Инвестиции

Когда терять нечего, то, собственно, на всё похуй. Когда появляется первое «что-то» — это уже жалко, а когда что-то становится ЧЕМ-ТО, да ещё и типа прям своим, то проебать страшно пиздец. И постоянное ощущение обмана в затылок дышит. Что, кажется, сейчас… Вот сейчас всё заберут, и я останусь при своём начальном. Уже не раз и не два размазанным по асфальту очередным случившимся «похуй». Потому что когда и в душе, и карманах пусто — это единственное, что остаётся. Ну и не очень-то и хотелось. И не надо. А мне надо. Мне сейчас так надо, что просто страшно, и иногда настолько, что я сам думаю всё разломать и вернуться к начальной точке. Потому что если я его первый брошу, он не сможет бросить меня. Когда первый, то не так стрёмно. Я постоянно об этом думаю, и каждый раз, когда вижу, что пишет мне сам, боюсь, что ну вот сейчас-то точно. Бросит. А он почему-то не бросает. Он спрашивает всякую ерунду и что мне притащить. Ну, купить что-нибудь или нет, когда поедет с работы? Говорю, что не надо. Он покупает. Не всегда, примерно через раз. И обязательно какую-нибудь срань типа каминных спичек или пачки йодированной соли. Ещё были гречка и пакеты для мусора. Один раз сникерс и два — бичпакеты. Сам потом признал, что затупил и повторился. Ну а как, я же не говорю, что мне надо, а варианта «ничего» у нас типа нет. У нас типа такая игра. Вот тебе фигня. На. Не хочешь фигню? Ну тогда в следующий раз говори нормально. Я киваю, отчего-то стесняясь вот так, глядя в глаза, мямлить, что всё есть и я сам могу себе зажигалку купить, а потом по кругу. Жду, когда чупа-чупс припрёт. Который на килограмм и «сосать не пересосать». Мог бы не ждать и подарить сам, но как-то тупо. Как-то страшно, что не так поймёт, и… И, короче, жду. Пока придумает это сам. Если вообще придумает, а не окажется выше всех тупых шуток. Но эту потерю я как-нибудь переживу, а вот потерю его, наверное, нет. И тут моё подсознание возвращается к плану бросить, если что, первым. Ну если замечу какие-то звонки. Пока замечаю только его телефонные и боюсь телефонировать ему сам. Не, ну мало ли? Только сообщения. Сообщения как-то приличнее. И можно не читать сразу, если есть риск спалиться, или ещё что. Правда, я никогда не пишу того, по чему можно спалиться. Стараюсь. А вот он… «К тебе или ко мне?» Он типа за конкретику, и всё такое. А ещё за смайлики, дурацкие подкаты и сорок фоток за раз. И с меня ещё требует этих дебильных фоток. А я не умею нормально. Я себя чувствую идиотом. Поэтому ничего не шлю. Пускай смотрит так. «Как-то не очень романтично». Отвечаю, прощупывая почву, и тут же закатываю глаза на его категоричное: «Буду романтичный, когда встретимся. Ну так?» Как-как… Оглядываюсь через плечо, проверяя, что там в комнате, и, убедившись, что срач не образовался сам собой, пишу: «Приходи ко мне». Мне так почему-то спокойнее. Когда он приходит, а не я к нему. И вообще у нас тут типа майнинговая ферма. Поэтому и общаемся. На почве общего желания обогатиться. Швецов эту фигню моему соседу ляпнул, когда тот спросил, почему ко мне менты шастать начали, и как-то прицепилось. И шутки о том, что он меня посадит нафиг, если ничего не выгорит, меня устраивают куда больше каких-то мутных подозрений. Хотя на него-то точно не подумают. Он мужиковый мужик с качалкой и бесконечными свиданиями, на которых никак не приключится та единственная. Которая самая. А я так. Я, может, ему коноплю выращиваю, или ещё чего. Я и ОН — точно нет. И вроде это уже катит на какие-то гарантии неразглашения, а тошно всё равно становится. Буквально каждый раз, когда про это думаю. Что же я за неуверенное в себе чмо? «Постараюсь пораньше». Обещает, а у меня появляются какие-то смутные подозрения. Вроде как сейчас