманизма, поработивших этот цивильный мир, то без раздумий... Без раздумий Жуковский снесёт себе башку револьвером! Черт бы побрал этот цикл. — Советую и вам не забываться, граф. Вломились в мой дом, устраиваете свои порядки, хамите. Может мне к вам домой прийти? — Без разрешения не зайдёте. Писатель отступил. Радужка глаз вновь стала тёмной, и Бенкендорф вышел из-под их влияния, резко отойдя на шаг назад. Глубокий вдох. Выдох. Жуковский прошёл к двери на выход. Не слыша шагов возле, обернулся, замечая Бенкендорфа всё на том же месте. Долго не думая, в чём заключается проблема, Жуковский отступил ещё на пару шагов вглубь коридора. — Верхний ящик, возьмите револьвер и пойдёмте, повторять не буду. И писатель, не дожидаясь ни реакции, ни ответа, устремился к лестничному пролёту вдали пустого коридора. Вскоре к эху топота добавилась и чужая обувь позади. Быстро, без лишних прелюдий и разговоров мужчины добрались до комнаты, ставшей лазаретом для нового жителя. Точнее, пациента. Жуковский отпустил слугу, дождался, когда Бенкендорф догонит, оглядел его, заметив только пустые руки. — И всё же вы предпочитаете рисковать. — Мне нечего бояться. — Врать плохо, граф Бенкендорф. — Где мальчик? Сразу перешёл Александр Христофорович к делу, не желая больше обсуждать смысл своих поступков. Жуковский с этим лишь согласился. Как никак дела куда важнее, тем более что нынешняя проблема легко могла перейти в государственную катастрофу. Писатель отпер дверь, впуская спутника внутрь стерильной комнаты, освещённую только свечами на настенных канделябрах. Несмотря на смутность в помещении, Бенкендорф сразу же вперил взгляд в лежавшего на кровати подростка. Приближаться граф не собирался, довольствуясь тем, что мальчишка цел и, судя по капельнице возле, находится в состоянии выздоровления. — Прошу быть тише. — А я прошу подробностей. Что случилось такого с парнем, чтобы он оказался тут, а не в больнице? — С ним всё в порядке, я позаботился о нём как следует. — Василий Андреевич, перестаньте увиливать. Мои люди тоже могут позаботиться о пострадавших. Только если не случилось инцидента, которое принудило вас скрыть от меня данный факт. Наконец-то привёл Бенкендорф к тому, к чему так побаивался подводить Жуковский. — На него напал упырь. И прежде, чем вы кинете очередной раздражённый вопрос, поясню, что нападение заключалось не в том, чтобы распотрошить юношу. — То есть вы хотите сказать, что спрятали от глаз власти человека, который стал жертвой вампиризма? И что самое главное, вы скрыли это от меня. Граф не повышал тон, но его зловеще тихий голос пронизывал тело Жуковского такой дрожью, точно проводил холодным металлом по позвоночнику. Не было страха, как и не было сожаления. Но что-то в отстранённом выражении лица дипломата заставляло напрячься. — Это ещё не всё. Он был обращён упырём в кровавую луну. — А я не знал, — сыронизировал граф, на что получил колкий взгляд. — Обращён доминантной особью. Мальчишку сделали Истоком, но не успели пометить. Впрочем, это упростило задачу, и мальцу ничего не угрожает, кроме как строгое наблюдение и лечение, чтобы риски становления упырём не возникли. — Жуковский. Вы идиот. Давайте выйдем в коридор, поговорим.

