шутки кончились

1 апреля. Утро. 07:32. Больница дремлет в сером рассвете. Коридоры полутемны, редкие шаги эхом разносятся сквозь сонные стены. А Быков — бодр, как студент перед первым свиданием. Потому что для него это не просто день — это его личная сцена, его театр. И главная роль в этом спектакле — для Насти. Он долго думал, как начать. Как дать ей понять… но по-Быковски, конечно. Без банальностей. Без признаний в духе дешёвых сериалов. И вот — первый акт. Кофе. Он сменил её любимую чашку на свою, куда заранее поместил "подарок". Когда Настя зашла в ординаторскую, он, как ни в чём не бывало, сидел с планшетом. Она наливала кофе, села, сделала глоток... и застыла. Из чашки на неё смотрел желейный таракан. Она молча, почти грациозно, как будто это часть ритуала, достала его салфеткой. Без истерики, без комментариев. Только подняла глаза: — Оригинально, Андрей. Что дальше? Паук в халате? — Пока думаю, — ответил он, пряча в глазах тревожное "ну, пожалуйста, улыбнись же" под наглой ухмылкой. Она не улыбнулась. Только чуть скосила уголок губ. И это его немного кольнуло.

***

После обеда. Надпись на двери главврача сменена. Теперь там красуется: "Императрица зла". Каллиграфически, с глиттером. Она останавливается, смотрит. И не смеётся. — Ну признавайся, Андрей, ты просто хочешь, чтобы я тебя уволила? — А ты хочешь, чтобы я ушёл? — Я хочу понять, зачем ты это делаешь каждый год. — Чтобы ты меня заметила. И не забывала. Она молчит. Только глаза в пол.

***

Поздний вечер. 22:36. Настя не дождалась ни прощания, ни извинений. Вышла тихо, почти украдкой. Пальто наскоро накинуто, в руке — сумка и усталость, которую уже невозможно нести внутри. Она не вызвала такси. Не хотела. Хотела идти. Пешком. Сквозь вечер, сквозь город, сквозь свои мысли. Ей нужно было побыть одной. Разложить всё по полочкам. Или, наоборот, всё спутать ещё сильнее — но самой. Каждый шаг по асфальту отдавался в груди: и болью, и горечью. И — странным, глухим предчувствием. Быков... нет, Андрей... он в этот день довёл её до края. Словами. Молчанием. Тараканом. Что он хочет? Почему один взгляд будто прожигает, а за ним — всегда шутка, укольчик, защита? Он не даёт ей уйти — но и не тянет к себе. И тут... шаги. Позади. Она почувствовала их слишком поздно. — Эй, красавица, стой, — голос, от которого внутри всё похолодело. Двое. Один рывком схватил сумку, другой — за руку. Она дёрнулась. Закричала. Слишком поздно... Но вдруг — ещё шаги. Быстрые. Тяжёлые. Злые. — Отвали от неё! — это был он. Голос — хриплый, яростный, совсем не ироничный. Всё случилось за секунды. Громкий окрик. Стычка. Один упал, второй отшатнулся. Андрей, весь в запале, держал одного за воротник, другому прокричал: — Беги, если жить хочешь! Они убежали. Остались двое. Посреди тихого двора, где только фонарь моргал нервно, как будто тоже испугался. Настя стояла, дрожа. Слёзы сами текли. Не от страха. От всего сразу.Он подошёл. Не прикасался. Просто смотрел. Впервые — без маски. Без слов. — Ты… ты за мной шёл? — шепчет она. Он качнул головой. Сначала хотел соврать. Но потом выдохнул: — Да. Я видел, как ты уходишь. И… просто не смог остаться. - Она села на скамейку. Плечи затряслись. — Я не понимаю тебя, Андрей. Я не понимаю, чего ты хочешь. Почему ты то рядом, то вгрызаешься. Почему я важна — но ты молчишь. Почему мне так страшно… и больно.- Он сел рядом. И вдруг — обнял. Не быстро, не резко. Медленно. Надёжно. Обнял так, как будто хотел сказать всем телом: я здесь, я с тобой, я не отпущу. Она прижалась. Не сопротивляясь. Слёзы текли по его куртке, и он не шевелился. — Я сам себя не понимаю, Настя. Но одно знаю точно. Когда тебя схватили… у меня сердце остановилось. Потому что я не просто тебя люблю. Я без тебя — никто. Она ничего не сказала. Только сжала пальцы на его руке. А слезы по щекам, как будто, начали катиться еще быстрее. И вот так — молча, в обнимку, под тусклым фонарём — они остались сидеть. Долго. Пока боль внутри, хотя бы на мгновение, не уступила место тишине. Настоящей.