почти десять. Какие уже «раньше»? «Это во сколько?» «До двух». Нет, ну если с точки зрения рассвета… То два, конечно, раньше одиннадцати. «Что-то случилось?» Спрашиваю, а сам надеюсь, что не напишет, что выгуливает очередную знакомую, или одна из бывших попросила помочь. Понимаю, почему задвигает меня из-за кого-то из них, и сам на это согласился, но… «Бабку в СНТ задушили. Я отпишусь, как всех местных алкашей проверю. Если будешь спать, поеду к себе». Перечитываю два раза и выдыхаю. По работе, значит. Это ладно. Это меня успокаивает. На полминуты, а после становится даже стыдно. «Я завтра выходной. Могу ждать хоть до пяти утра». Обещаю, и он тут же парирует: «У меня уже не встанет в пять утра». Шутник, блять. Закатываю глаза, и, пока придумываю саркастический ответ, добавляет: «Всё, пошёл. Напишу». Исчезает из сети, а я понимаю, что надо было отправлять его спать. Надо было настоять и сказать, что не открою ему. Чтобы отдохнул, а не торчал тут со мной, вместо того чтобы дрыхнуть. Блин, вот же тупица. И хочу написать вдогонку, и стрёмно. Он же пошёл. Там не до меня. А если напишу ближе к двенадцати или там в три, может подумать, что я к кому-то слился. Сразу надо было, а я дебил. Не догадался. И будет ли он есть, тоже не спросил. Но тут просто. Если реально в двенадцать явится, то будет. Если к пяти, то уже нет. Оставляю телефон в коридоре на толстовке, лежащей на низкой обувнице, и ухожу на инспекцию холодильника. Потом в комнату. Потом обратно к холодильнику. А потом злюсь на себя и решаю, что не буду ждать его под дверью. Сказал же, что напишет. Ну вот как напишет, так и… Включаю сериал из тех, что можно смотреть вполглаза, и всё равно не запутаешься, и не слежу за мелькающими в уголке экрана цифрами. Совсем. Настолько не слежу, что, кажется, они вообще не двигаются с места. Очень-очень медленно. Будто бы в одолжение. А потом как-то увлёкся, моргнул и, дёрнувшись, проснулся уже в полной темноте. И сначала было не врубился и хотел просто повернуться на бок и снова закрыть глаза, и почти уже улёгся, как вспомнил. И вскочил. Едва косяк не снёс, пытаясь побыстрее добраться до телефона, и… Ничего ещё. Хотя уже за два. И надо же, пока глаза тру и моргаю, так и не заблокировав телефон, появляется в сети. Коротко спрашивает: «Спишь?» — и когда отвечаю, выпадает из онлайна. Что же. Видимо, можно ждать. Успеваю умыться и налить себе чаю, для того чтобы проснуться, как уже барабанит в дверь. Впускаю его и, даже не посмотрев, пытаясь проскользнуть под руку, закрываю дверь. И ещё до того, как захлопнется, начинает меня лапать. Перехватывает за плечо и не даёт защёлкнуть замок. Как дурак, блин, нарочно мешается, и мне и нравится, и хочется спросить, ну нафига это. Можно же как нормальные. Сначала зайти, разуться, сказать «привет» и дать мне морально настроиться. На то, что ему вот правда это всё интересно, и он тут не из жалости. И я понимаю, что хер бы в три часа после рабочего дня-вечера-ночи ко мне потащился без сильной устойчивой мотивации, но… Но ругается на моё слишком сложное для глубокой ночи лицо и целует, прежде чем отпустить. Просто из врожденной вредности. Чтобы первое слово, как и последнее, и бла-бла-бла… А я за него цепляюсь как-то автоматически уже. У меня типа какая-то установка и внутренний тест. Если можно трогать, то всё нормально. — Гречка твоя есть, — шепчу вместо приветствия и так и остаюсь рядом, делая вид, что не хочу отскочить для того, чтобы не мешать ему разуться. — С курицей. Будешь? — Моя гречка? Переспрашивает, видно, уже не соображая, и я киваю, продолжая держаться за его рубашку. — Ну та, которую ты инвестировал в своё голодное будущее. Напоминаю, и он сначала лоб морщит, а потом хмыкает, наклоняясь настолько, что мне