***

Голову и плечи пронизывала жгучая, но терпимая боль. Я не собирался открывать глаза, но лежать в мрачном неведении казалось мне невыносимым. Словно я падаю на глубину океана. Словно я тону в своём сознании. Оно затягивает. Пугает. — ...Ты подумал вообще, что будет!.. Министерство полиции... Да вас на кол!.. — Всё под контролем... Лечение и контроль... В отчёте распишем и попросим... Обрывки чьего-то диалога, в который я не имел сил вникнуть, не давали сделать атрофированным разумом задуманное. Вместе с проникшими в него словами неизвестных, я и сам внезапно раскрыл глаза, выплывая на поверхность. Глаза тут же забегали по помещению, не зная, куда деть резко проснувшееся внимание. Я видел слабо освещённые бордовые стены, малочисленные полки на них, пригвождённые больше для декора, скрещенные деревянные колья и постели вдоль комнаты, в который я лежал. Только когда я проследил взглядом до самой последней койки, спрятавшейся в самом темном углу, понимание того, что я чувствую себя живым озарило меня. Смутно помнились последние события, прежде чем я должен был покинуть мир. А я точно помнил, что дни мои были сочтены, и дух покидал меня. Значит либо я сильно ошибся, либо тот свет обидно похож на смертный мир, только для состоятельных слоёв населения, к коим я не мог себя причислить в полной мере. Я было резко оторвался от постели, но правое плечо снова запульсировало болью. Проследив взглядом, я понял, что нахожусь под капельницей. «Не моё. Красный. Опасность. Опасность.» Не знаю, что на меня нашло, но после мысленного шёпота я с яростью выдернул иголку, шипя от жгучего дискомфорта. На месте иглы с раствором образовалась рваная рана, из которой сочилась тёмная кровь фиолетового оттенка. Что-то меня привлекло в его неестественном цвете. И только когда приличная капля стекла по локтю на белую простынь, заметил, что там, где только что была рана, не осталось ничего, кроме кровавого следа. — Что за... Другой рукой я схватился за локоть, ощупывая, но ничего странного больше не замечал. Галлюцинации? Встав с кровати, ноги пошатнулись. Я схватился за рядом стоявший шкаф. Из окна, еле освещавшего помещение наряду со свечами, падали редкие лучи царицы ночи. Полной и светлой. «Красный. Кровь. Кровь!» Уродливые картины предстали пред очами: крики семьи, бледная кожа матери, разорванный по частям один из братьев. И много других мясных сцен, из-за которых к глотке подступал горький кислотный комок. Я потерял их. Я потерял свою семью. Матушку, сестёр, братьев, батюшку. У меня отобрали их. Отобрали дом. Отобрали жизнь. И всё из-за этих одичавших тварей кровопийцев! «Ненавижу. Разорвать. Убить. Убить их всех! Каждого!» Думал я про себя словно отдельным голосом, которого никогда не слышал у себя в голове. Гнев, мигом меня наполнивший, так же мгновенно отошёл от тела куда-то в пол. Зачем я так думаю? Почему меня вдруг наполняет такая грязная злоба? Нет, я не хочу никого убивать, я не способен на такое! Это всё шок. Шок и огромное горе в примеси с непониманием и запутанностью происходящего. «Потерял. Грустно. Больно. Сжечь.» Это нужно пережить. Переварить. Но я не могу, грудь спирает, сердце стискивается в оковах хрупкой чувствительности. Тяжёлое осознание того, что я остался один, давило на плечи, и в итоге я всё же осел на пол. Глаза защипало. Как бы я ни старался не думать и не вспоминать, ужасные моменты всплывали, настойчиво и упорно. Я чувствовал, как по щекам катятся солёные капли, а в груди что-то обрывается. Вот бы моя жизнь. «Убей. Их. Всех. Себя.» — Да прекратите уже наконец! Отстаньте! Свалите к чертям собачьим! Схватился я за голову, воя и трясясь. А может не так плоха мысль покончить со всем этим? Я мог бы выйти в окно или повеситься на простыни. Мог бы вскрыть запястье подсвечником или даже вонзить в себя одно из кольев на стене. По личным ощущение, прошло уже несколько минут. В комнату, в момент моих грешных помыслов на свою жизнь, ворвался мужчина. Я его не знал, впервые видел, и потому притих, уткнувшись спиной к шкафу. Неизвестный окинул меня беглым взглядом, а после взглянул на капельницу у кровати. На белой постели были заметны капли крови, которые так старался списать на нездоровые видения. — И зачем капельницу снял? — Кто вы и где я? Вырвались слова прежде, чем я правда задумался над вопросом. Занятый собственными ощущениями и переживаниями, до меня не сразу дошло, что я не должен был находиться здесь, что не мог очутиться в этой комнате, в чистой одежде и под капельницей совершенно случайности. Не мог знать, что было, пока я не открыл глаза, и что могли со мной вытворять. Мужчина, наверное, прочёл мои мысли по лицу, так как его выражение не было ни грозным, ни раздражённым. Он казался уставшим и сочувствующим. — Это долгая история, которую я обязательно расскажу тебе, когда мы тебя подлечим. — А что со мной не так? Мужчина что-то обдумывал. Говорить мне или нет. Значит что-то всё же происходит, о чём я не осведомлён. Это лишь больше настораживало. — Позже. Я хотел смириться и согласиться. Тем более, что идея слушать человека, вызывающего опаску, мне не нравилась. Но другая моя сущность, чужая по ощущениям, была недовольна таким раскладом, и я не мог ей препятствовать, из-за чего нагонял на себя слабую панику. — Я требую ответов сейчас. Лицо мужчины скривилось в изнеможении. — Да что ж на вас сегодня всех нашло. Ни слова не было понятно. Не в буквальном смысле, конечно, а о чём шла речь. Подумалось, что всё это из-за диалога, который я прослушал, когда ещё не открыл глаз. И который, судя по удручённому виду мужчины и громкому хлопку дверей где-то снизу, закончился не на позитивной ноте. Мужчина сдвинулся с места, вглубь комнаты. Точнее ближе ко мне. И от этого что-то внутри меня начало скручиваться, бурлить. Я понял, что мне страшно. И это был неизвестный мне страх. Не такой, какой ты обычно ощущаешь в присутствии возможного опасного человека, которого видишь впервые в жизни. А такой, словно ты его, наоборот, знаешь. И ты боишься его приближения, взгляда, руки, самого его целиком. Так, точно он сулит тебе адские муки и твою погибель. Я не разумел, откуда оно взялось, но точно не хотел принимать этого. Мужчина не казался мне страшным и злым человеком, и всё же тёмная кровь во мне закипала при его близости. — Как ты себя чувствуешь? Я бы советовал тебе ещё отдохнуть, так как за эти сутки сил ушло не мало, что у меня, что и у тебя. Тот протянул в мою сторону руки, чтобы помочь подняться. Моё тело начало двигаться быстрее, чем я отдал себе отчёт, и своей хлипкой рукой я с силой оттолкнул взрослого. Мужчина отошёл на безопасное расстояние. — Проваливайте! Мой крик, искажённый и пугающий самого себя, пробежал по стенам комнаты и точно вышел в коридор, дальше прогонять мышей. Мужчина, имени которого я так и не знал, схватился за руку. Когда на пол упали такие же тёмные капли, выяснилось, что я поранил его. Я и поранил? Как? Своими то хилыми ручонками? — Тс, не слабо, — спокойно прокомментировал взрослый, отодвигая руку и невзначай показывая мне плод моей работы. Рваная, когтистая рана, которая медленно затягивалась, но не безболезненно, что было видно только по лицу пострадавшего. — Как оно...? Я не успел закончить вопрос. Комок ужаса перекрыл мне доступ к речи, а спустя секунды и к воздуху. Что здесь, черт возьми происходит?! Как я тут оказался? Что произошло после того, как меня поймала та тварь? Кто этот мужчина? Откуда взялась эта внезапная сила? Каким образом рана так быстро зажила? Все эти вопросы сменяли друг другу с набирающейся скоростью. Они бились о стенки внутреннего черепа, звоном отдаваясь в ушах и погружая моё сознание в беспорядочный хаос. «Ещё. Больше крови. Рвать. Рвать.» — Перестань! Пока я пребывал в непонятках, хватаясь за голову, красные зеницы пронзили меня. Обездвижили. Буря внутри меня не утихала, но и не росла, только благодаря им. — Спокойно. Дыши. Давай вместе, вдох, выдох... Вдох. Всё нормально, такое бывает. Ты главное не слушай их. Удивительно, но моё тело слушалось его голоса. Я слушался. Лёгкие наконец-то задышали, и я не готов был свалиться на пол головой. Но напряжение оставалось. Мужчина медленно, крадясь, зашагал ко мне, протягивая руки. Я уже не мог сопротивляться, поддаваясь ему и позволяя усадить меня обратно на постель. Всё действие сопровождалось внезапно проснувшимися рвотными позывами, замучившими меня, как только взрослый докоснулся до меня, напоминая последние события того злосчастного дня. Видимо, надзиратель меня понял, сразу же установив дистанцию. — А теперь по порядку. Как бы глупо это ни звучало, но тебе нечего бояться. Понимаю, это прозвучит удивительно, даже страшно, но сейчас мы оба находимся в таком положении, что каждое необдуманное действие — это риск. Я обязательно отвечу тебе на все вопросы, даю гарантию! Но позволь для начала позаботиться о тебе. А дальше, верить мне или нет, дело твоё. Я и не верил. Сейчас уж точно. Как быстро сменялось мой настрой, утомивший меня, так же быстро пришла усталость. Красные глаза все ещё не отпускали меня, и я догадался, что от меня требуют ответа. — Хорошо. — Чудесно. Цепи, пронизывающие кости, исчезли, зато появилась невыносимая вялость. Я уставился в пол. — Думаю, мы должны теперь познакомиться как следует. Только прошу подождать, я ненадолго отлучусь. Скоро буду. Мужчина, тяжело вздыхая, ушёл в сторону выхода, в последний момент кидая мне предупреждение. — Постарайся не наделать глупостей. И дверь захлопнулась, оставляя меня снова в одиночестве. Несмотря на шторм наплывших непривычных ощущений, вопросов и суматохи, я старался привести свои думы в порядок. Сложить все кусочки в один пазл, словно у меня были на это силы и желание. Много думать я себе всё равно не мог позволить. Я не хотел снова видеть смерти, мне было противно вспоминать лес. Моя ладонь легла на живот, где ранее должна была быть рана, широкая, смертельная. Заместо неё под пижамной рубашкой был легла потасканный бинт. Возросшая сила. Красные глаза. Излечивающиеся раны. Неестественно тёмная кровь. Навязчивый чужой шёпот в голове. Кажется, я начинал подходить к истине, от которой мне становилось более тошно. «Не делать глупостей? Послушные свиньи рано или поздно оказываются на тарелке.» А вот кто окажется свиньёй, вопрос был другой. Я кое-как заставил себя поднять голову в сторону кольев, висящих на стене. Осиновые.