приходится прогнуться в спине, чтобы не стукнул. Он иногда так делает. Вроде взрослый, а иногда как дурак. — А тебя я, получается, инвестировал в своё счастливое будущее? — подмигивает, явно подкатывая, целует ещё и отстраняется. — Я в душ на две минуты. До сих пор бабка в носу стоит. Киваю, флегматично заключая, что гречка в пролёте, и предоставляя свою ванную и всё, что в ней есть, в его полное пользование. И мельком глянув на брошенную на обувницу чёрную сумку со всякими его важными ключами и документами, иду за ним. — Нашли, кто убил? Не знаю, зачем спрашиваю. Наверное, потому, что хочется верить в какое-то подобие справедливости. Что оно вообще есть. — Да в соседнем доме и нашли. Бытовуха. Отмахивается, явно не желая говорить о работе, и закрывает дверь. А я остаюсь в коридоре, не зная, свалить в комнату или оставаться тут. Или надо было вообще ломиться вместе с ним. Не знаю я, как там надо было. И пока размышляю, уже выходит. Реально две минуты не было, а не полтора часа, как он любит. Видимо, очень заебался за этот день. — Ты чего тут?.. Кажется, даже растерянный, а я только руками развожу. Я сам не знаю, чего я тут. — Жду. Ты утром назад? Мотает мокрыми волосами, и мне хочется, очень сильно хочется прочесать их пальцами. Помочь убрать назад. И страшно касаться первому. Мне так много страшно, что порой я думаю, что бросит меня именно из-за этого. Потому что мои заёбы и перестраховки уже его заебут. И тут вот важно не пропустить момент… — Где-то к одиннадцати, — прерывает мои начавшие отдавать лёгкой паникой размышления и, поправив обёрнутое вокруг бёдер моё, блин, полотенце, заявляет: — До одиннадцати собираюсь спать. Если тебе подходит, то пошли. Вещи свои, видимо, на стиралке бросил. Ну и пускай. Они ему тут и не нужны. Хватаюсь за его локоть и, прижавшись к мокрому боку, останавливаю, нажимая на плечо. Не думая, что это глупо. Думая, что надо сделать, если хочется. Даже посреди маленького тёмного коридора. И до мурашек просто, когда останавливается, не понимая пока, чего это я прицепился, оборачивается и сам меня обнимает. Той рукой, за которую я схватился. Не говорит, что мог бы подождать и дать ему пройти три метра. Не говорит, что это тупо: тесниться около обувницы, а просто притирает меня к стенке лопатками и целует опять. Нормально уже, не вскользь, не мельком, а медленно и… Просто хорошо. Мягко, осторожно и языком больше гладя, чем дразня. Просто потому, что я захотел. Мурашки от этого только крупнее. Мурашки бегают даже по моим щекам, когда всё-таки запускаю пальцы в его мокрые жестковатые волосы и сжимаю их. И так мне нравится это ощущение, так хорошо к нему прижиматься, несмотря на то, что тоже буду весь мокрый, что опять становится страшно. Что это всё мне не навсегда. Что может устать от меня, или я ему разонравлюсь. Что… Отстраняется и совершенно глупо касается губами кончика моего носа. Улыбается и, оттянув меня от стенки, проталкивает в комнату. Падает прямо так, с полотенцем, на мой разложенный диван и замирает, делая вид, что всё. Отрубился. А я выключаю комп, зачем-то поправляю лежащие на комоде вещи и думаю, что, наверное, тоже надо в душ, но цепко хватает за запястье, когда прохожу мимо, и не пускает. Всё так же не поднимая лица. Я тогда замираю на месте и, поморгав в темноте, остаюсь. Света и так не было, только монитор и светил. Раздеваюсь и с трудом высвобождаю придавленное им одеяло. И накрываю нас обоих. Обнимает поперёк пояса тут же, утыкается лицом в спину и будто действительно сразу спит. Вот так, только коснувшись головой подушки, и вырубился, забив на отсыревшее одеяло. А я глажу его пальцы на своём боку и понимаю, что нет. Что я не смогу первый. Даже если буду понимать, что он сам меня вот-вот бросит.